Минимальные санитарные меры Тысячи россиян и украинцев попали в тюрьму из-за войны. Многие — случайно и по инициативе спецслужб. Шура Буртин рассказывает, как две страны ищут предателей среди своих граждан

Полномасштабная российско-украинская война идет четыре года. Все это время обе страны борются не только с противником на линии фронта, но и с «внутренними врагами». В России это часто люди антивоенных взглядов, правозащитники, журналисты — и украинцы, захваченные на оккупированных территориях. В Украине — коллаборанты, настоящие и мнимые, а также те, кто, по мнению спецслужб, могут ими стать. И в России, и в Украине среди узников войны много случайных жертв. Журналист Шура Буртин изучил сотни приговоров из обеих стран и пришел к парадоксальному выводу. Несмотря на глубокие различия между Россией и Украиной, их спецслужбы решают свои задачи и действуют в условиях войны очень похоже — а именно «шьют дела» на «внутренних врагов», фабрикуют доказательства, устраивают провокации. «Медуза» публикует текст Буртина, включающий десятки свидетельств о том, как самые обычные россияне и украинцы оказались в тюрьме по воле спецслужб. Осторожно, в тексте есть мат.

От редакции. «Медуза» осуждает вторжение российских войск в Украину и продолжающуюся военную агрессию со стороны РФ. В этом тексте Шура Буртин высказывает свое отношение к описываемой проблеме. Мнение автора может не совпадать с позицией редакции. 

В июне 2025 года вернувшийся из плена украинец Андрей Переверзев показал журналистам шрам «Слава России», который ему выжгли на животе. Ранее фотограф The Guardian Миша Фридман, делавший репортаж в украинской «политической» колонии № 101, снял заключенного, осужденного за коллаборационизм, с выбитой на лбу наколкой «орк». Оба этих клейма ясно свидетельствует о положении тех, кто лишился свободы в России и Украине из-за большой войны.

Это далеко не только военнопленные, но и гражданские. И это не единичные случаи, их по несколько тысяч с каждой стороны. Но идеологические установки обычно не позволяют людям осознать это явление. 

Большинство западных медиа привыкли писать про политзэков путинской России; некоторые — гораздо меньше — рассказывали и про преследование неугодных в Украине. Однако они всегда рассматриваются отдельно, хотя подавляющее большинство людей оказались за решеткой именно после 24 февраля 2022 года. 

И на самом деле это не разные явления, а две части одного.

Многие из сидящих по «военным» статьям в России и Украине оказались в тюрьме в результате провокаций. Кто организовал провокацию — российские спецслужбы или украинские, — сразу не разберешь, поскольку они постоянно притворяются друг другом. 

Подросток переписывается с незнакомцем, который обещает ему деньги за фотку военной техники. Пацан отправляет фотку — и за ним приходят. Это типичная история по обе стороны фронта. С кем он переписывался? Правда с врагом, а своя спецслужба это отследила? Или врага не было, а была провокация родных гэбэшников, заинтересованных в выполнении плана по раскрываемости?

Осознав это, весной 2025 года я начал писать в западные медиа. Весь мир следил за тем, сколько израильских заложников томятся в плену у ХАМАС, — а тут стороны держат в застенках тысячи гражданских, многие подвергаются пыткам; не должен ли мир требовать их взаимного освобождения? Не должно ли именно это быть первым шагом к миру? 

Я хотел рассказать, что спецслужбы обеих стран, будучи наследницами КГБ, используют одни и те же методы. Что по большинству дел трудно даже угадать, о какой именно стране идет речь. «Да, прекрасная тема, — отвечали коллеги. — Сегодня же обсудим». Затем наступала тишина, а через неделю-другую мне отвечали, что идея, к сожалению, не пошла: «У нас и так слишком много текстов про Украину…», «Мы уже про это писали…».

Я написал в 30 (!) важнейших редакций — в Германии, Франции, Италии, Швейцарии, Великобритании, США.

Отчасти они говорили правду. Многие действительно писали и про русских политзэков, и про пленных гражданских, и про коллаборантов. Однако я-то хотел показать, что это взаимозависимые части одного процесса. Что все эти люди — узники войны — жертвы спецслужб, которых нужно освобождать, так же как пленных солдат. А это энтузиазма не вызвало.

Кульминацией был часовой спор с моим другом, корреспондентом «Шпигеля», в конце которого он сказал: «Мы не можем сравнивать Россию с Украиной…» Я видел, что в личном плане друг отлично понимает все, что я говорю. Но нет силы, которая бы заставила его редакторов озвучить этот тезис. 

С грустью я обнаружил, что имею дело с хорошо знакомой политической цензурой. Легенда ее такова: преследование неугодных в России — естественное следствие тоталитарного режима, в Украине — досадное недоразумение. Говорить об этом вместе нельзя, иначе можно перепутать добро со злом. 

Гражданские

В России узники войны делятся на две большие группы: украинцы и россияне. 

Некоторые заключенные — это украинцы, арестованные на оккупированных территориях. Захватывая города и села, российские военные сразу проводили «зачистки» и без разбора задерживали всех, кто когда-либо имел отношение к украинским силовым структурам. Прежде всего тех, кто участвовал в донбасской войне с 2014 года, но помимо них — действующих и бывших полицейских, сотрудников СБУ, даже военных пенсионеров. Одновременно были арестованы мэры, сохранявшие лояльность Украине, проукраинские активисты и вообще все, кто не понравился ФСБ. 

О том, как легко попадали в плен гражданские украинцы, рассказывала «Русская служба Би-би-си» (а также «Верстка», далее цитаты по «Би-би-си»): 

Иван Гончар до войны держал магазинчик одежды в Мариуполе. Во время боев за город они с матерью сперва прятались, а потом попытались выехать в Россию. Но на «фильтрации» (о том, как устроена эта процедура, можно прочитать здесь) его задержали. По словам Валентины Гончар, сына завели на допрос в кабинет на КПП. Валентина ждала Ивана четыре дня: сначала ей обещали, что Ивана вот-вот отпустят, а потом сказали, что выпустили его еще в первый день.

«Я села в этот автобус и поехала в лагерь для беженцев в Таганроге. В полиции надо мной начали издеваться: „Вы что, собираетесь писать заявление против пограничников? А мы что, будем расследовать это?“» Сначала в прокуратуре не подтверждали, что Иван въезжал на территорию РФ. Потом сказали, что его задержали в Таганроге за мат на остановке и скоро отпустят, но отказались говорить, где он. 

Несколько месяцев Валентина не знала, жив ли ее сын. «3 августа [2022-го] мне позвонил мой старший сын и сказал, что нашел в списках пленных нашего Ваньку. Он мне прислал этот список, там было написано: „Гончар Иван Витальевич, 12.02.1998, гражданский, плен“».

Естественно, оккупанты старались схватить всех, кто партизанил или пытался помогать ВСУ. Позже преследованием за «шпионаж» стали угрожать жителям, которые не хотели получать российские паспорта. Их автоматически подозревали в том, что они передают информацию ВСУ. За первые три года войны в одном только в Мелитополе, по данным украинских правозащитников из «Медийной инициативы за права людей» (МIПЛ), российские военные похитили 349 человек. 

«Человека похищают люди без опознавательных знаков, они ничего не объясняют родным. Человек просто пропадает. Про него „не знают“ ни в военных комендатурах, ни в прокуратуре, ни в полиции, ни в следственном комитете. Иногда местная полиция даже заводит дело о „пропаже“», — пишут журналисты международного проекта «Виктория».

Месяцы спустя выжившие обычно обнаруживаются в СИЗО на территории Донбасса или в России. Многих судят за шпионаж или даже госизмену (хотя они граждане Украины и всю жизнь там прожили). Вот что рассказывал украинский правозащитник Максим Буткевич, побывавший в плену: «Со мной сидел человек, у которого в приговоре было написано, что он „имел намерение сообщить СБУ местоположение МГБ [министерства госбезопасности] ЛНР в Луганске“. А это бывшее здание СБУ». 

Обычная схема: человека, подозреваемого в нелояльности, арестовывают, а потом вскрывают его телефон и придумывают, за что посадить. 

Людмила Колесникова жила в аннексированном Крыму, служила в российской полиции. Однако полномасштабное вторжение в Украину ее возмутило, и она эмигрировала в Ирландию. Позже ей пришлось вернуться в Крым к умирающей маме — и ее арестовали. Больше трех месяцев бывшие коллеги не понимали, в чем Людмилу обвинить, — но наконец, по ее словам, придумали госизмену за покупку двух украинских NFT-марок «Военный корабль», деньги от продажи которых якобы пошли на закупку дронов.

Ирина Навальная (однофамилица Алексея) в начале войны эвакуировалась из Мариуполя в неоккупированный регион, а позже вернулась, чтобы навестить бабушку — та отказалась выезжать, но постоянно жаловалась, как скучает по родным. Побыв с бабушкой месяц, девушка собралась обратно. И тут ее арестовали. Пытками Ирину заставили признаться в подготовке теракта — якобы она приехала, чтобы взорвать бомбу у здания администрации. Российское телевидение выпустило об этом репортаж: очевидно, что ради сюжета о «террористке Навальной» Ирина арестована и была. (В начале войны в Буче — вероятно, тоже просто за фамилию — убили Илью Навального, троюродного брата Алексея.)

Валентина Заярная, учительница из ДНР, приютила и выходила украинского военного, который смог выбраться из «Азовстали». Заярная относилась к нему как к сыну и не знала, что военный готовит диверсии. Она выполняла его просьбы, носила сумки (в которых, как оказалось, были элементы взрывных устройств) туда, куда он просил. Оба были арестованы — только военного обменяли, а Заярная получила 12 лет за терроризм. (Недавно 16 лет колонии получила и 51-летняя Юлия Мосяж из ЛНР, год прятавшая у себя двух солдат ВСУ.)

«На оккупированных территориях люди часто садятся за передачу расположения военных, — говорит российский правозащитный адвокат Евгений Смирнов. — Например, напишут, что в местном ДК расквартирована какая-то воинская часть или силы Росгвардии, или где-то установлен КПП. Там население в соцсетях уже лишнего не пишет, но часто бывает, что просто остановили человека на улице, отобрали телефон, что-то нашли. Или при „фильтрации“. Потом человек сидит неизвестно где, а дело возбуждают через год-полтора». 

Довольно много людей годами находятся в заключении без предъявленного обвинения и incommunicado (без связи с родными, адвокатами и внешним миром). Военные и прокуратура говорят, что они «задержаны за противодействие СВО», — хотя даже такой статьи в российском законодательстве нет. Иногда гражданских заложников приравнивают к военнопленным — также без какой-либо опоры на российские законы или на основании неопубликованного «постановления Комитета государственной обороны ДНР о пленных».

Например, в августе 2025-го жительницу Херсона Ирину Горобцову приговорили к десяти годам по делу о шпионаже. Во время оккупации Ирина волонтерила, возила жителям продукты и лекарства, писала посты в поддержку Украины — пока ее не похитили российские военные. Полтора года Горобцову держали неизвестно где, уголовное дело завели только в марте 2024-го.

Украинское издание «Граты» писало о гражданине Беларуси Геннадии Щербане (он сам бывший военный), который остался в оккупированном Гостомеле, чтобы ухаживать за раненой соседкой. В марте 2022-го российский военнослужащий увидел на улице, как Геннадий переписывается с женой. Хотя Щербань показал ему телефон — там было невинное стихотворение, — его забрали. Через год жена смогла выяснить, что он сидит в колонии в Мордовии без предъявления какого-либо обвинения. 

Адвокатов к Щербаню не пускают, посольство Беларуси его судьбой не занимается. Лишь через два года при помощи Международного Красного Креста жена получила официальное подтверждение, что Геннадий жив, и смогла передать ему письмо. «Я не понимаю вообще, за что его держат, — говорила Светлана Щербань, — именно за поддержку Украины. Другого объяснения у меня нет».

Одно из самых ужасных дел — история Леонида Попова из Мелитополя, парня с шизофренией, которого военные похищали трижды. Про него писали «Важные истории»: «Его мама говорила, что Леонид добрый и наивный как ребенок, легко попадает под чужое влияние и не понимает эмоции людей». 

В первый раз, после пыток током, ничего от него не добившись, его выпустили. Через год Леонида снова похитили, три месяца жестоко пытали в нелегальной тюрьме в здании автоинспекции и не кормили, пока он не стал умирать. Тогда его отправили в больницу, откуда он смог позвонить матери. Сотрудники СК сообщили отцу Леонида, что никакого дела на него нет и можно его забрать. Но, как только отец привез беднягу домой, его сразу же снова похитили военные. Позже он нашелся в донецком СИЗО с обвинением по статье о шпионаже.

«У нас был старик, — рассказывал Максим Буткевич, — пенсионер СБУ, он сидел без обвинения. А у него была деменция, он не понимал, где находится, все время говорил про своего котика. Судить его было невозможно, я думал, что его скоро выпустят, но нет, они просто возили его из тюрьмы в тюрьму». 

Как ни удивительно, в России остаются адвокаты, пытающиеся разыскать украинских incommunicado. Один из них рассказывал, что задержанные на территории самопровозглашенных ДНР и ЛНР обычно там и остаются, а вот с территорий, оккупированных после 24 февраля, людей чаще всего вывозят в СИЗО России. 

Петербургский адвокат Леонид Крикун (вынужден был уехать из РФ в конце первого года войны) добавлял: «С марта 2022-го мы с коллегами направили сотни запросов, жалоб и обращений о розыске пропавших украинцев, об обжаловании отказов в предоставлении информации. Мы писали в МВД, ФСБ, МО, ФСИН, УППЧ и так далее, но получили единичные ответы о нахождении этих лиц в России. При этом конкретное место содержания лишенного свободы адвокатам не сообщают. Только пишут, что эти лица задержаны „за противодействие СВО“. Все остальные обращения пересылают по инстанциям, нередко заходя на второй и третий круг». 

Правозащитники считают, что возбужденное уголовное дело можно считать почти удачей. «Если повезет, статус [задержанного за „противодействие СВО“] может трансформироваться в уголовное дело, это выводит человека из серой зоны. Тут уже есть хоть какие-то сроки, тут человека нельзя бесконечно долго держать в каком-то непонятном качестве, все же начинают работать какие-то гарантии, предусмотренные УПК», — говорит юрист и правозащитник Роман Киселев. 

В августе 2024-го близкие 14 гражданских украинцев (все они были задержаны именно «за противодействие СВО») с помощью российских адвокатов даже смогли подать в Тверской суд Москвы иск с требованием признать незаконным содержание под стражей их родственников. Разумеется, им отказали, а мотивировочную часть решения не выдали.

Таких узников много. Украинская (а за ней и западная) пресса приводит круглые, неизвестно откуда взявшиеся числа: 30 тысяч, 15 тысяч. Вероятно, эти оценки строятся на общем количестве заключенных на оккупированных территориях — их скопом записывают в гражданские пленные. Причем эти оценки произвольно меняются. На самом деле неизвестно, сколько из этих людей арестовано «за политику», а сколько просто за уголовные преступления.

Всерьез опираться можно или на информацию об уголовных делах, или на сообщения родственников. Украинский омбудсмен Дмитрий Лубинец говорил, что поименно ему известны 1808 пленных гражданских украинцев, а Координационный штаб по пленным сообщал о 2117 верифицированных гражданских. Насколько я понимаю, составлением этих списков, по заявлениям родственников пропавших, занимались правозащитники из «Медийной инициативы за права людей» и «Центр гражданских свобод» (ЦГС). К сожалению, они не опубликованы.

«Мемориал», анализируя уголовные дела в РФ, подсчитал, что в тюрьмах находятся 573 гражданских украинца. По всей видимости, те, кто есть в списке Координационного штаба, но не попал в список «Мемориала» (то есть не менее полутора тысяч человек), — это и есть заложники, удерживаемые даже без видимости законного обоснования.

Как в России пытают украинцев

«Нас превращали в затравленных животных» Как устроены тюрьмы, в которых российские спецслужбы держат мирных украинцев, захваченных на оккупированных территориях. Расследование «Медузы»

3 года назад

Как в России пытают украинцев

«Нас превращали в затравленных животных» Как устроены тюрьмы, в которых российские спецслужбы держат мирных украинцев, захваченных на оккупированных территориях. Расследование «Медузы»

3 года назад

Колобки

Узников войны, сидящих в тюрьмах Украины, обычно называют коллаборантами, в просторечии «колобками». Хотя далеко не все из них реально сотрудничали с Россией. Многие «колобки» — это жители оккупированных территорий, освобожденных ВСУ осенью 2022 года. 

Конечно, там хватало и настоящих коллаборантов, однако большинство из них ушло с российской армией. Те же, кого арестовала СБУ, не уехали, поскольку просто не считали себя предателями: судя по приговорам украинских судов, которые я анализировал (они есть в открытом доступе), настоящих коллаборантов среди них было меньшинство.

Ситуация везде была похожая: украинские мэры убегали или попадали в плен (а бывало, и кончали с собой). Российские военные находили кого-нибудь из замов или чиновников мэрии, не успевших выехать, и комбинацией угроз и обещаний вынуждали их возглавить город. Те, в свою очередь, начинали уговаривать сотрудников самых разных служб продолжить работу: «Ну, Петровна, работать некому, люди замерзают (болеют, без денег сидят и т. д.)…» Когда к городу подходили ВСУ, новые мэры убегали в Россию, а почтальоны, врачи и электрики оставались, вовсе не предполагая, что их будут судить. 

Людмила Сорока, сотрудница собеса из Лимана, получила пять лет за то, что возглавила управление соцзащиты и согласилась выдавать российские пенсии и зарплаты, а ее землячка Наталия Шабленко, — 11 лет за то, что руководила почтой. Валентину Ропало осудили на пять лет за работу начальником управления ЖКХ в Волчанске. Ольга Арсененко, диспетчер железной дороги в Херсоне, села на 11 лет за то, что согласилась возглавить предприятие и тем самым «помогла оккупантам в стратегически важной отрасли». За это же на 10 лет сел главный инженер участка ЖД в Лимане Вадим Белоусов (за свое двухмесячное предательство он успел получить семь тысяч рублей). Александр Коломийцев из Купянска получил 13 лет за то, что занял место убежавшего начальника элеватора. В Херсоне были арестованы Алена и Дмитрий Дубровские, хозяева фирмы, которая при оккупантах продолжила вывозить мусор. 

В сотрудничестве с оккупантами обвиняли руководителей предприятий «Херсонгорсвет», «Херсонский водоканал», «Херсонэлектротранс», «Херсонтеплоэнерго», «Херсонский городской автобусный парк» — вероятно, они должны были бросить работу и оставить город без света, тепла, воды и транспорта.

Сажали даже учителей и медиков. Например, Светлану Межерицкую из Херсона осудили на 10 лет с конфискацией за то, что она продолжила возглавлять управление охраны здоровья. Посадили замначальника скорой помощи Инессу Чамлай, которая предоставила машины скорой для перевозки раненых и отправки детей из города (российская сторона называет это «эвакуацией детей в РФ», украинские власти и международные правозащитники — похищением).

Виктор Кириллов и Виктор Козодой сели на 12 лет за то, что работали водителями в полиции Херсона. Денис Резниченко получил столько же за то, что остался работать ночным сторожем в здании, куда на два месяца заехала оккупационная полиция Изюма. Олег Калайда сел на 14 лет, а Ярослав Забашта — на 12 лет — за работу в этой самой полиции. Никто из них не обвинялся в каких-то карательных действиях — лишь в самом факте службы в полиции. 

Про Забашту СБУ публично сообщала: «Коллаборант помогал рашистам фабриковать дела против участников сопротивления в регионе — сливал оккупантам адреса оставшихся в городе украинских патриотов. После чего людей увозили в российские застенки. Когда Изюм был освобожден, предатель пытался „залечь на дно“. Однако ему это не удалось. СБУ разоблачила коллаборанта и задержала». 

Но в деле ничего этого нет: Забашта обвиняется лишь в том, что два месяца работал в полиции. Зато там есть другие житейские детали: Ярослав с семьей пытался выехать из Изюма, но не смог, поскольку военные, отступая, взорвали мост. Работать его заставили силой: российские военные задержали их с другом во время комендантского часа, связали руки скотчем, завязали глаза, продержали сутки «на подвале», а потом сообщили, что выйти они смогут, только если пойдут работать в полицию. 

Также в деле есть показания свидетеля обвинения, сообщившего, что в течение девяти месяцев в Харьковском СИЗО его регулярно били «неизвестные, на лице которых были одеты маски, с целью предоставления неправдивых показаний».

По данным анализа верховного комиссара по правам человека ООН (.pdf), оставшиеся работать при россиянах (в том числе те, кто занял новые должности) составляют 73% коллаборантов, осужденных с июня по ноябрь 2025 года. Согласно Женевским конвенциям, оккупирующая сторона может заставлять местных жителей работать (но не участвовать в военных действиях) — предполагается, что преследовать за такую работу потом не будут.

Статья украинского УК о коллаборационизме требует наказания исключительно для тех, кто добровольно сотрудничал с россиянами. Однако (как и в России) украинские суды сажают людей, не обращая никакого внимания на мотивы и обстоятельства. Да и неясно, как можно определить степень «добровольности» в условиях оккупации. Оправдательных приговоров по таким статьям в Украине практически нет (0,05%): суды (как и в России) автоматически соглашаются со спецслужбами.

Впрочем, чтобы получить срок, не нужно было даже занимать должность. Валентина Ткач и Татьяна Потапенко из Лимана получили по пять лет за то, что распределяли гуманитарную помощь. До большой войны они были «уличными», то есть старшими по улице, — волонтерками, которые занимались благоустройством микрорайона. 

«Старики не получали гуманитарку, которая раздавалась только в центре. Россияне ставили машину, и там было столпотворение. Те люди, которые близко живут, — те там. А старики с окраин, которым трудно ходить, инвалиды — те нет… Потом ко мне обращались, что делать с неразорвавшимися боеприпасами, со строительным мусором. Дома же развалены: вокруг стекло, шифер, кирпич… Спрашивали: где хоронить людей, где брать гробы. Обо всем людском, жизненном», — рассказывала Потапенко.

После освобождения Лимана их арестовали и судили. По версии прокуратуры, они «обеспечили жизнедеятельность оккупационной власти, помогая людям». (В феврале 2026-го на «Суспільном» начал выходить подкаст «Мимо волi» о деле лиманских «уличных» — редкая попытка подробно и беспристрастно разобраться в «коллаборантском» деле.)

Так же осудили волонтеров Александра Мельника и Анатолия Мируту из Киевской области. Мельник помогал назначенному россиянам старосте раздавать гуманитарку и участвовал в эвакуации людей. Мирута организовал для односельчан бомбоубежище в подвале местного кафе, привозил туда продукты, получал у российских военных разрешение на пересечение блокпостов, чтобы возить больных в клинику (или тела — на кладбище). Мельнику дали семь лет с конфискацией, Мируте — 10.

Анатолий Сик из села Перемога, пользуясь тем, что у него есть российское гражданство, — и подружившись с солдатами, — забирал и хоронил тела убитых местных жителей. В обвинении говорится, что Сика видели едущим на БТР в компании оккупантов. Мужчина не отрицал, что выпивал с военными и снабжал их табаком. Соседи, кроме того, считали, что «Толик» показал солдатам дом местного полицейского (к счастью, того уже не было в селе). За это Анатолий сел на 15 лет.

Общественность об этих делах часто имеет превратное представление, поскольку почти все СМИ выпускают материалы на основе пресс-релизов, которые СБУ (как в России — ФСБ и Следственный комитет) выпускает после ареста «коллаборанта».

Просматривая сотни новостей с обеих сторон, я везде вижу одинаковые фото и видео: перепуганный человек с заблюренным лицом сидит на полу, над ним — огромные спецназовцы. Кажется, ради этих фото все и делается.

Так, год назад СБУ сообщала об аресте пяти активистов «Рабочего фронта Украины», в основном студентов, из Киева, Днепра, Одессы, Полтавы и Харькова. Согласно пресс-службе ведомства, те утверждали, что в Украине идет «шовинистическая промывка мозгов» и что война не в интересах простых граждан, расклеивали листовки, в которых убеждали женщин не пускать мужей на фронт, а военных — объединяться в «солдатские комитеты» для отказа от участия в боевых действиях. СБУ сообщала, что организация финансируется Россией. Поверить в это сложно, ведь РФУ считает, что и Россия, и Запад — империалисты, воюющие за влияние на территории Украины.

Коммунисты и еще 12 левых партий после начала войны были запрещены в Украине как пророссийские. Мелкие организации, не попавшие под запрет, находятся на полулегальном положении. 

Богдан Сыротюк, молодой троцкист из Николаевской области, оказался в СИЗО в апреле 2024 года, после того как опубликовал статью «10 лет ультраправому перевороту в Киеве». Богдана арестовали по подозрению в госизмене, СБУ сообщила, что «зафиксировала общение Сыротюка с представителями иностранной организации — World Socialist Web Site и другими неустановленными представителями страны-агрессора (РФ)». На деле сайт принадлежит американской троцкистской «Партии социалистического равенства», но СБУ обвиняет в работе на Россию всех, кто ей понравился.

Арестовывают и священников — в рамках кампании против Украинской православной церкви. УПЦ, раньше подчинявшаяся Московской патриархии, осудила вторжение и заявила о разрыве с Москвой. Однако власти запретили УПЦ, лишили гражданства ее главу митрополита Онуфрия и требуют от клириков подчиниться лояльной Православной церкви Украины (ПЦУ). Это вызвало множество конфликтов и «рейдерских захватов» храмов по всей стране. Недавно СБУ отчиталась, что за время войны «предъявила более 3800 обвинений в госизмене. Среди фигурантов — агенты ФСБ в рясах, по которым расследуют более 180 уголовных производств».

В марте 2024-го по обвинению в госизмене арестовали отца Сергия (Чертилина). СБУ заявила, что «Союз православных журналистов», участником которого был священник, — это «агентурная сеть ФСБ, которая разгоняла прокремлевские нарративы и провокационные сообщения». 

До войны отец Сергий служил в Геническе. Российскую агрессию он внятно осудил, в оккупации службы продолжал вести по-украински. «Однажды ко мне подошел мужчина, которого я часто видел на улицах. Он назвал мою фамилию и спокойно сказал, что, так как моя жена отказалась работать в школе по российской программе (она учительница украинского языка и литературы), нам лучше уехать», — рассказывал отец Сергий. 

Чертилин уехал в Киев, помогал военным, собирал деньги на машины медэвакуации. Но одновременно критиковал власти за выселение УПЦ из Киево-Печерской лавры, был частым участником «молитвенных стояний» под лаврой. Хотя священник и заявлял о своей проукраинской позиции, СБУ назвала его «координатором сети», который «отвечал за распространение материалов, в которых подстрекали к межконфессиональной розни и оправдывали агрессивную войну против Украины». 

В апреле 2024-го арестован митрополит УПЦ и настоятель Святогорской лавры Арсений. Его заподозрили в «распространении информации о расположении ВСУ». Поводом стала церковная служба, на которой священник обвинил сотрудников СБУ в том, что те не пускают паломников через блокпосты: «Сегодня три поста в Татьяновке стоят! Один на горе у Артема, здесь пост снизу и на конце Татьяновки, при въезде в монастырь. Стоят, проверяют паспорта, фотографируют людей, записывают номер паспорта, электронные адреса, номера мобильных телефонов у каждого записывают». По версии следствия, таким образом митрополит «пытался завуалированно слить агрессору места дислокации украинских блокпостов».

Оба священника по-прежнему под следствием. Их коллега отец Николай (Хлань) из Хмельницкой области в декабре 2024-го получил четыре года тюрьмы за «посягание на территориальную целостность Украины, коммунистическую пропаганду и разжигание религиозной розни». Перед тем Хланю поступило предложение о переходе в ПЦУ, но он отказался. Часть его прихода стремилась перейти в лояльную властям церковь, однако священник не захотел отдать ключи от храма старосте, которая собиралась передать их ПЦУ. 

Поводом для задержания стали посты отца Николая типа: «Зеленский, чертенок, ты доволен?! Минских соглашений, подписанных Киевом, больше нет. Тебя же по-хорошему просили, по-человечески. Два с половиной года Россия ждала. Хотел вернуть Донбасс на своих условиях, теперь получай: не вернешь его никогда!» 

Высказыванием, разжигающим религиозную ненависть, суд посчитал изображение человека в рясе на фоне кладбища с украинскими флагами. Это известная в интернете антивоенная картинка, иллюстрирующая масштабы жертв. После суда отец Николай не поехал в колонию, а непонятным образом оказался на фронте, где вскоре погиб.

Идейные

Для огромного количества россиян нападение на Украину стало личной трагедией. Тысячи людей протестовали и были арестованы. 

Некоторые расплатились жизнью. Волонтера Александра Демиденко, вывозившего людей с оккупированных территорий, убили (или довели до самоубийства) в белгородском СИЗО. Пианист Павел Кушнир, арестованный за антивоенные высказывания, умер в тюрьме от голодовки и побоев. 20-летний срочник из Коми Сережа Гридин повесился на ремне в части, чтобы не идти воевать: «Я не желаю подчиняться людям, не внушающим ничего, кроме страха и отвращения. Поэтому я решил умереть здесь, на родной земле, без чужой крови на руках». Бард Вадим Стройкин выбросился из окна, когда его пришли задерживать за донаты украинской армии. Анархист Роман Шведов повесился в камере после того, как его приговорили к 16 годам за символический поджог районной администрации. А Владимир Сергеев и Антон Жучков из Омска получили по восемь и 10 лет тюрьмы за то, что пытались покончить с собой на антивоенной акции в марте 2022-го.

Новости о российских узниках войны появляются постоянно.

В мае 2025-го студент из Волгограда Андрей Глухов — у него ДЦП — был приговорен к 12 годам строгого режима за то, что дважды перевел по полторы тысячи рублей в Украину: он хотел поддержать знакомого, который собирал подписи, «чтобы ускорить переговоры» об окончании войны.

В декабре 2025-го три года тюрьмы получил антрополог Александр Нестеренко — за две песни группы «Воплі Відоплясова» в его плейлисте во «ВКонтакте». В деле следователи наврали, что еще там была песня «Батько наш — Бандера, Україна — мати». 

В январе 2026-го к пяти с половиной годам приговорили инвалида-колясочника Александра Кричевского из Ижевска. За комментарий: «Тьму мы уничтожим только вместе, когда поймем, что враг у нас один — путин и его фээсбэшная клика… И вам, и нам надо уничтожить этого врага, дабы жить далее мирными соседями». Когда мужчину арестовали, его пожилую мать отправили в дом престарелых, где та умерла через месяц.

В том же месяце в Выборге был арестован 61-летний Олег Мампория. Дело завели после заявления соседа: Мампория сорвал с его машины букву Z. Как сказано в деле, в ссоре Мампория говорил: «ФИО1 — мудак, я его не выбирал».

Константин Ледков, библиотекарь из Ненецкого автономного округа, написал «Нет войне!» на стене своего сарая, а также опубликовал во «ВКонтакте» скриншот поиска по запросу «фашист с нацистской повязкой», выдавший фото певца Шамана с повязкой в виде триколора. За это Ледкова обвинили в «дискредитации российской армии», демонстрации нацистской символики и «публичных призывах к осуществлению деятельности, направленной против безопасности Российской Федерации». Затем двое односельчан дали показания, что Ледков выкрикивал в местном баре «Слава Украине!».

Сам библиотекарь описывал ситуацию так: «Спросили, почему я за Украину и какой я национальности, я ответил, что я коренной ненец. Сказал, что я не поддерживаю войну». Когда библиотекарь вышел из бара и стал заводить снегоход, к нему подошли два оленевода и начали его бить, спрашивая: «Будешь еще что-то писать в интернете?» Ледкова уволили из библиотеки за то, что «он получает какие-то деньги с Запада и выполняет заказ Навального», и арестовали. Суд приговорил его к 5,5 года тюрьмы.

Москвич Юрий Коховец сел за то, что в июле 2022 года поучаствовал в уличном опросе «Радио Свободы». На вопрос журналиста о войне он ответил: «Это наше правительство развязало, Путин и его гоп-компания. Правительство говорит, что оно хочет с националистами бороться, но бомбит торговые центры. В Буче мирных жителей наши военные расстреливали вообще без причин». Через год Коховца арестовали и посадили на пять лет.

Егор Балазейкин, 16-летний школьник из Петербурга, кинул в стену военкомата коктейль Молотова (тот не загорелся). Причиной стала гибель на войне его дяди: «Если бы я этого не сделал, я бы тогда, наверное, повесился, потому что я с этой тяжестью в душе ходить не могу, видя, сколько людей гибнет». Его приговорили к шести годам.

Михаил Симонов, 64-летний проводник РЖД из Воронежа, был арестован за два поста во «ВКонтакте»: «Убивая детей и женщин, по Первому каналу поем мы песни. Мы, Россия, стали безбожниками. Прости нас, Господи!» и «Российские летчики бомбят детей» — под фотографией разрушенного мариупольского театра. Симонов был осужден на 6,5 года.

Бывший полицейский из Петербурга Константин Подошвелев получил 14 лет за два антивоенных граффити. Он написал «Университет за убийц» на стене Политеха и «РПЦ за убийц» — на стенах храма Покрова на Гжатской. Следствие утверждало, что сделал он это по заданию легиона «Свобода России» (ЛСР). Показания против бывшего полицейского дала его жена, которой угрожали арестом, отправкой сына в детдом и тем, что с ним расправятся «вагнеровцы или кавказцы» (в суде она отказалась от этих показаний). Адвокат говорил, что никаких доказательств контактов Подошвелева с легионом в деле нет (и было бы удивительно, если бы ЛСР планировал такие вегетарианские диверсии).

Парикмахершу из Петербурга Анну Александрову посадили на пять лет за перепост видео из Z-канала, где российские военные отрезают голову украинскому пленному. Донос на нее написала соседка по даче, которой Александрова не разрешала использовать общественный участок земли. Соседка заявила, что Анна — «человек с двойными стандартами», который настроен «против страны и президента», что она посадит ее в тюрьму и заберет ее кроликов. Так и вышло.

Анну Бажутову из Москвы арестовали после того, как она зачитала во время стрима историю о девушке из Бучи, которую неделю насиловал российский военный, а после убил ее мать. Бажутова (явно на эмоциях) назвала русских «уебками», которых «надо всех на хуй поубивать за такую хуйню». За это ее осудили на пять лет.

Молодые московские поэты Дайнеко, Камардин и Штовба сели за участие в «антимобилизационных» «Маяковских чтениях». Камардин тогда прочел у памятника свое стихотворение:

• Убей меня, ополченец!
• Ствол тебе купят менты из бюджетных денег.
• Убей меня, ополченец!
• Стань десницей карающей.
• Я же не человек! Дерьмо течет в моих венах!
• Убей меня, ополченец!
• Будь бичом Божьим!
• Ведь я не патриот, а может просто не вышел рожей…

Под конец Камардин на свою беду выкрикнул: «Слава Киевской Руси! Новороссия — соси!» На следующий день к нему домой с криками «На пол! На пол!» ворвался спецназ МВД и всех, кто там был, избил. Камардина изнасиловали гантельным грифом, сняли это на видео и показали его девушке. Самой ей в соседней комнате угрожали групповым изнасилованием. У нее вырывали волосы и на суперклей приклеили к лицу стикеры. Силовики разгромили и ограбили квартиру, а затем поставили Камардина на колени с закованными за спиной руками и заставили на камеру «извиняться перед русским многонациональным народом».

Российский адвокат Евгений Смирнов объясняет: «[Сейчас] огромное количество дел по оправданию терроризма. Люди в маленьких чатиках обсуждают какой-то прилет дрона или убийство. Вот в Москве взорвали генерала, событие облетело все новостные каналы, сотни тысяч людей его так или иначе обсуждали. Наверняка по результатам этих обсуждений будет заведено пара десятков дел. Кто-то напишет: „Ну а что вы хотели, он же участник войны, на войне такое происходит“ — от пяти до семи лет лишения свободы. Потому что оправдание терроризма — это любое нейтральное и положительное обсуждение теракта, а как теракт у нас квалифицируется любой прилет дрона или ракеты. 

Работа ФСБ в том, чтобы инфильтровываться в чаты, иногда создавать их и находить молодых людей, которые будут поднимать в чатах такие темы. Берут парня или девушку на каком-то неприятном преступлении — наркотики или то же оправдание терроризма, экстремистское высказывание. Жестко принимают, пугают сильно, могут побить и — или ты идешь в тюрьму и мы тебя проводим через пытки, или ты будешь работать на нас. А работа и заключается в поиске людей и провокациях. Я общался с несколькими такими людьми. 

Сейчас почти все дела возбуждаются исключительно по каким-то виртуальным событиям. Чаще всего жертвами являются те, кто достаточно юн и просто в силу небольшого жизненного опыта не может понять реальность рисков. И пожилые люди, кто не следит за новостями и склонен доверять окружающим».

При помощи множества таких дел государство быстро научило население сдерживать эмоции.

Борьба за свободу

«Мы не потеряли голос и не исчезли». 11 российских политзаключенных опубликовали открытое письмо мировым лидерам Они призвали немедленно освободить больных осужденных и провести между Россией и Украиной обмен «всех на всех»

10 месяцев назад

Борьба за свободу

«Мы не потеряли голос и не исчезли». 11 российских политзаключенных опубликовали открытое письмо мировым лидерам Они призвали немедленно освободить больных осужденных и провести между Россией и Украиной обмен «всех на всех»

10 месяцев назад

Наивные

Еще одна группа российских узников войны оказалась за решеткой в результате провокаций ФСБ. В конце 2025 года «Мемориал» выпустил доклад с анализом 33 таких уголовных дел. Один из самых известных примеров — дело 18-летней Валерии Зотовой из Ярославля. 

Как обычно бывает, спецслужбы обратили на нее внимание из-за высказываний в оппозиционных чатах (правда, в данном случае не самой Валерии, а ее мамы). Затем у Валерии завязалась переписка в вотсапе с собеседником, в профиле которого был указан украинский номер. Он «представился Андреем, сотрудником СБУ из Киева». То, что происходило дальше, мемориальцы описывают так:

Издание «Люди Байкала» писало о похожей ситуации с 15-летним школьником из Тобольска, сыном участника российского вторжения. Мальчик жил вместе с мамой и отчимом, писал в соцсетях о своем несогласии с войной. С ним связались неизвестные и предложили вознаграждение за поджог военкомата. Вечером 23 февраля 2023-го школьник взял коктейль Молотова, зажигалку и пошел в сторону военкомата; по дороге его задержали. 

Но любимый трюк спецслужб — убедить человека прислать им фото или координаты какого-нибудь объекта.

Провокацию часто выдают сами формулировки в деле. Например, фраза «инициативно установил контакт с представителями спецслужб Украины», скорее всего, означает именно то, что тут не было ни украинцев, ни личной инициативы. 

«70–80% дел по госизмене и терроризму лично я отношу к провокации, — говорит адвокат из „Первого отдела“ Евгений Смирнов, специализирующийся на таких делах. — Это недвусмысленно понятно из материалов, когда у ФСБ вдруг оказываются все переписки, когда они с первой секунды знают, куда человек пойдет, где сделает фотографии. Он забирает под наружным наблюдением какие-то свертки с элементами взрывчатки или денежными средствами. Но при этом представителей спецслужб Украины, которые якобы подбросили эти свертки, никто не замечает и поймать их не могут».

По словам Смирнова, в некоторых регионах силовики идут дальше и прямо пишут, что во время «мониторинга сети интернет» нашли человека, который был подписан на «антироссийские» ресурсы и оставлял оппозиционные комментарии. В рамках «оперативного эксперимента» ему предложили совершить преступление, он согласился. 

Недавно ФСБ даже провела такой эксперимент (прямо запрещенный законом) публично.

«Иногда они [оперативники] представляются сотрудниками украинских спецслужб, — продолжает юрист. — Или просто выступают как такие же люди, у которых общие взгляды. Вступают в переписку, знакомятся, начинают дружить, а потом задают вопросы: „Знаешь ли легион Свобода России, РДК, они делают такие классные вещи, тебе нравится такое?“ — „Да, нравится“. — „Хотел бы их как-то поддержать? Надо им как-то помогать в России“. Это делается, чтобы вменить сразу несколько составов за одно деяние. Условно говоря, если перевести деньги в какой-то фонд, который поддерживает Украину, это госизмена. А если в легион, то и госизмена, и финансирование терроризма — как бы две раскрытых статьи. 

Некоторые люди — их мало, но встречаются — начинают догадываться, что это российские спецслужбы, и начинают с ними играть, шутить. Все это заканчивается очень печально…»

Иногда ФСБ задействует живых агентов — вроде «Карины», — которые провоцируют жертву на преступление. 

«Медиазона» писала о Валере Зайцеве, 14-летнем школьнике из Хабаровского края, осужденном за терроризм. Валера наоткрывал несколько профилей в ВК. 

В основу обвинения легли показания засекреченного свидетеля, который снимал это видео, а также привез бензин и объяснил, как все сделать. Адвокат по назначению посоветовал бабушке Валеры не спорить со следствием — и подросток получил всего 4,5 года тюрьмы.

«Вообще, в первые дни, когда он туда попал, — рассказывает бабушка Валеры, — он не мог понять и мне говорил: „Баба, а за что я сижу? Здесь убийцы, какой-то наркоман, воры, драки… А я почему сижу?“ А я говорю: „А ты сидишь, потому что ты куда пошел? Ты против кого пошел, блин, а?“»

Киевлянка Кристина Любашенко после начала войны получила убежище в Швейцарии. Там она познакомилась с неким Виталием Юрченко (гражданином Беларуси, которого обвиняли в связях с наркомафией). Он сначала помогал Кристине с ремонтом квартиры, а потом уговорил ее поехать в Москву и провести там «мирную акцию против войны»: запустить в небо желто-синие шарики с прицепленным бело-сине-белым флагом. 

Знакомый оплатил девушке билеты, снял квартиру, давал четкие инструкции, контролировал ее перемещения. Когда Любашенко начала сомневаться, мужчина принялся угрожать, что сообщит в органы опеки — и ее дочерей в Швейцарии якобы заберут в детский дом. 

Как только Кристина выпустила шарики на Воробьевых горах, ее арестовали. Суд приговорил девушку к 12 годам тюрьмы за терроризм (бело-сине-белое полотно силовики считают знаменем легиона «Свобода России»). Не факт, что Юрченко прямо работал на российские спецслужбы, но очевидно, что он «скормил» им Кристину.

24-летняя Полина Евтушенко из Тольятти писала антивоенные посты на украинском языке и выложила ссылку на бот «Хочу жить», принимавший заявки от желающих сдаться в плен российских солдат. После этого с ней познакомился парень, который якобы раздумывал вступить в легион «Свобода России»; они начали встречаться. Хотя Полина идею не поддержала, записи их бесед оказалось достаточно, чтобы девушку арестовали. Теперь ей грозит 22 года тюрьмы за госизмену и оправдание терроризма. Позже оказалось, что молодой человек был судим за кражи и замечен в акциях провластных провокаторов из НОД.

17-летний школьник Гагик Григорян из Курска переписывался с неизвестными, которых он считал представителями украинской разведки. Они попросили его установить видеокамеру возле дома военного летчика. Одновременно с Гагиком познакомилась некая девушка. 

Вот что рассказала журналистам Ирина Турбина, мама политзаключенного Арсения Турбина, с которым Гагик оказался в одной камере: 

Однако, когда Гагика попросили достать из тайника взрывное устройство, он отказался, и это, очевидно, совершенно не вписывалось в сценарий.

«Гагик должен был поехать в какое-то место, где якобы находилось взрывное устройство, — рассказывает Ирина. — Гагик не поехал, он пошел в школу, и, когда в тот день он возвращался домой, в ста метрах до дома остановилась машина, вышли люди в гражданской одежде, закинули его в багажник. Это все делалось с абсолютным ребенком. Потом они его вынули, подсоединили взрывное устройство к ноге: мы и тебя взорвем, и убьем твою семью — у Гагика еще есть младший брат и сестра, двойняшки, в четвертом классе, — сейчас будешь делать, как мы тебе скажем. И сказали ему вызвать такси, ехать на то место, где был муляж взрывного устройства, и все это снималось, якобы Гагика задержали на месте».

Суд прошел в закрытом режиме. Приговор по четырем особо тяжким статьям уместился на 10 страницах, Гагик получил семь лет.

Читайте также

«Пойду в суд с гордо поднятой головой. Я на их рожи плюю» 20-летней Валерии Зотовой дали шесть лет за попытку поджога администрации. А ее мать Светлану будут судить за «призывы к терроризму». Вот что она рассказывает

3 года назад

Читайте также

«Пойду в суд с гордо поднятой головой. Я на их рожи плюю» 20-летней Валерии Зотовой дали шесть лет за попытку поджога администрации. А ее мать Светлану будут судить за «призывы к терроризму». Вот что она рассказывает

3 года назад

Непуганые

После начала войны украинцы, как и россияне, тоже сплошь и рядом получали сроки за лайки в соцсетях, телефонные звонки, разговоры на общей кухне. Детская писательница Ванда Покорная с Западной Украины получила пять лет за два поста в фейсбуке. Она писала, что «Украина расплачивается за то, что, не имея вооружения на уровне России, позволила себе русофобию» и «украинцы сами виноваты в происходящем на их земле беспорядке». Хотя Покорная — уже после Бучи — возмутилась российской агрессией, ее осудили за ее оправдание.

Одесский протоиерей Иоанн Павличенко сел на пять лет за телефонные разговоры — СБУ, вероятно, установила жучок у него в машине. В разговорах батюшки видна и пророссийская позиция, и оправдание агрессии, и неприятный лексикон. Но это его частные телефонные звонки:

Евгений Железко из Львова сел за разговоры с приятелем, который сам записал их и донес в СБУ. Железко говорил: «Буча — это такой же фейк, как и все твои остальные…» и все в таком роде. Получил два года (буквально ничего по сравнению с российскими сроками за такое).

А вот профессор из Николаева Сергей Шубин сел на 15 лет, но это потребовало некоторых усилий. Внимание спецслужб он, вероятно, привлек высказываниями на лекциях и постами с запрещенной в Украине символикой — георгиевской ленточкой, звездой, серпом и молотом, а также лозунгом «Мой родной язык — русский!».

В мае 2022-го с ним связался неизвестный, которого следствие называет «подполковником российской армии», и попросил профессора написать концепцию создания «Николаевской народной республики». Шубин признает, что написал и отправил этот документ, поскольку он против украинской власти и выступает за присоединение региона к России. 

Заодно «подполковник», чтобы два раза не садиться, якобы попросил профессора передать ему координаты мест дислокации ВСУ в городе. Эту часть обвинения Шубин отрицает. Он сообщил суду, что не писал сообщений, которые фигурируют в деле. По его словам, в тот день у него дома сломался интернет, и к нему пришел мастер, который починил интернет и компьютер — но даже не взял денег. Возможно, он и помог посадить профессора за его не слишком оригинальные идеи.

Людмила Кисляк из Сумской области лайкнула в «Одноклассниках» изображение известной старушки с советским флагом и надписью: «Русская бабушка с флагом теперь на шевронах наших бойцов в Мариуполе». Соцсеть устроена так, что автоматически публикует на странице человека пост, который он лайкнул, — а это уже распространение информации и статья, но легкая.

После этого, в феврале 2023 года, Людмиле начал писать неизвестный мужчина. Судя по материалам дела, СБУ сразу получила разрешение суда на «негласные следственные действия» и стала следить за частной перепиской Кисляк. Через пару недель этот мужчина принялся просить Людмилу рассказать ему о расположении сил ВСУ в ее селе — что она и делала, пока ее не арестовали (села на шесть лет). Вроде бы все ясно — кроме одного: почему СБУ решила следить за перепиской никому не известной женщины еще до того, как та стала передавать кому-то данные о военных? 

Скорее всего, Людмиле писали непосредственно из СБУ. Схема в большинстве таких дел одинаковая: человек постит что-нибудь нелояльное или лайкает пророссийские посты — с ним в соцсетях связывается человек и разводит его на разговор про обстановку в городе. Если судить по интервью украинского пропагандиста Владимира Золкина с «коллаборантами», примерно треть осужденных — жертвы таких однотипных провокаций.

Легенда зависит от объекта. Порой агент притворяется блогером или журналистом. В других случаях, если ясна пророссийская позиция объекта, — сотрудником ФСБ или «представителем Минобороны РФ». Для будущего дела это самый выгодный вариант. В этом случае в аккаунте значится номер, начинающийся на +7 (точно так же «сотрудники СБУ» в России аккуратно используют украинские +380). Иногда жертвы разработки открывают душу таким странным собеседникам, как «представитель [главы ДНР Дениса] Пушилина» или «представитель ЛДПР». 

В любом случае задача в том, чтобы объект сообщил какие-нибудь сведения о дислокации или передвижениях военных. Еще лучше, если пришлет какие-нибудь фотографии. Но это не критично: агент может просто спросить: «А нашу школу тоже вояки заняли?» Достаточно ответить «наверное» — и в деле окажется эта школа с конкретной геолокацией. Обычно человека тут же жестко задерживают и склоняют к признанию, обещая, что после суда «поедешь на обмен». 

В своих запросах «русские разведчики» очень гибки: просят сфотографировать им «какой-нибудь объект инфраструктуры», скажем, пешеходный мост над железнодорожными путями. И почти никогда нет ущерба, ничего в эти места потом не прилетает. Ну а если где-то рядом прилетит, то это джекпот, жертва получает пятнашку.

Многие жертвы провокаций глубоко аполитичны. Они живут частной жизнью и искренне не представляют, что что-то связанное с политикой может их коснуться, — на том и горят. И ФСБ, и СБУ питают слабость к алкашам, безработным и ранее судимым. 

Почтальонше Анне Букиной из Краматорска написал некий Максим с российским номером в профиле, немножко пофлиртовал и спросил, знает ли она, где в городе стоят военные. Как раз в тот день ее новая соседка и собутыльница Лида, ранее судимая за фальшивомонетничество и не скрывавшая резко пророссийских взглядов, сказала ей, что в одном из мест города видела много солдат, — и Анна назвала «Максиму» это место. На его уточняющие вопросы она отвечать отказалась, испугавшись. Тем не менее ее сразу арестовали, она получила пять лет тюрьмы. Лида проходила свидетельницей по делу.

«Я ни за тех, ни за тех, я и там не против, и там не против, — рассказывает Анна Зверева из Покровска. — Я даже маму спрашивала: мама, а из-за чего война? Я далекая от этого. Донецкая и Луганская области изначально были Россией, чи шо, и он [Путин] хочет забрать свои территории, люди так говорили, а я никогда не погружалась, а теперь сижу за дурость».

Незадолго до войны Анне написал некий Олег и предложил подработать — сфотографировать несколько мест в городе. Незнакомые люди Анне отродясь не писали, поэтому она была уверена, что Олег местный. Вместе с гражданским мужем Станиславом Бучинским они стали ходить по городу и снимать: поликлинику, собес, пешеходный мост через железнодорожные пути, аэродром, вокзал, электростанцию («Пишет: сфоткай дырки в заборе — ну я сфоткала»). В деле поликлиника обернется военным госпиталем, все остальное — объектами критической инфраструктуры. Через несколько месяцев обоих арестовали и осудили на пять и шесть с половиной лет. 

По версии следствия, Олег был российским агентом, а Зверева с Бучинским шпионили, «действуя умышленно, по идеологическим и корыстным мотивам, по предварительному сговору группой лиц, с осознанием того, что указанные сведения могут быть использованы для совершения действий, направленных на изменение границ территории или государственной границы Украины».

Оплату таинственный Олег оставлял в сигаретных пачках во дворе у супругов — то по 400, а то и по 700 гривен (около 700–1000 рублей). Суд не задался вопросом: раз уж Олег находился в Покровске и регулярно подкидывал деньги, имело ли смысл включать в разведывательную сеть двух бухариков? Не проще ли было сфоткать дырку в заборе самостоятельно? Один раз Олег все же не успевал и скинул Анне деньги на карточку Ощадбанка — «от неустановленных в ходе досудебного расследования лиц». Эти неустановленные лица, как призраки, глядят из большинства дел, сочиненных ФСБ и СБУ.

Конечно, доказать провокацию в каждом конкретном деле я не могу — для этого недостаточно интервью и анализа приговоров. Я могу лишь указать на типичные признаки, заставляющие подозревать фабрикацию в большинстве «коллаборантских» дел.

* * *

В прифронтовой зоне СБУ массово находила жертв через местные чаты. Многие жители в Донбассе возмущались присутствием ВСУ в городах и поселках — прежде всего потому, что по военным «прилетает». Думаю, люди не столько ждали Россию, сколько не хотели, чтобы их защищали, потому что в процессе от города ничего не остается. Поэтому дислокация военных в школах, детских садах и на заводах активно обсуждалась в местных чатах. Иногда этих сообщений хватало, чтобы сесть. Но чаще СБУ выделяла тех, кто больше возмущался, агент начинал дискуссию в паблике, а потом предлагал перейти в личку.

— В Лимане — мать, супруга и дочка семи лет, жили целый год в подвале, пока не привезли меня сюда, — говорит Константин Коровкин. — Связался человек, на фотке военный, я и не посмотрел какой: «Здравствуйте, я бывший житель Лимана, такой-то, как у вас обстановка в городе?» Ну, я написал, что военных полный город, на даче у меня живут военные. Всего в четырех местах получилось — мне это приписали, как будто сдача позиций. Два раза переписался, локаций никаких не давал, а они перекрутили с моих слов, вывели геолокацию. Со мной сидят люди, с которыми тоже связывался этот человек. (Константин сел за госизмену, 14 лет.)

— Понимаете, — рассказывает осужденная Елена Гадзинская из Краматорска, — например, «ВКонтакте» пишет женщина: «Я — представитель Министерства обороны России, расскажите мне, где у вас что». Я говорю: «Что за провокации, детский сад» — и заблокировала. Потом мне эсбэушники говорят: «Ну, ты правильно сделала, это наши люди были». 

(К сожалению, бдительность Елене не помогла: ее остановили на границе, отвели к эсбэушникам, нелегально держали шесть дней, нашли удаленный ВК, где был перепост сообщения про убийство [полевого командира ЛНР] Алексея Мозгового: «Я не из-за него, а потому что с ним погибла беременная женщина-секретарь, невинный человек…» Гадзинская села на полтора года за репост.)

Некоторые следаки не удовлетворяются «неустановленным представителем военных формирований РФ» и вставляют фамилии с сайта «Миротворец» (ультраправый ресурс, каталог врагов украинского народа, где, в частности, есть имена непонятных российских силовиков). Дескать, с обвиняемым связался такой-то эфэсбэшник — вот он как раз на «Миротворце». Несмотря на смехотворность этого, судьи вопросов не задают. Единственное, с чем все это можно сравнить, — суды над украинцами в России. 

Важность и правдивость переданной инфы не имеют никакого значения. Люди, которые по наивности пытаются обдурить «эфэсбэшников», скидывая им дезу, садятся точно так же, как искренние «сепары». Методика работы ФСБ и СБУ настолько совпадает, словно мы имеем дело с одной организацией. Они обе едят всех, кто попадется. 

Николай Г., пожилой ментальный инвалид из Лисичанска, работал сапожником. В «Одноклассниках» с ним начал общаться некий Леха, попросивший Николая фотографировать военные машины. Тот, по-детски любящий технику, согласился. В одном приговоре написано и то, что у Николая умственная отсталость, и то, что он «действовал умышленно, в ущерб суверенитету, территориальной целостности и неприкосновенности, обороноспособности, государственной безопасности Украины».

За что ему дали 15 лет, сапожнику растолковали только сокамерники в СИЗО. 

Золкин интервьюировал еще по меньшей мере двух ментальных инвалидов, которых СБУ посадила на огромные сроки. Как и Николай, это совершенно чистые, наивные люди. Надежда Б. из Запорожской области получила 15 лет за то, что стала переписываться с «представителем ФСБ», чтобы его разоблачить, и выдумывала небылицы про местных партизан. Вся информация о ВСУ, которую она сдала, — это то, что в некоторых хатах на ее улице живут солдаты, которым она готовит вареники (что было правдой). 

Константин П. из Северодонецка сел на 12 лет за то, что по просьбе девушки, которая написала ему в «телегу», сфотографировал школу.

— Вы понимали, что могло в школу прилететь?

— Ну, мне потом сказали, что не прилетело…

— Так а что вы решили навести? Мотив ваших действий? Давайте раскроем зрителям, почему вы это сделали.

— Мотива никакого не было, — заикается Константин, умоляюще глядя на Золкина. — Сделал, ну сделал… Я даже не знаю, как ответить правильно… Зрителям…

В России та же картина: 19-летнего ментального инвалида Михаила С. из Долгопрудного посадили на восемь лет за поджог релейного шкафа, несмотря на заключение врачей, что у подростка хроническое органическое расстройство и он «не мог осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий». 

Поверившие

Примерно в половине провокаций, организованных ФСБ внутри России, речь идет о вступлении в легион «Свобода России» или «Русский добровольческий корпус» (РДК).

Как правило, люди пытаются сделать это через фейковые боты, созданные самой российской спецслужбой. Издание Sota изучило больше десятка таких ботов, которые собирают персональные сведения: данные паспорта, военника, места жительства и работы, СНИЛС и ИНН. Кроме того, фальшивые сайты ЛСР и РДК показывались на первых местах в выдаче «Яндекса» — по мнению журналистов, это можно объяснить только ручной настройкой. Затем информация, полученная таким образом, становилась основой для уголовных дел.

«Момент, когда силовикам удается получить в какой-либо форме согласие на сотрудничество, является ключевым, — пишут мемориальцы. — Это некий рубикон, после которого обратной дороги уже нет. Неважно, сделает еще что-либо подозреваемый или полностью откажется от своих планов, — дело кончится судом».

Об одном из типичных дел «Мемориал» рассказывает так: 

Та же методика используется и без использования бренда легиона. 

22-летний украинец Богдан Богомазов после начала войны переехал с семьей из Харькова в Петербург. В апреле 2025-го его приговорили к 19 годам. Богомазов рассказал, что после переезда в РФ с ним связался некий человек под ником «Оплот», который начал давать ему «задания по разведке». Богдан не отказывался, опасаясь что это может навредить его другу, оставшемуся в Киеве. Но когда «Оплот» попросил съездить к железной дороге, чтобы запланировать подрыв, Богдан прекратил общение — и сразу был задержан ФСБ. Его обвинили в шпионаже, призывах поджигать машины военных и попытке организовать теракты. Характерно, что после задержания Богомазов предлагал силовикам продолжить общение с «Оплотом» под их руководством, однако их это не заинтересовало.

По данным «Мемориала», всего узниками войны стали не менее 1450 россиян. В подавляющем большинстве этих дел единственной жертвой «преступления» был только сам «преступник». Но, конечно, среди них есть люди, которые действительно пытались помочь Украине защищаться.

Трое сыновей священника Игоря Ащеулова получили по 17 лет тюрьмы, попытавшись перейти линию фронта, чтобы вступить в ряды украинской армии. «К тому сроку, который вы мне вынесете, я отношусь спокойно, — сказал в суде старший брат Иоанн. — Как к плате за то, чтобы не быть соучастником тех преступлений, которые совершает правительство нашей страны». 

В июле 2025-го бывший российский военный Антон Хожаев получил 23 года строгого режима за то, что пытался уволиться из армии и пересечь границу с Украиной. «Также я хотел бы пояснить, — говорил Хожаев в суде, — я не врал сотрудникам ФСБ, когда говорил, что не знаю никого лично из СБУ. Пытать меня было необязательно. И в завершение своего последнего слова я хотел бы обратиться ко всему украинскому народу. Друзья мои, не бойтесь, будьте смелее, боритесь».

В декабре в Москве 34-летний физик Артем Хорошилов получил 21 год строгого режима по делу о госизмене и атаке на критическую инфраструктуру. В 2022-м он перевел 700 тысяч рублей в украинские фонды, которые в том числе помогают ВСУ. Затем, по версии обвинения, Хорошилов запустил DDoS-атаку на серверы «Почты России». Дома у него нашли селитру, ацетон, жидкость для розжига, а в телефоне — фото железнодорожных путей около войсковой части и переписку о подготовке взрыва. Физик объяснил ее «эмоциональной разрядкой» — якобы он обещал устроить диверсию, чтобы ему помогли выехать из страны. 

Из тюрьмы он пытался передать на волю записку: «Короче, я помогал как мог. Сейчас в „Лефортово“. Помогите с обменом, пожалуйста, как сможете. Родственники подтвердят, что я нормальный — за Украину. Чтобы не думали, что это развод, пишу информацию о следователе…»

Реальное отношение другой стороны к таким помощникам имеет мало общего с пропагандой. Например, России были насильно выданы сдавшийся в плен вагнеровец Евгений Нужин (убит кувалдой) и пошедший добровольцем в ВСУ Алексей Герасимов (его судят за терроризм). 

Таким же образом Россия выдала украинского военного Анатолия Тараненко, перешедшего на сторону РФ после избиения командиром. Его тоже показали по телевизору, три года держали в лагере пленных, а потом выдали Украине (где его теперь судят за госизмену). 

Неблагонадежные

Людмилу Гончарову, пенсионерку-риелторшу из Николаева, арестовали за то, что она якобы сдала квартиру российскому агенту. Ей написал пожилой военный, которого женщина давно знала, и попросил ее найти квартиру для знакомых хлопцев. Переписываясь по поводу квартир, он спрашивал Людмилу о присутствии военных в разных местах города, а потом перевел ей 50 тысяч гривен (около 90 тысяч рублей).

— Без пяти шесть вечера мне накидывает деньги на карточку, говорит: срочно снимите. Ну это ж не первый раз так, что деньги даются, аванс. Я как послушная идиотка бегаю, снимаю эти деньги. «А потом оставьте их на квартире, потому что не успели люди приехать. Возьмите свою долю, а остальное оставьте». Я деньги в шкаф спрятала, а куда я их дену? Потому что квартира была такая проходная, пустая, хозяйка была за границей, сдавал ее муж, очень ненадежная. Не знала, куда ключи положить, хотела под коврик или что. Как будто кто-то меня гнал — давай-давай быстрее сдавай. Есть работа — всегда берешься за нее, потому что это твой заработок. А они вели меня с самого начала — я еще ходила искала квартиры, а уже все фотографии — туда зашла, туда…

Сразу после этого Людмилу Николаевну задержали. 

Сотрудники СБУ показали перепуганной пенсионерке фотографии ее перемещений по городу, переписку о военных и сообщили, что она обвиняется в госизмене. Когда пенсионерка пыталась объяснить, что она обычный риелтор, следователь сказал: «Да какая разница, что тут написано, вас все равно обменяют. Вы не сопротивляйтесь, мы только осудим вас и сразу отправим к дочери — хотите к одной, хотите к другой». 

Одна дочь Людмилы Николаевны в России, другая в Европе, так что она все подписала: «А я же верю, это же офицеры говорят. Я не подавала ни апелляцию, ничего, верила…»

Только в СИЗО она сообразила, что все общение со знакомым военным проходило по переписке, дозвониться до него ей ни разу не удалось. Пенсионерку приговорили к 15 годам с конфискацией, ни на какой обмен она, конечно, не поехала.

Почему СБУ приглянулась именно Людмила Николаевна? Ничего плохого в соцсетях она не писала, но у нее было другое слабое место: пенсионерка родом из России. Хотя со времен перестройки она жила в Николаеве и была гражданкой Украины, вероятно, этого хватило, чтобы ею заняться. 

Таких дел довольно много: если человек родился в России, Крыму, Донецке, Луганске или имел российское гражданство, он хороший кандидат. (Впрочем, это не обязательно: львовян тоже сажают за милую душу, начни только писать, что глупо было Ленина сносить.)

Профессора-врача Фархода Абдуллаева из Крыма (после аннексии он переехал в Киев) посадили за то, что он якобы передавал секретную информацию российскому шпиону с ником Z. Согласно приговору, агент Z предложил сотрудничество — «В неустановленном месте, и в неустановленное время, Абдуллаев согласился». 

Абдуллаев, по версии следствия, «с обеспечением всех мер конспирации… передал информацию касательно распространения инфекционных болезней среди военных, месте хранения штаммов холеры и иностранном благотворительном фонде, который передавал Украине препараты и автомобили».

Как только Абдуллаев сообщил врагу эти сведения, его эффектно, на камеру, задержали и предложили подписать признание — пообещав за это отправить на обмен. Он подписал. «В рамках сделки со следствием суд признал нецелесообразным исследование доказательств, собранных в ходе досудебного расследования». За один день суда профессор получил 15 лет с конфискацией. 

По словам сына Абдуллаева, доктор считал, что переписывается с коллегой. 

Почему СБУ заинтересовал именно профессор? Не потому ли, что он работал в «Клинике святителя Луки» Свято-Вознесенского монастыря, принадлежащего УПЦ? С начала вторжения монастырь принял более пяти тысяч эвакуированных из зоны военных действий. Там доктора и арестовали.

Чиновница из Крыма Татьяна Незеленникова накануне войны приехала в родное Каменское (Днепропетровская область) проведать маму — как делала каждый год. Но тут случилось 24 февраля. Выехать прямо в Крым Татьяна больше не могла, поэтому решила ехать кругом, через Польшу. Но на границе крымская прописка вызвала интерес, у женщины нашли российский паспорт — и передали информацию СБУ. Паспорт РФ есть у миллионов украинцев (на оккупированных территориях производится принудительная паспортизация). Но Татьяне просто не повезло: в СБУ загуглили, что она работает в крымском министерстве, и сочли это перспективным. 

Незеленникову обвинили в том, что она «перешла на должность заведующего отделом регулирования деятельности в сфере торговли и бытовых услуг незаконно созданного российского министерства» и «готовила документы о ввозе на территорию Российской Федерации соковой продукции», «чем умышленно предоставляла иностранному государству помощь в проведении подрывной деятельности против Украины».

58-летнюю Незеленникову осудили на 12 лет. Услышав приговор, женщина расплакалась:

— Я прошу не наказывать меня так строго…

— А как? — спросила судья.

— Я не понимаю, за что меня так сурово наказывают. Я не проводила никакую подрывную деятельность, ничего такого… Я просто работала, чтобы заработать себе на жизнь. В прошлом году и мама болела, и папа, я ездила к ним… 

На случай Незеленниковой похожа история российского эмигранта Михаила Лощинина, который тоже поехал в Петербург навестить перенесшего инфаркт отца. Его задержали на границе, месяц мариновали, исследуя телефон, и наконец обвинили в госизмене из-за денежных переводов его бывшей девушке в Украину. 

Михаил оказался в учреждении для содержания украинских военнопленных. У него отобрали очки, и он почти перестал видеть, позже в СИЗО у него началось отслоение сетчатки. Мать Лощинина рассказывала «Медузе»: «Ходить можно было только с опущенной головой, согнувшись. Его раздевали догола, избивали. Он был совершенно раздавлен, и, конечно, это делалось преднамеренно, чтобы подавить надежду, что он вообще может выйти на свободу, и чтобы он соглашался подписывать любые документы». 

Родственникам в это время звонил человек, представлявшийся адвокатом и требовавший, чтобы они не «вздумали никого нанимать». А следователь обмолвился в разговоре с Михаилом, что тот просто «попал не в то время и не в то место».

Неверящие

В декабре 2025 года российская прокуратура запросила 11 лет тюрьмы бывшему полицейскому из Москвы Сергею Клокову. После начала вторжения Клоков, уроженец украинского Ирпеня, в отчаянии звонил коллегам и «путем совершения телефонных звонков распространял заведомо ложную информацию» об «отсутствии на территории Украины „нацистов“»; «массовом убийстве солдатами Российской Федерации мирных жителей Украины» и «вывозе с территории Украины трупов солдат Российской Федерации в Республику Беларусь для их сожжения в крематории».

Отдельно в обвинительном заключении отмечается, что он «нелестно выражался в отношении Президента Российской Федерации, высказывая, что последний — фашист». «Даже немцы в Отечественной войне… — захлебываясь, говорил Клоков. — Такого не было. Там дети были, столько детей убито…»

Вскоре к полицейскому пришли с обыском и в наручниках, с мешком на голове увезли. На вопрос, каким образом Клоков публично распространял информацию, если речь идет о частных телефонных разговорах, следствие ответило, что пострадавшим стал офицер, осуществлявший прослушку телефона. В 2023-м Сергея осудили на семь лет, теперь прокуратура требует увеличить срок. «Я постараюсь не умереть и дождаться тебя!» — прокричала 66-летняя Людмила Клокова, когда конвой выводил ее сына из зала суда.

Таким же образом в сентябре 2025-го за разговоры с сестрой получила 16 лет Лина Смирнова из Ровенек в оккупированной Луганской области. «Моя сестра находилась в городе Киев. У нее все время были панические, истерические настроения. Мне было ее жаль. Описала ей обстановку в городе — где военные живут», — говорит женщина в видео допроса. ФСБ написала, что сестра Смирновой передала эти сведения в СБУ, — и дело в шляпе.

Для многих украинцев общение с близкими в России и на оккупированных территориях тоже кончилось плохо. 

— Расскажите, что было, — спрашивает Владимир Золкин Александра Ворошилова, 53-летнего крестьянина из Новодружеска, глядя в его приговор. 

— Так что я расскажу, они писали что хотели. Приехали, забрали, сказали, что я наводчик. Там расписано — ой-ей-ей. Все, кто читает, смеются. Первый раз мне дали бумажку — там написано, что я хочу, чтобы Россия забрала Донецкую и Луганскую область, ходил снимал позиции на телефон, передавал. Я говорю: «Да я из дома не выходил, нас бомбили так что не дай бог». — «Ты не читай, оно тебе не надо, я тебе два свидетеля найду, что тебя видели». А Рубежное уже наполовину было занято — я возьми и ляпни, что у меня там сестра. «О, а что ж ты молчал!» Они эту бумажку рвут, другую напечатали, — что я передавал сестре информацию. Сказали: «Если ты подпишешь, то тебя на обмен дадут. А если не подпишешь — никакого обмена, будешь сидеть 15 лет или ПЖ. Тебе ж надо до мамы?» — «Надо». — «Подпиши». Ну, я ж поверил да подписал. Елки-палки, 53 года, а как малолетку обвели вокруг пальца.

— Вы сестре не передавали расположения ВСУ?

— Да о чем вы говорите! Их бомбили, нас бомбили, у них связи нету, с подвала вылазили: «Как вы там, живы?» — «Та пока живы…»

— Это Россия вас бомбила?

— Да. Там военные рядом стояли — они и лупили по нам.

— А за что ж вы ее так любите?

— Я ее не люблю, я домой хочу, мне без разницы, хоть китайцы там хай стоят! У меня там мать, 87 лет, инсульт хапанула, когда эти маски-шоу меня приехали брать. А на следующий день город [России] сдали…

Оксана Бурцева из Новогрудовки переписывалась с подругой из Донецка. 

— Обсуждали войну, анализировали ситуацию, пытались разобраться, где правда, где неправда.

— Ну и как, разобрались?

— Пришли к тому, что везде обман. Я читала и украинские источники, и российские. И полностью одинакового содержания идет текст, даже пунктуация, с одинаковыми фотографиями — только с противоположным обвинением…

Приехав на шахту, где работала Оксана, сотрудники СБУ проверили у всех телефоны, нашли у нее эту опасную мысль и жалобы, что на шахте стоят военные, — и Оксана отправилась в колонию на пять лет.

В марте 2026 на 10 лет была осуждена Наталья Чернобай из Чернигова. Она переписывалась в приватном тг-чате с несколькими родственницами и подругами, живущими в России. В этом чатике Наталья писала остервенело-зетные сообщения, которые иногда просто трудно читать. Например, выложила видео с военного кладбища со словами: «Репортаж из самого веселого места в городе Чернигов, хочу отчитаться, что все — супер гуд, сине-желтых тряпок становиться больше, поэтому все будет хорошо, победа будет за нами, слава России!» Потом она, правда, поправилась: «Грех на душу взяла конечно, нельзя такое о мертвых говорить, но они ж сами пидарасы виноваты, блядь, хули надо было устраивать такую движуху».

«Сука, хоть бы так въебало что б одни кирпичи остались от этого сраного города и недостраны» — в ее деле полно таких реплик. Подружки Натальи в России были настроены вовсе не так радостно, и ей приходилось регулярно их увещевать:

• «Ты хочешь сказать, что Россия стреляет по мирному населению? Ты че, вообще в страну свою не веришь. Погибнут только хохлы, а русские останутся»
• «В смысле — за нас страшно? За нас должно быть радостно, что нас спасают»
• «Вообще вас не пойму: „Мы русские, ну мы против того, что делает Россия“. Вы какие-то странные. Определитесь уже, вы за белых или за красных…»

Осенью 2024 года у СБУ появилась информация, что Наталья «в кругу близких знакомых в ходе разговоров частного характера» оправдывает российскую агрессию. После этого спецслужба начала «негласные следственные действия», то есть принялась читать ее переписку, где и обнаружился чат с подругами. 

Оправдание агрессии, даже непубличное, уголовно наказуемо: до трех лет. Однако Наталье впаяли статью о «пособничестве», которое она осуществила «путем поддержки решений и действия государства-агрессора». Суд решил, что пособничество «не предполагает наступления общественно-опасных последствий как обязательного признака преступления. Для квалификации достаточно только самого факта наличия желания нанести вред Украине». 

В суде один из местных жителей поднялся и сказал Наталье: «У меня брат лежит там, где ты свое видео выставляла. Если бы тебя не закрыли, я б тебе голову отвинтил». 

Действительно, чувства Наталья вызывает именно такие. Но 10 лет за «наличие желания нанести вред» — вполне в духе 11 лет за страдания товарища майора, который прослушивал телефон Сергея Клокова.

(Впрочем, что на самом деле писала Чернобай, проверить трудно: чат из ее телефона исчез якобы по неосторожности сотрудника СБУ. Мне кажется, например, странным, что женщина скидывает подружкам фотки с подписями «Служба безпеки України в Чернігівській області» и «Служба Безопасности Украини. ГУ в Черниговской области».)

Многие задержанные сообщали, что сразу после ареста СБУ предлагала им сделку — признать вину и написать заявление на обмен в Россию. ФСБ хватало людей на оккупированных территориях — в ответ СБУ штамповала дела для формирования обменного фонда. Как объяснял Владимир Золкин героям своих интервью, «мы хотим отдать вас туда, чтобы они отдали нам нормальных украинцев». Поскольку речь идет о гражданских, то, называя вещи своими именами, государство брало собственных граждан в качестве заложников.

Александр Фомич и его жена Анюта Голомб из Часова Яра «общались с девочкой из Донецка, помогали деньгами, переправляли переводы из Европы». Как водится, спрашивали про обстрелы, у кого что прилетело. На блокпосту у Александра забрали телефон, нашли эту переписку и две фотки — где он сидит с осколками в руках и снимок здания, где был прилет.

В начале войны люди в Украине (как и в России) еще не понимали, за что можно сесть, и регулярно фоткали составы с техникой, места ударов и т. д. Прокурор сказал Фомичу, что надо все подписывать: «Сразу после суда поедешь на обмен». — «А как же жена? У меня два году ребенку…» — «А она про фотографии знала?» — «Нет…» — «Давай напишем, что знала, — вместе поедете…»

Александр согласился — в результате не только он, но и жена получила пятнашку. Владимир Золкин назвал их интервью «Слабоумие и отвага. Присел сам? Потяни жену». 

Судя по интервью Золкина, за звонки «на ту сторону» сидят около 10% «предателей». 

По данным украинской Генпрокуратуры, всего по коллаборантским и другим военным статьям заведено более 30 тысяч дел, около трех тысяч человек приговорены к лишению свободы (речь о гражданских; дела об уклонении от службы, дезертирстве, неповиновении и т. п. я не беру). Но в реальности на конец 2025 года было арестовано 2009 человек (многие люди живут на оккупированных территориях, и их приговоры были заочными). 

Среди осужденных — полторы тысячи случаев конфискации имущества и 338 случаев спецконфискации, то есть изъятия имущества у третьих лиц. Это значит, что конфискация применяется при каждом втором лишении свободы. 

Возможно, это используется как средство шантажа. Пожилой харьковский художник Сергей Шапошников, автор флага и герба Харьковской области (уже при независимой Украине), сел за то, что нарисовал на компьютере пару открыток и послал их дочери в Москву. На одной была георгиевская лента с надписью: «1945–2022. 77 лет», на другой — буква Z и лозунг «Работайте братья! Победа за нами! Мы на своей земле!».

Это не состав преступления, поэтому следствие заявило, что открытки «распространялись среди личного состава Вооруженных сил государства-агрессора РФ». Следователи написали, что дочь Шапошникова предлагала листовки Путину и министру обороны. Никаких доказательств этого в деле нет, и Шапошников вину не признал. 

Однако потом он пошел на сделку со следствием. Журналист Павел Волков пишет, что это произошло после того, как арестовали квартиру художника, в которой осталась жена-инвалид. Видимо, пенсионеру объяснили, что иначе приговор будет с конфискацией. В результате суд пролетел быстро, и Шапошников сел на десять лет, но без конфискации.

Один реальный наводчик на 400 человек

Почему вы только сейчас услышали про политические преследования в Украине? Например, потому что их жертв никто не называет политзэками. Поскольку в Украине нет ни одной институции, которая их системно защищает. 

Из украинских правозащитников ситуацию с коллаборантами исследовали Zmina и «Харьковская правозащитная группа» (входит в международный «Мемориал»). Они выпускали доклады с анализом таких дел. (Похожие доклады также опубликовали Human Rights Watch, верховный комиссар по правам человека ООН и Мониторинговая миссия ООН по правам человека в Украине.)

Zmina пришла к следующим выводам: 

1. Статьи о коллаборационизме и других преступлениях против национальной безопасности в украинском Уголовном кодексе сформулированы нечетко, поэтому возникает путаница с тем, какие действия вообще считать коллаборационизмом, а какие нет.
2. Правоприменение статей не учитывает Женевских конвенций.
3. Суды не изучают и не учитывают мотивы людей, обвиняемых в коллаборационизме, и последствия их действий. Также судьи не учитывают, что многие шли на сотрудничество в «атмосфере принуждения и устрашения».
4. По таким делам существует обвинительный уклон. Суды, как правило, сразу отправляют подозреваемых в СИЗО, оправдательных приговоров почти нет.
5. Отдельно исследователи отметили большие проблемы с освещением дел о коллаборационизме. 49% сообщений от силовиков о таких делах содержали негативные характеристики подозреваемых и обвиняемых. Например: «предатель», «коллаборант», «гауляйтер», «преступник», «продажная шкура». В 90% случаев такие эпитеты касаются людей, которых еще не осудили, то есть они нарушают презумпцию невиновности. В СМИ картина зеркальная.

В других докладах выводы примерно те же. Кроме того, в исследовании HRW отдельно акцентируется внимание на излишне суровом наказании, которое получают коллаборанты. В частности, описан случай украинского электрика, который во время оккупации участвовал в восстановлении электроснабжения города — и получил за это три года тюрьмы и запрет на профессиональную деятельность на 10 лет.

Благодаря правозащитникам мы имеем профессиональный анализ проблемы. Но даже эти организации конкретным людям не помогают. 

Евгений Захаров, руководитель «Харьковской правозащитной группы», ответил мне на вопрос об этом так: 

«Я согласен с вами, что осуждают за коллаборацию часто невинных людей, которые по международному гуманитарному праву вообще не должны привлекаться к ответственности. Когда 47 бухгалтеров, которые согласились работать на своих бухгалтерских работах, объявили коллаборантами, или врачей, которые работали в больницах, даже уборщиц (в районном управлении полиции полы мыла) и т. д. 

Там полно старост, которые доставали уголь, завозили дрова и продукты. Когда пришли русские, они сказали: „Давайте вы будете делать то же самое, что вы делали раньше“, он сказал: „Хорошо, я буду этим заниматься“, обеспечивал жизнь своей сельской общины, называясь теперь председателем сельсовета, и получил 12 лет за это. Это совершенно несправедливо, безусловно. 

У нас есть один случай одного такого старосты, который не признает себя виновным. Ему за 70 уже, он уже больше трех лет сидит в Харьковском СИЗО. И ему все уже — и судья, и прокурор, и его адвокат — говорят: „Ну что вы упираетесь, ну признайте вину и пойдете домой“. — „Нет, — он говорит, — я вину не признаю, поскольку я ни в чем не виноватый. Докажите мою вину“. И сидит в СИЗО по-прежнему, понимаете? Короче, здесь было много ошибок, потому что сама статья ошибочная. 

И есть статья за лайки, оправдание агрессии. У нас была одна женщина, которой тоже за 70, и ей за лайк дали год лишения свободы. Двое судей Верховного суда подтвердили это решение, а третий, наш бывший коллега по ХПГ, возражал и написал особое мнение по этому делу. Он подсчитал, что для того, чтобы посадить эту старушку, были задействованы 36 правоохранителей, которые ее выслеживали, писали все доказательства. 

У нас было исследование судебной практики по статье [о коллаборационизме]. Но заниматься такими делами юридически у нас попросту нет ресурсов, поскольку мы много занимаемся поисками пропавших без вести, помощью многочисленным гражданским, пострадавшим от войны, жертвам пыток и т. д. Но в отдельные кейсы мы все-таки влезаем, пишем о них и т. д. 

К сожалению, в целом вы правы: большинство украинских правозащитных организаций не хочет признавать эту проблему, предпочитая не входить в конфликт с государством и обществом, в большинстве своем поддерживающим преследование коллаборантов. Но не мы, не ХПГ.

Но, мне кажется, что некоторые ваши оценки поверхностны. Вы фактически уравниваете СБУ и ФСБ, а это ошибка. Ваш вывод, что дела были сфабрикованы для того, чтобы создать обменный фонд, голословный. С этим я никак не могу согласиться. Я знаю совершенно точно, что осужденные за коллаборацию в массе своей отказываются переезжать в Россию и их никто к этому не принуждает. 

Но тут еще есть вопрос, насколько вы имеете моральное право писать такие вещи. Вам, как российскому журналисту, негоже хаять украинские спецслужбы. Оставьте их нам!»

В России информации об узниках войны от государства не получишь — зато есть «Мемориал», «ОВД-Инфо» и «Медиазона», которые системно занимаются мониторингом политических дел даже в нынешних условиях. Они публикуют анализ уголовных дел — и по россиянам, и по украинцам, осужденным оккупационными властями. 

Правозащитное сообщество внутри России почти разгромлено, но его работа до сих пор не свелась исключительно к мониторингу. «ОВД-Инфо» и «Первый отдел» по-прежнему предоставляют задержанным юристов; правовой помощью пленным гражданским занимается и проект Every Human Being.

В Украине иначе: правозащитники, за редким исключением, заступаться за «колобков», равно как и за УПЦ и других «агентов Кремля», не готовы. Некоторые искренне верят пресс-релизам СБУ и считают их всех предателями родины. Другие всё понимают, но сами боятся прослыть предателями и попасть под отмену. Кроме того, им может грозить отправка на фронт. 

Среди украинцев, покинувших родину, «коллаборантами» занимается прежде всего Павел Волков (уже упоминавшийся в этом тексте). Его самого еще до большой войны судили в Украине по «политической» статье — но оправдали. После полномасштабного вторжения Волков бежал в Россию и сейчас сотрудничает с пропагандистским кремлевским изданием «Украина.ру». 

Одновременно на его личном сайте Frontier-Lab можно найти статистику уголовных дел против «коллаборантов» и описание нескольких десятков кейсов. Однако из-за пророссийской позиции Волкова западные медиа его почти не цитируют.

Поименные списки «коллаборантов» правозащитники не составляют. А вот государство неожиданно в этом помогает. В 2024 году украинские спецслужбы запустили сайт «Хочу к своим», где публикуются данные «коллаборантов», желающих попасть на обмен в Россию. Именно в рамках этого проекта пропагандист Владимир Золкин взял более сотни интервью у осужденных. 

Хотя смотреть это трудно, интервью содержат уникальный материал. В ответ на ернические вопросы пропагандиста многие «предатели» подробно рассказывают, как фабриковались их дела (люди это в основном простые, они все еще не могут поверить, что это возможно). Ослепленный собственным превосходством Золкин не понимает, что фиксирует все новые свидетельства репрессий. 

* * * 

Павел Волков публиковал письмо, которое волонтер Александр Мельник написал из колонии: 

(Если говорить про бизнесменов и топ-менеджеров, самый известный пример — дело 87-летнего генконструктора украинского завода «Мотор Сич» Вячеслава Богуслаева, уже четыре года сидящего по обвинению в продаже вертолетных запчастей в Китай.)

«Я здесь один реальный наводчик на 400 человек», — говорит строитель Роман Карпенко, осужденный на девять лет. «Как раз я оправданно сижу, — рассказывает Настя Ясагашивили из села Шевченковское в Запорожской области. — Да, я сделала, не отрицаю. Но у нас сидит около сотни человек!»

Дело самой Насти хорошо выражает трагедию людей в прифронтовой зоне. 22-летняя девушка с маленьким ребенком и мужем-алкашом очутились в оккупации. Во время «зачистки» у них в огороде нашли спрятанную военную форму отца мужа Насти. Его забрали «на подвал». Чтобы вытащить его, девушка согласилась на сотрудничество с ФСБ — доносить на проукраинских активистов и искать схроны с оружием. Первым делом она выдала схрон у себя в огороде: ее отец спрятал оружие, которое нашел в грузовике, брошенном ВСУ при отступлении. Этого оказалось достаточно, чтобы ее мужа выпустили.

Через месяц Настя вместе с мужем и ребенком решила сбежать и выехала на территорию, подконтрольную Украине, — тогда это было возможно. Выехав, она сразу позвонила на горячую линию СБУ и созналась, что ее завербовали россияне. СБУ предложила ей продолжать контакты с ФСБ, но под контролем. Девушка начала переписываться с эфэсбэшником. Тот давал ей задания: фотографировать дома, знакомиться с солдатами и узнать расположение их базы, завербовать знакомую и даже проверить украинские мины в прифронтовой зоне. 

Он писал: 

• «Ну найди где-то отдаленную геолокацию, возьмешь вечером инвентарь и будешь ее учить». 
• «Едь к ней и говори, что если будет такая работа, то ты ее органам сдашь!!!!! Вот же тупое создание».
• «Скорее всего, ты завтра поедешь в Гуляйполе, там не справляются, будешь ехать, я скину точки, где растяжки и мины, ты должна их проверить на наличие, а то я им не доверяю, не бойся, это не страшно, главное смотри под ноги».

Через месяц это сотрудничество стало угнетать Настю так же, как и предыдущее. «Я решила, что не хочу в этом всем участвовать, и решила выехать обратно». Девушка взяла ребенка и попыталась уехать обратно в село, по ту сторону фронта. Но муж испугался и сообщил все эсбэушникам. Настю арестовали, дали 15 лет за госизмену. 

Основным доказательством обвинения была переписка с ФСБ, производившаяся под контролем СБУ. По версии следствия, Анастасия сдалась украинским спецслужбам для «отвлечения сотрудников СБУ, задействованных в сдерживании и отпоре вооруженной агрессии вс рф». 

Понятно, что СБУ просто наказала Настю за попытку сбежать. Но даже если она и правда приехала по заданию ФСБ, ясно же, что девушка не мечтала о карьере разведчицы. Пришли оккупанты, забрали мужа «на подвал», принудили к сотрудничеству. Нужно было проявить героизм и отказаться от вербовки? Население прифронтовых областей затерто между ФСБ и СБУ, которые просеивают его, как муку.

Конечно, среди осужденных есть и настоящие идейные наводчики. Судя по интервью Золкина, их примерно 6% (притом что он интервьюирует только тех, кто хочет на обмен, то есть, вероятно, более пророссийских заключенных). Некоторые выполняли задания с большим энтузиазмом. 

Вот пара цитат (орфография и пунктуация сохранены): 

Их собеседники стараются развеять все сомнения: «Информацию приняли! Спасибо за помощь во благо России!» «Объект, который Вы нарисовали, очень интересен, особенно место его нахождения! Можете на карте отметить? Я подготовлю доклад руководству и отправлю на Лубянку!»

Ситуация с медиа в Украине

«Они воспринимают журналистов как домашних животных, у которых есть хозяин» «Медуза» рассказывает, как украинские власти пытаются контролировать медиаиндустрию во время войны

2 года назад

Ситуация с медиа в Украине

«Они воспринимают журналистов как домашних животных, у которых есть хозяин» «Медуза» рассказывает, как украинские власти пытаются контролировать медиаиндустрию во время войны

2 года назад

Перевоспитанные

Судя по репликам Золкина, сами спецслужбы считают, что они занимаются профилактикой, заранее выкашивая предателей, которых иначе завербуют коллеги с той стороны. Это открывает головокружительный простор для творчества и карьерного роста. 

— Знаешь, я с телефонами не дружу, — рассказывает Золкину Александр Рущак из Северодонецка (недавно освободившийся после длительной отсидки и севший снова). — Он сам появляется у меня в вотсапе, говорит: «Я с той стороны, как ты относишься к России?» — и предлагает мне работу: сначала пофотографируй номера, какая машина приехала, какая уехала. Потом написали, что сейчас вышлют номер военного Грищенко, чтобы я с ним имел переписку. Потом: «Тебе привезут секретные документы — как разрабатывали [ракету] „Нептун“». Приехали из Киева, привезли мне документы — и я госизменник. Знаешь, как подстанова делается? Этот эфэсбэшник и этот Грищенко — это одно и то же лицо… 

— Нет, тут все однозначно, — перебивает его Золкин. — Это законченное преступление! Совсем неважно, кто на вас вышел. Суть в ваших намерениях и действиях. Видимо, были какие-то основания обратиться именно к вам. Вы соцсетями пользовались, где-то что-то писали? 

По таким замечаниям видно, что Золкин хорошо понимает схему работы СБУ. Когда Максим Смыков из Харькова, который сел на пять лет за лайк, говорит ему, что его страница в «Одноклассниках» была взломана, а суд это не учел, Золкин взрывается:

— Вы поймите, я просто беру ваш приговор, спрашиваю: распространяли ли вы информацию, что Харьков — это русский город? Все, это состав преступления — кто бы там какие пломбы срывал, не срывал. Я только хочу поблагодарить СБУ за их работу. Потому что потом такие ребята становятся стремоусовыми и прочими балицкими, которые — раз! — и под российским флагом начинают танцевать.

— Есть закон про коллаборационизм, и надеюсь, что он будет ужесточаться, — объясняет Золкин Евгению Гашковичу, тоже получившему пять лет за лайк, — чтобы можно было подойти к таким, как вы, задать три вопроса, и чтобы вы заехали сюда обратно. Чтобы вы не ходили, не паскудили на улицах, своей информацией не смущали людям головы. 

(В том же ключе высказывался и глава совета по правам человека России Валерий Фадеев, называвший политические репрессии «минимальными санитарными мерами».)

Артур Архипов из Покровска получил 12 лет за терроризм. Выглядел он так: «Позвонил человек, сказал: не хочешь денег заработать? Из точки А в точку Б перенести груз и позвонить по номеру. Я его взял в руки — и меня лицом в пол положили». 

— У нас есть подозрительные персонажи, — философски комментирует Золкин, — которые в любой момент могут помочь врагу. В случае вторжения такие, как вы, начинают сдавать позиции, наводить на части. И чтобы предупредить подобные вещи, берут и делают такую вот схемку простенькую. Вы перевоспитались? Вы поняли или не поняли, где вы находитесь? Что не надо России помогать? Поэтому я хотел бы поблагодарить СБУ за их подобные действия!

— На сайте «Хочу к своим», — напоминает Золкин, — есть специальная форма, в которой вы можете сообщить о коллаборантах. Если в каком-то частном разговоре вы видите, что этот человек поддерживает агрессию…

Горноспасатель из Мирнограда Иван Ярошенко сел за обсуждение передвижений военных в городском чате. Поскольку горноспасатели относятся к военизированному ведомству, он получил 12 лет. Золкин спрашивает, чем же Ивану не угодили украинские военные.

— Ну… Донецкая область ближе к России, чем к Украине…

— Почему вы туда не уехали?

Шахтер теряется, не понимая, почему он должен куда-то ехать.

— Я хотел добить свой стаж, льготный…

— Чтобы получать пенсию от государства Украина? В этом смысле вас Украина не напрягала?

— Так при чем тут государство? Это моя работа.

— Ну а работу вам кто дает? Не надо сверлить меня взглядом! Работу вам кто дает?!

Александр Кириченко из Ровно сел за то, что до войны писал пророссийские посты, а затем по просьбе незнакомца сфотографировал военную часть.

— Что вы можете посоветовать другим украинцам? — спрашивает его Золкин.

— Не писать ничего в соцсетях, никуда не лезть. Если что-то думаете — только у себя в голове, публично ничего не высказывать.

— Ну правильно, сделал три фотки — раз, и 13 лет…

* * *

Специалисты по дрессировке людей с обеих сторон ничего зазорного в ней не видят. В начале февраля у российской ВГТРК вышел фильм Андрея Медведева «Предательство». Сюжет там тот же, что у Золкина: накачанный пропагандист снисходительно общается в тюрьме с врагами народа, несущими заслуженное наказание.

— Я ознакомился с вашей биографией. Вы же прекрасно учились в школе, сами поступили в вуз. Что вас заставило примкнуть к оппозиционному движению? <…> Сколько вам еще осталось? 

— 24 года и девять месяцев, кажется…

— Считаете? — участливо спрашивает Медведев у Дарьи Треповой, осужденной за теракт, в котором погиб «военкор» Владлен Татарский.

Между нарезкой с кадрами жестких задержаний Медведев интервьюирует ухоженных ветеранов ФСБ, которые объясняют, как нужно воспитывать людей:

— У нас же есть «разговоры о важном»? — говорит полковник. — Вот важное: не поджигай эту штуку, сядешь на 10 лет.

Медведев в разговоре с силовиками изумляется глупости тех, кто готов пойти на преступление за 15 тысяч рублей, и смакует видео с родителями, которые плачут, валяются в ногах или кричат на детей, которых пришли арестовывать.

— Соберите ему вещи, соберите покушать, попить, — говорит оперативник матери и подростку, испуганно сидящим на диване. — Домой он в ближайшее время не вернется. И не в ближайшее тоже.

— В обществе должно быть, ну, не меньше одного процента реальных идиотов, — размышляет полковник Безруков, — а в масштабе 150 миллионов это сколько…

— Полтора миллиона, — подсказывает Медведев.

— Здесь я, наверное, буду достаточно резок: где смертная казнь? Ведь понимаете, в чем дело, если человек ни разу не слышал, что кто-то за это заплатил жизнью, то у него нет ощущения, что это серьезно.

Главная эмоция этой продукции — злорадство: вот ты не понимал, а получил пятнашку. Может быть, это резонирует у телезрителей с какой-то глубинным чувством.

— Я ничего плохого не делала, — говорит девушка у зарешеченного окна, — Просто вызвала такси ребятам, не зная о том, куда они направляются… 

Щелчок, титр: «Анастасия Мочалина, осуждена на 12 лет».

— Все мне нравилось: учиться, увидеть новые города для себя, повидать наконец-то столицу… — продолжает девушка.

— Повидала? — довольно спрашивает интервьюер.

— Как ты видишь свою жизнь теперь? — интересуется Медведев у одного из подростков.

— Вся жизнь потрачена в тюрьме, тобой управляют, как в зоопарке каком-то живешь… 

Щелчок затвора: «Никита Булгаков, осужден на 18 лет».

— Какие перспективы, что тебе говорят? — спрашивает Медведев у Елены Шутовой.

— Обязательно продолжать? — плачет девушка. — Мы можем это остановить, пожалуйста?!!

Медведев подытоживает: «Им всем очень жалко себя». То, что многих обвиняемых пытали, с экрана не звучит.

— Жесткое наказание абсолютно оправданно по одной причине, — объясняет зрителям генерал Перелыгин. — Это ведь не только наказание конкретного лица, это пример всем остальным, что такие преступления являются особо опасными.

— Очень неприятно быть использованной, — говорит в конце фильма Дарья Трепова, возможно, не видя, что сейчас ее использует, в общем-то, та же сила. Обе пропаганды выжмут максимум из любой диверсии.

* * *

В начале роликов Золкина идет реклама: его коллега Дмитрий Карпенко сообщает, что готов переводить крипту россиянам, которые будут сливать ему информацию о ВС РФ. Дальше следуют интервью, в которых Золкин унижает людей, которые якобы что-то сдали.

Самое большое впечатление на меня произвели два разговора пропагандиста. Во-первых, интервью Валентина Липинского, очень невинного парня из Бердичева. В 2021 году он получил восемь лет — за фотографии, сделанные по просьбе некоего Игната. Тот написал, что пришел от общего знакомого, с которым Валентин был в «Правом секторе». Игнат попросил Валентина сфоткать забор военной части, парковку и общежитие. 

— А я не знал, где это, хотя я всю жизнь прожил в Бердичеве. Он мне объяснил, где это. А потом, когда он мне сказал «я сотрудник ФСБ», я понял, что приехали. Я ему сказал: «Нет, все, давай до свидания». Я не отрицаю того, что я дурачок, — на СИЗО ты понимаешь все в течение месяца, что с тобой не так. 

— Суть перевоспитания пенитенциарной системы: мало кто такое скажет, — удовлетворенно резюмирует Золкин. — А как вас разоблачили?

— Я не знаю. Когда он мне написал в первый раз, в тот день они начали вести мое дело в СБУ в Житомире.

— Что бы ты сказал самому себе? 

— Я б сначала сказал бы самому себе: «У тебя беременная жена, что ты делаешь?» Надо было подумать сначала головой про последствия. У меня вся семья воюет. Брат после Изюма инструктором ДШВ [десантно-штурмовых войск] стал, крестный, дядя.

— А жена что? — озадаченно произносит Золкин, очевидно, понимающий, что СБУ посадила на восемь лет невинного, в доску патриотичного хлопца с беременной женой.

— Дома сидит с дочкой.

— Ждет?

— Нет… Я об этом не жалею, — бодрится хлопец. — У меня есть лучший друг, который меня ждет и будет ждать. У меня есть мама, сестра, брат, две сестры родные, двоюродные, ждут. Ну да, дурачок, сделал глупость. Я не виню в этом никого.

— Ребенка же за тебя твой друг не воспитает, правда?.. — произносит Золкин, растерянно глядя в пустоту. Я гляжу во все глаза: неужто признает, что СБУ что-то сделала не так? — Так… Чтобы твоим родным не было за тебя стыдно, я хочу подчеркнуть, что ты хотя бы признал и все понимаешь.

— Я не отрицаю, что я сам виноват. 

— Давай тогда поблагодарим СБУ. 

— С одной стороны, спасибо, меня гуманно принимали, без единой царапины. Мне на СИЗО говорят: «Ты слишком целый…»

— Я благодарю за то, что они постоянно проводят работу, — бодро говорит Золкин. — Особенно последних несколько лет, результаты прекрасные, надеюсь, что они будут такими и дальше.

Вторым видео Золкина, поразившим меня, было интервью Галины Кришталь, учительницы математики из Киева. Ее признания были такими странными, что сперва я решил, что женщина либо больна, либо правда была завербована.

Однако чтение дела показало вполне ясную, хотя и дикую картину. Сначала расскажу, что (в моем понимании) было на самом деле, а потом перейду к версии следствия. 50-летняя Галина Михайловна зарабатывала как репетитор, а душой была собачница: профессионально разводила кокер-спаниелей. В 2014–2016 годах она преподавала математику Александру Вихляеву, собиравшемуся поступать в Политех. 

В 2021-м — он уже учился в универе — Вихляев тоже купил спаниеля и позвонил ей, чтобы посоветоваться. Галина в свою очередь попросила его маму узнать насчет семейного врача, а та позвала ее в гости. Когда Галина пришла к Вихляевым, бывший ученик рассказал ей, что получил права и купил машину, а та поделилась, что сняла дом в селе на Западной Украине и собирается переехать с собаками туда. Она спросила, не смог бы Саша ей помочь, и он согласился.

В декабре 2021-го он и правда отвез Галину Михайловну с собаками и кошкой в местечко Тлумач Ивано-Франковской области. Она сняла там хату, оплатив на полгода вперед, и следующие два месяца жила, выгуливая собак в лесу. 

24 февраля 2022-го Саша, как и половина киевлян, решил эвакуироваться. Они с двумя с друзьями сели в машину и поехали в Западную Украину, чтобы снять там жилье и потом перевезти родителей. Ночевать по дороге было негде, и он позвонил Галине Михайловне с просьбой их приютить. Но до Тлумача молодые люди доехали только к трем ночи и поспали в машине; в семь утра женщина открыла им, они выпили чаю и поехали дальше. 

Позже к женщине пришел староста: он проверял паспорта у всех неместных. Но Галина Михайловна его не знала и в дом не пустила. Это старосту напрягло, и он сообщил о ней в полицию — по телевизору круглые сутки говорили про ДРГ, страну охватила вполне понятная шпиономания. В Тлумаче она усугублялась тем, что утром Россия нанесла ракетный удар по военному аэродрому, а на следующий день один из военных самолетов, пытаясь взлететь, рухнул в окрестностях села. Перепуганная женщина еще дважды звонила Вихляеву, говоря, что местные жители приняли их (и ее) за диверсантов и что она хочет уехать в Польшу.

В тот же день староста с товарищами заметили на дороге подозрительного велосипедиста в оранжевой жилетке и с багажными сумками. Селяне остановили его и стали проверять документы. Их напрягло, что мужчина говорил по-русски и имел харьковскую прописку. Хотя велосипедист — его зовут Дмитрий Кузнецов — не сопротивлялся, его затолкали в машину и отвезли в полицию. Там у него в сумках обнаружили коптер. 

Кузнецова привязали к батарее и стали бить. Кузнецов говорил, что он тревел-блогер, едет в Черновцы, а про катастрофу самолета ничего не знает. Ночь он провел у батареи, утром приехала СБУ. Они обнаружили, что накануне утром Дмитрий снял в из окна гостиницы в Ивано-Франковске дым, поднимавшийся над разбомбленным аэродромом. 

В суде Кузнецов рассказал, что его посадили в пресс-хату и били, пока он под диктовку следователей не подписал признание, что работает на спецслужбы РФ. 

По версии следствия, в октябре 2021 года в русской церкви Ниццы к Дмитрию подошел 50-летний представитель ФСБ Николай и предложил ему конфиденциальное сотрудничество. Он заплатил украинцу 700 евро и пригрозил, что иначе его ликвидируют. Получив задание, Кузнецов направился в австрийский город Грац, где «решил поступить так, чтобы его депортировали, он зашел в магазин и пытался вынести некоторые приборы и был задержан охранником, вызвавшим полицию». (Зачем нужна была эта операция и что мешало въехать в Украину обычным образом, не объясняется. Однако в деле этот эпизод неоднократно упоминается как доказательство преступного умысла. Версия о том, что тревел-блогер за 700 долларов решил закрыть себе въезд в Европу, никому странной тоже не показалась.)

Следующие месяцы Дмитрий путешествовал по Украине (Харьков, Киев, Одесса, Львов, Ивано-Франковск, Ужгород, Трускавец, Рахов) и всюду «фиксировал расположение объектов народно-хозяйственного и оборонного значения». В Харькове это было здание «Госпрома» (знаменитый памятник конструктивизма), в Одессе — морской порт, в Киеве — Крещатик и мосты через Днепр. Эти данные Кузнецов «передал представителям спецслужб Российской Федерации путем размещения в открытом доступе в социальной интернет-сети „Instagram“». 

Под конец ФСБ направила Дмитрия в Западную Украину, где он должен был «посещать некоторые города и отправлять в чате подтверждение его присутствия на данном месте» (зачем — не объясняется). Также по дороге Кузнецову «нужно было встретиться с некоторыми лицами и засвидетельствовать их желание сотрудничать». Якобы он встретился с шестью незнакомцами, контакты которых ему скидывал куратор. Они подтверждали Дмитрию свое согласие, тот фотографировал их документы и отправлял эфэсбэшнику. Не знаю, правда ли вербовка предполагает такую громоздкую процедуру, в любом случае больше эти лица в деле не фигурируют. 

В Ивано-Франковске Кузнецов встретился с неустановленным лицом, получил от него «средство имитирования облучения средствами ПВО», которое на следующий день «разместил в неустановленном месте» в окрестностях Тлумача, — после чего и был схвачен бдительными селянами.

На суде Кузнецов от всех этих приключений отрекся, но это ничего не изменило.

За Галиной Михайловной СБУ пришла 3 марта. В ее телефоне они обнаружили фото и видео собак в поле и лесу недалеко от аэродрома и звонки Вихляеву в утро крушения самолета. Вскоре женщина (как и Дмитрий Кузнецов) записала на видео признательные показания. 

Галина Михайловна рассказала, что в 2006-м она продавала участок земли под Киевом и отвергла покупателя, который уже оставил залог. Она не смогла сразу вернуть залог, задолжала тысячу долларов, просила подождать, но покупатель сказал, что «он приедет со своими ребятами из Донецка и здесь всех будет избивать». Отец Галины Михайловны помог ей отдать залог. 

Однако, по словам Кришталь, в 2013 году, когда она ездила в Могилев, чтобы повязать собаку, к ней у ветеринарной клиники подошли два человека и сказали, что она должна сотрудничать со спецслужбами РФ. Они «сказали, что они знают о ней все и об истории с угрозами, знают, где она живет, и могут передать ее данные. Сказали, что ее услуги могут потребоваться, а могут и нет. Она испугалась и согласилась». Не очень понятно, почему спецслужбам РФ нужно было выслеживать Галину Михайловну в Беларуси, если в те годы они еще спокойно работали в Киеве. Так или иначе, ее услуги не требовались до 2021-го. 

Кришталь рассказала на камеру, что, когда она пришла в гости к Вихляевым, Александр напомнил ей про разговор в Могилеве и потребовал выполнить секретное задание — поехать в Ивано-Франковскую область, чтобы снимать там фото и видео. Он же отвез ее туда и дал денег на аренду жилья. А спустя какое-то время, уже в ночь на 25 февраля, дал ей новые разведывательные инструкции. Сам же он отправился в Закарпатье, чтобы «обеспечить нелегальный переход границы членам агентурной группы после выполнения полученной задачи».

Как сказано в приговоре, Кузнецов и Кришталь записывали видео «добровольно, каких-либо признаков давления посторонних лиц на них не наблюдалось. При этом записями и заметками Кузнецов не пользовался вообще, а Кришталь пользовалась лишь с самого начала».

Эти показания, от которых оба отказались в суде, и составляют всю доказательную базу. Ни одной переписки между участниками преступной группы или с их российскими кураторами не сохранилось, поскольку они «производились в секретных чатах телеграма». «Средство имитирования облучения средствами ПВО», которое Кузнецов установил в окрестностях аэродрома, не нашли — как и человека, который ему его передал. 

Следствие утверждает, что Кузнецов и Кришталь встречались, что «доказывается информацией от операторов мобильной связи Украины, позиционированием их мобильных устройств в зоне действия одинаковых или смежных базовых станций в то же время». 

Кроме того, их вину подтверждают:

— следственный эксперимент, показывающий, что коптер Кузнецова не имеет «ограничений по использованию в зонах, запрещенных для полетов» (утверждается, что эти ограничения сняло то же неустановленное лицо, которое передало Дмитрию «средство имитирования облучения»),

— документ о высылке Кузнецова из Австрии,

— «непонятный (нелогичный) выбор места жительства, переезд репетитора из г. Киева в „глубинку“ Тлумачского района», а также мнение эксперта о том, что Кришталь «хороший математик, что является плюсом для ДРГ»,

— показания засекреченной местной жительницы, повторяющие признания Кришталь. 

Ну а против Вихляева нет даже этого — только показания его учительницы. На суде Галина Михайловна сказала, что оговорила Александра и все выдумала. Позже она тоже призналась, что ее били и запугивали. Один из свидетелей (местный житель, задержавший тревел-блогера) сказал в суде, что не сразу узнал обвиняемую, потому что «тогда у нее были черные волосы»: на заседаниях Кришталь была уже совершенно седой.

Показания друзей Вихляева о том, что Александр наедине с Галиной не оставался и никаких «инструкций» ей не давал, суд не убедили. Все обвиняемые получили по 13 лет с конфискацией.

Однако пришибло меня не это, дел таких сколько угодно, а интервью Золкина. В нем Галина Михайловна снова признает вину, повторяет сагу про 2006 год, продажу участка, донецких бандитов, ветклинику, секретные задания — и, плача, клянется в своей патриотической позиции. Даже Золкин не может с ходу поверить в такую историю, много раз переспрашивает. Но у него есть суперспособность — выслушав любую нелепость, он очень искренне округляет глаза, качает головой и говорит: «Ну такая агентурная сеть, видите, сколько лет работают, находятся на финансировании…» 

Впрочем, Золкин не одинок: нагромождение бреда, из которого слеплено это дело, не вызвало вопросов ни у кого из журналистов, освещавших процесс.

— Если вам есть что добавить, можете сказать.

Учительница, в слезах, поворачивается к камере:

— Я хотела бы извиниться перед Украиной, всем народом, за то, как я поступила… 

Офисные

Многие российские узники войны — жертвы реальных провокаций со стороны украинцев. 

С началом вторжения Россию накрыла немыслимая волна телефонного мошенничества. Хитроумность его схем поражает, но в основном они построены по одному принципу: нужно убедить клиента, что его счет в опасности, не дать возможности сориентироваться, с кем-то посоветоваться — и очень быстро заставить «спасти» свои деньги, передав их мошенникам. Под их руководством жертва превращается в абсолютную марионетку, берет огромные кредиты — якобы чтобы покрыть те, которые были взяты от ее имени злоумышленниками. Часто люди успевают продать свои квартиры и перевести все деньги на продиктованные им «безопасные счета». 

Как ни фантастично это звучит, жертвами в России ежегодно становятся около пяти миллионов человек. Каждый день жителям страны поступает шесть-восемь миллионов мошеннических звонков. В 2025 году мошенники украли у россиян больше 300 миллиардов рублей.

Почти все колл-центры, так называемые офисы, находятся в Украине (в России есть их аналоги, но о них известно немного) — в Днепре и других городах. Это чудовищная индустрия, в которой заняты десятки тысяч людей. Один из моих киевских друзей говорил, что перестал ездить в Днепр, потому что там «повсюду офисные» и атмосфера в городе стала гнусной. 

«Офисы» появились до вторжения, но после его начала им, видимо, дали зеленый свет: мошенники стали оружием гибридной войны. Общество тоже не считает обман россиян грехом (при этом сотрудники «офисов» обманывают и украинцев, хотя значительно реже). Часть награбленного, согласно легенде, перечисляется на нужды ВСУ, а часть уходит полицейской «крыше». Сколько денег на самом деле доходит до солдат, конечно, неизвестно. 

«Медиазона» описала десяток типичных случаев, а «Верстка» подробно поговорила с самими «офисными». Обычно мошенники просто грабят людей, но время от времени начинают склонять жертв к мелким диверсиям. 

«Холод» описывает типичную сцену:

Выкрикивать лозунги убеждают многих. Например, 65-летнюю Елену Белову из Москвы. «Азов — сила!» — кричала Белова, бросая бутылку с зажигательной смесью в машину чиновника Минобороны. Пенсионерка, уже отдавшая все свои деньги, считала, что задействована в «спецоперации» для помощи российской армии. Во время задержания Белова продолжала говорить с преступниками: они объясняли ей, что полицейские — это переодетые бандиты и им нужно передать привет от «Азова».

60-летняя Ольга Шаклеина пыталась поджечь отделение «Сбера» в Анапе с криком «Слава ВСУ!» — при этом ее страница в «Одноклассниках» была полна репостов об «украинских нацистах» и российских героях, которые с ними сражаются.

Большинство жертв не понимали, что делают что-то противозаконное: они верили, что выполняют инструкции полиции. В одном из роликов, появляющихся после задержаний, мы видим, как полицейский останавливает 67-летнюю Ольгу, которая обливает ацетоном кусок марли и пытается его поджечь у здания военкомата в Нижнем Тагиле. Слышим, как Ольга жалуется мошеннику: «Они меня держат. Мы стоим на улице, где меня остановили», — а тот объясняет ей, что это не настоящая полиция. К тому моменту Ольга уже продала свою квартиру и взяла три кредита. 

Обычно, совершив диверсию, старики и не пытаются скрыться, а, наоборот, ждут правоохранителей. 70-летний Александр Рассохин из Подольска поджег намоченную бензином тряпку на окне военкомата прямо на глазах у изумленных патрульных. 71-летняя пенсионерка в Петербурге с криком «Слава Украине!» подожгла ковер в отделении Сбербанка. Но убегать не стала, а позвонила кому-то: «Я выполнила задание, заберите меня отсюда». Так же вела себя и 36-летняя Анастасия из Череповца, которая пришла поджигать отделение ВТБ со спящим новорожденным в коляске.

22-летнему Руслану позвонила женщина и, представившись полицейским дознавателем, сообщила, что с его счета задонатили украинской террористической организации, поэтому он обвиняется в госизмене. Она объяснила запаниковавшему парню, что счет нужно закрыть, переведя все деньги на безопасный электронный кошелек. Потом Руслану прислали инструкцию, как поджечь банкомат в торговом центре — якобы там находится устройство, которое переводит деньги клиентов террористам. Девушка, увидавшая парня, пытающегося поджечь трехлитровую канистру бензина возле банкомата, смогла его остановить.

73-летнюю Любовь Георгиевну из Первоуральска тоже убедили, что она участвует в засекреченной операции силовиков. Следуя инструкциям «дознавателя Лебедева», она перевела на «безопасный счет» 400 тысяч рублей. Затем ее отправили в магазин за автомобильным маслом и бутылкой шампанского: «чтобы напугать террористов, которые орудуют у комиссариата». Игристое женщина вылила в раковину, залила в бутылку масло. Затем пришла к военкомату, но не справилась с зажигалкой (никак не могла поджечь фитиль и одновременно снять это на телефон). Расстроившись, Любовь Георгиевна оставила бутылку и ушла домой. «Лебедев» успокоил, что дело не в ней, а в горючем: надо попробовать бензин. Он уговорил пенсионерку вернуться и доделать дело.

Горничная из Усинска Надежда Корнилова «совершила покушение на поджог входной двери здания военного комиссариата» Усинского района «в целях дестабилизации деятельности органов власти либо воздействия на принятие ими решения».

60-летняя Елена Черных, школьный сторож из Ельца, плеснула жидкость для розжига на окно первого этажа военкомата. Ее сразу задержали. Она рассказала, что по указке мошенников оформила кредиты на 600 тысяч. Возбуждено дело по статье «Покушение на теракт, совершенное группой лиц по предварительному сговору», пенсионерке грозит до 15 лет.

76-летняя Галина Иванова в Петербурге перевела мошенникам полмиллиона рублей, а потом пыталась бросить коктейль Молотова в военкомат, разговаривая при этом с «сотрудниками ФСБ». Заметив у здания микроавтобус, она сказала мошенникам, что не может подойти ближе к зданию. Те ответили: «Жги авто». 

В видео с камеры наблюдения, опубликованное «Фонтанкой», видно, как Галина Иванова вынимает из сумки бутылку, поливает и поджигает капот. В другом видео мужчина спрашивает: «Вы почему подожгли мою машину?», а пенсионерка бормочет: «Не знаю, ничего не знаю… Уйдите от меня все!» У машины сгорела рамка лобового стекла, а старушка получила 10 лет за теракт.

«Верстка» пишет, что «офисный» Олег, с которым они поговорили, наблюдал по видеозвонку, как полицейские при задержании били пожилую женщину и ее мужа, которые подожгли военкомат в Подмосковье. Старики отдали мошенникам полмиллиона, потом продали машину и перевели еще столько же. А дальше их послали поджигать военкомат, где засели «диверсанты». Видео, которое выкладывали в СМИ, останавливается, когда приезжает машина полиции, — но Олег говорит, что потом полицейские избили обоих стариков.

Если повезет, этих людей обвиняют в хулиганстве или в покушении на уничтожение имущества, совершенном группой лиц по предварительному сговору (до семи лет). А если нет, несчастным бабулькам предъявляют обвинение в теракте: от 10 лет тюрьмы. Поджоги военкоматов происходят волнами. В России самая большая волна случилась летом 2023 года (в какой-то момент новости об этом появлялись каждые несколько часов), в Украине — в 2024-м (прокуратура сообщала, что всего завербованные украинцы подожгли 407 автомобилей военных, 15 ТЦК, 143 релейных шкафа, 42 отделения почты и 23 сельсовета).

«По словам Анатолия, — пишет „Верстка“, — „специальные задания“, то есть поджоги и другие диверсии, для „клиентов“ ставит руководство. „Возможно, по просьбам сверху“, считает мошенник».

«Реально и логично — это напрямую работа СБУ в контексте подрывной деятельности и т. п. Что касается развода на деньги для ВСУ, это точно не централизованная работа», — сообщил собеседник «Верстки» в офисе президента Украины.

«Холод» рассказывал историю 76-летнего Валерия Ершова из Всеволожска (город под Петербургом). Несколько лет назад он похоронил жену, жизнь на пенсии была очень одинокой. Поэтому, когда ему стали писать и звонить люди, представлявшиеся эфэсбэшниками, Ершову не с кем было посоветоваться. Ершова убедили, что его квартиру выставили на продажу мошенники и спасти ситуацию можно, только если их опередить и продать ее самому: 

Хотя часто общение с мошенниками длится неделями, я не знаю ни одного случая, когда бы ФСБ выявила и пресекла его до совершения преступления. Из этого следует интересный вывод. Очевидно, что обе спецслужбы успешно ловят людей, которые уже осуществили диверсию. Однако отследить подготовку к ним они в большинстве случаев не умеют — для этого надо иметь доступ к мессенджерам. Взломать телефон для них не проблема, но нужно ведь знать, чей именно. Подозреваю, что почти все дела, где спецслужба якобы заранее отследила контакт «коллаборанта» с «врагами» и предотвратила преступление, — ее собственная постановка.

«Иногда бывают дела, — уточняет адвокат Евгений Смирнов, — когда спецслужба действительно смогла заранее отследить контакт человека с противоположной стороной. Но это обычно бывает, когда кто-то уже совершил взрыв, его расследуют, выходят на других людей, с кем он общался, начинают за ними следить. Хотя бывало, что человек ничего в соцсетях не писал, ничем на себя не обращал внимания, а к нему приходят, сразу показывают ему распечатку его переписки и задерживают. Причем в деле это не фигурирует, потому что спецслужбы скрывают свои источники. Они просто человека задерживают — и якобы переписку достают из телефона. Почему-то это проблема исключительно телеграма, с вотсапом количество дел в сотни раз меньше». 

Подавляющее большинство сидящих по «военным» статьям в России и Украине ничего ужасного не совершили. Они либо высказывали неугодное мнение, либо повелись на провокации. В очень редких случаях их действия кому-то навредили. И почти все они не думали, что совершают какое-то преступление. Понятно, что посадки нужны не для наказания преступников, а чтобы другие боялись. Обыватель вряд ли считает, что старушку, которую развели мошенники, нужно сажать на десять лет, — но он усвоил границы дозволенного. 

Как не попасться мошенникам

Современные мошенники не только воруют деньги — из-за них вы можете попасть в тюрьму и даже умереть Прочитайте эту инструкцию — и расскажите об угрозе родственникам

год назад

Как не попасться мошенникам

Современные мошенники не только воруют деньги — из-за них вы можете попасть в тюрьму и даже умереть Прочитайте эту инструкцию — и расскажите об угрозе родственникам

год назад

Неопытные

5 февраля на заправке «Лукойл» на Ленинском проспекте в Петербурге 13-летний подросток, говоря с кем-то по телефону, поджег одну из колонок. Огонь тут же перекинулся на его одежду, работники заправки не сразу смогли потушить ее из шланга. Ребенок получил настолько тяжелые ожоги, что «речи о его допросе не идет»; тем не менее заведено дело о теракте (всего через неделю еще один подросток был арестован в Петербурге за то, что оставлял на заправках горящие портфели). 

В мае 2023 года 17-летний Павел Соловьев из Новосибирска с двумя друзьями пролез через дырку в заборе авиазавода имени Чкалова. Некий Саня в телеграме пообещал им миллион рублей, если они подожгут военный самолет, — «чтобы помочь авиазаводу получить страховку». Это стандартная легенда СБУ при вербовке российских подростков для диверсий. 

«У меня люди по всей стране работают. Деньги зарабатывают. Пару литров горючей смеси в нужные места — и металлолом конвертируется в нужную сумму. Ну в крайнем случае „порчу“ им возбуждают, но я через Москву решаю этот вопрос. Ребята деньги зарабатывают, тем более когда такая крыша. Кто хорошо работает, вообще по административке идет», — цитирует слова Сани «Новая газета».

«Первым заказом от Сани был релейный шкаф. <…> Потом Саня приказал поджечь вышку сотовой связи „Мегафона“. Ну а потом уже послал на авиазавод Чкалова». Но когда мальчишки увидели бомбардировщик Су-24, то испугались. Они решили поджечь траву и снять на видео, чтобы казалось, что самолет объят пламенем. Отойдя метров на 50, они разлили принесенный бензин, подожгли траву, засняли, потушили и убежали. Подростков вычислили по вызову такси в безлюдное место ночью, им грозит срок от 12 до 20 лет за диверсию. 

«Новая» пишет, что знает больше 90 случаев вербовки российских подростков с легендой про получение страховки. Однако их действия квалифицируются не как умышленное уничтожение имущества (до пяти лет тюрьмы), а как диверсии (уже до 20 лет): «На вопросы о переквалификации статьи на диверсионную обычно многозначительно показывают пальцем куда-то вверх».

В сентябре 2024-го в аэропорту Ноябрьска два школьника подожгли гражданский вертолет Ми-8 — им пообещали пять миллионов рублей. В том же месяце Ми-8 сгорел в Омске. 13-летний Тимур и 14-летний Александр пробрались на стоянку через дырку в заборе, облили вертолет бензином и подожгли от сигареты — произошел взрыв, в результате которого обоим обожгло руки и лица. Ребят задержали меньше чем через час — им пришлось вызвать себе скорую. Позже выяснилось, что отец одного из них воюет в Украине. Противоречие кажущееся: на самом деле и то и другое — просто попытка заработать шальные деньги. 

Подростки рассказали, что неизвестный связался с ними через «Бот для школьников, которым нужны деньги». Листовку с QR-кодом они нашли в туалете своей школы. Ценник был такой: 5000 долларов за вертолет, 10 000 за самолет, 3000 за трансформатор и 4000 за ЛЭП. Собеседник писал, что пока провалились лишь 10% заданий, а если арестуют, «реального наказания» не будет (то же самое внушают украинским подросткам российские вербовщики). 

18-летний Ярослав Кулигин нашел подработку в даркнете. Незнакомец тоже попросил его «помочь железной дороге получить страховку», и он поджег релейный шкаф и электричку. «Медиазоне» Ярослав рассказал, что при задержании его долго били шокерами (в том числе по гениталиям), пока Ярослав не признался в работе на Украину — о чем раньше не подозревал. В СИЗО он дважды пытался покончить с собой. 

«Медиазона» пишет, что поджигать электричку Ярослав пошел с другом Женей Назаренко. Они купили бутылку растворителя, состав нашли на территории депо Лобни: локомотив был давно сломан, стоял под открытым небом и использовался как донор деталей. «Один из приятелей камнем разбил окно в кабине электровоза и бросил туда горящую бутылку, второй снимал видео и показывал нужный жест» — скрещенные указательный и средний пальцы. 

«Медиазона» пишет, что вербовка подростков возможна именно благодаря рынку быстрого заработка в даркнете. Там нанимают спортивных ребят (так называемых спортиков) для выполнения нелегальных поручений: прессануть наркокурьера, зажавшего товар, пригрозить должнику, сжечь машину, разбить окно и т. п. 

Как отмечает «Медиазона», Ярослав Кулигин употреблял мефедрон с 14 лет. Тогда же «после конфликта с уроженцами Центральной Азии он увлекся „националистской идеологией“, стал ходить в спортзал, коротко стричься и носить бомберы. Во „ВКонтакте“ он зарегистрирован под ником Доброслав Правый, а Назаренко — как Евгений Гитлеренко». 

Большинство подростков, попадающих в подобные истории, из неблагополучных семей и просто ведутся на легкие деньги. Как сказал адвокат Игорь Волчков, занимающийся такими делами: «Я не знаю ни одного случая, где родители не в разводе». За все время заключения Кулигин встретил только одного человека, который действовал из идейных побуждений, — это был анархист Руслан Сидики, пустивший под откос товарняк (осужден на 29 лет).

Станислав Хамидуллин и Роман Яковец, осужденные за поджог гражданского вертолета и релейного шкафа в Подмосковье, получили задание в телеграм-группе «Легкие деньги», когда искали подработку как «спортики». Парням скинули аванс в 10 тысяч, они съездили в Остафьево на разведку, а потом подожгли стоявший отдельно вертолет Ка-32 и записали видео с «козой». Им пообещали три миллиона рублей. 

«Уже мечты были», — признавался в суде Хамидуллин. Яковец сказал, что ему очень нужны были деньги: у его матери кредитов на 600 тысяч рублей. На следующий день после поджога ребята увидели его в соцсетях — с логотипом ГУР. 

Примерно так же получил задание 19-летний парень из Екатеринбурга: на форуме для «спортиков» нашел заказ на поджог релейного шкафа — якобы его разместила компания, которая занимается ремонтом оборудования. Так же нашли заказ вологодские школьники Паша Хазов и Космос Неволайнен. Паша залез в окно электровоза, взял у Космоса три бутылки бензина, облил кабину, вылез наружу и поджег. Взрывом Хазова отбросило на рельсы вместе с вылетевшей дверью. Военный суд признал их виновными в теракте: Неволайнен получил шесть лет, а Хазов — девять. 

Школьница Арина Бадьина в Петербурге, «полагая, что действует по поручению специальных служб РФ, совершила поджог служебного автомобиля полиции». Задержаны и подростки, которые подожгли здание Союза ветеранов боевых действий в Ставрополе. В Красноярском крае отправили в СИЗО 17-летнего школьника, задержанного во время покупки деталей для самодельной бомбы, — он заказал их в интернете, а на месте сделки его уже ждала ФСБ. Она сообщила, что подросток готовил взрыв на городском рынке. Много раз были сообщения об арестах подростков за поджоги релейных шкафов в Сибири: на железнодорожном перегоне Бердск — Сеятель, на станции Инская, на станции Уяр — места, судя по названиям, самые сермяжные. 

Иногда спецслужба находит подростков сама. «Вот как это работает, — пишет спецкор „Медузы“ Лилия Яппарова для The New York Times, изучившая сотни переписок завербованных с кураторами в обеих странах. — Анонимный пользователь связывается с детьми через Telegram, WhatsApp или чат видеоигры, предлагая им быстрые деньги. Иногда инструкции агента маскируются под игру с геолокацией. „Да, мы платим за фотографии! — гласит объявление, где запрашиваются фото харьковских машин полиции и скорой помощи с геолокацией. — Это как Pokémon Go, но за деньги“». 

На днях в Буче 21-летний парень ранил двух полицейских, подложив взрывное устройство в мусорный бак. Он рассказал, что познакомился через World of Tanks с человеком, который вскоре начал его шантажировать, убедив, что ведет наблюдение с дрона за его мамой, и, чтобы она осталась жива, он должен заложить взрывчатку. 

С крымчанкой Хатидже Буюкчан сотрудники спецслужбы (трудно сказать, какой на самом деле) тоже связались через «компьютерную стрелялку» — «предложив ей в игровой форме пройти специальную подготовку». ФСБ обвинила ее в подготовке подрыва машины военного, два месяца девушка провела «на подвале», сейчас в СИЗО. 

Идеи искать заказчиков диверсий у следствия нет — ни в России, ни в Украине. Априори считается, что они недосягаемы, — что очень удобно для собственных провокаций. 

Показательна история Арсения Климова, которую описала «Медиазона». Будучи добровольным, идейным информатором Центра «Э», Климов по своей инициативе связался с легионом «Свобода России», чтобы сливать силовикам информацию о готовящихся терактах (были ли представители легиона настоящими, неизвестно). Получив задание поджечь релейные шкафы, Арсений обратился в Центр «Э», все рассказал и попросил фото сожженных релейников — однако его кураторы не проявили к этому никакого интереса. Тогда Климов попытался с помощью двух знакомых провернуть инсценировку диверсии. Всех их поймали и посадили на 14 лет. Защищать своего информатора «эшники» и не думали, органам нужны уголовные дела, а не их отсутствие.

Чтобы оценить масштабы явления, достаточно набрать слово «релейный» в строке поиска «Медиазоны». Всего же в 2024 году Росфинмониторинг добавил в реестр «террористов и экстремистов» 93 несовершеннолетних. По меньшей мере трем террористам было по 14 лет.

В Украине происходит то же самое. С весны 2024-го по лето 2025-го (это последний период, за который есть такая статистика) по террористическим делам там арестовали больше 700 человек, в том числе 175 несовершеннолетних, младшему 12 лет. Один украинский подросток поджег магазин IKEA в Литве (и получил за это три года); другие, вероятно, по заданию ФСБ писали антисемитские граффити. В декабре 2024-го были задержаны двое 14-летних ребят, которые взорвали самодельную бомбу возле райотдела полиции в Киевской области. Бомба представляла собой термос, начиненный гайками и болтами, рядом подростки установили телефон, чтобы транслировать взрыв. Их действиями руководил агент, писавший им с аккаунта девушки. В Житомире 16-летний школьник пытался заложить похожую бомбу на Аллее Славы героям. А в Харьковской области в марте 2025-го арестовали очередную группу подростков за поджог сельсовета и автомобиля военного. 

СБУ сообщала о задержании 19-летнего жителя Киевской области, который так же, как и его российские сверстники, искал быстрый заработок в даркнете. Одним из заданий было собрать взрывное устройство, положить его в багажник скутера и припарковать в киевском дворе, чтобы убить нацгвардейца, которому назначили свидание в тиндере. Когда военный пришел на место, спецслужбы дистанционно взорвали бомбу (военный выжил).

При возможности используется и шантаж: российские вербовщики получили доступ к чувствительным фотографиям 14-летней украинской школьницы и угрожали опубликовать их, если она не станет диверсантом. Девочка изготовила взрывное устройство, спрятала его в рюкзак и оставила под автомобилем, припаркованным рядом со зданием полиции. (Так же шантажировали школьников из российского города Мыски: взломав аккаунты мальчиков в соцсетях и обнаружив «компрометирующие материалы», заставили их распылять в школе токсичные вещества.)

«Радио Свобода» опубликовало множество переписок российских агентов с украинскими подростками. Все они убеждают жертв, что им по малолетству ничего не будет, и (так же, как их украинские коллеги) на удивление непритязательны.

Иногда агенты даже убеждают, что работают на правительство: «Мы же не ебаная компания, которая, блядь, занимается хуйней и поджигает автомобиль ТЦК, нам что, делать не хуй. Я думаю, ты хорошо понимаешь, с кем ты общаешься. Мне тебе объяснять не требуется. Я к этим деньгам отношения буквального не имею, это государственные деньги». 

Другой агент рассказал подростку, что работает в некой службе, которая борется с насильственным призывом со стороны ТЦК — и поджигает машины военкомов. Кураторы заплатили ребятам 40 тысяч гривен. На них юноши купили два мопеда, но прокатиться не успели: их задержали в тот же день.

Если подросток сливается с задания, куратор шантажирует тем, что сдаст его СБУ: «Ты зачем мне ебал в голову 2 недели, чтобы заблокировать? Зря ты это! Если сегодня не сожжешь тачку, тебе пизда, я в СБУ отправлю наши разговоры с тобой, у меня все сохранено. Я тебе говорю, не сожжешь сегодня тачку, тебе пизда». 

Обе пропаганды при этом описывают диверсии как местное антивоенное сопротивление.

«В Одессе 29 июля сотрудники СБУ задержали шесть человек, поджигавших военные автомобили, — пишет ТАСС. — В последнее время по Украине прокатилась волна поджогов автомобилей военных и сотрудников ТЦК. Таким образом жители выражают протест против насильственной мобилизации». 

«Количество пожаров на объектах железной дороги государства-агрессора постоянно растет, — сообщает пресс-служба ГУР, — работает партизанское движение. В течение последних месяцев возгорание и другие инциденты фиксировались в брянской, ростовской, мурманской областях, а также в чечне и карачаево-черкессии. Сопротивление преступной войне против Украины внутри государства-агрессора усиливается!»

Адресаты этой пропаганды в основном — собственное население, в котором поддерживается ожидание, что вражеское государство вот-вот развалится.

Понятно, что сложно ставить в один ряд настоящего антивоенного активиста, обманутую мошенниками бабульку и малолетнего гопника, ищущего подработку в даркнете. Узниками войны их делают не мотивы, а воля спецслужб.

Обманутые

Спецслужбы постоянно организуют теракты на территории противника, очень часто — с помощью гражданских, которых они используют втемную. В Украине можно, например, вспомнить убийства националиста Демьяна Ганула, политика Андрея Парубия, покушения на блогера Сергея Стерненко и комбата «Волков Да Винчи» Сергея Филимонова. В России — убийства блогера Владлена Татарского и бывшего мэра Луганска Манолиса Пилавова, а также теракт на Крымском мосту. 

Россияне обычно вербуют убийц, притворяясь СБУ. Человеку присылали фальшивую повестку на допрос, а потом ему звонил «сотрудник СБУ». Убедительно изображая коллег, он сообщал, что сам человек или кто-то из его семьи купил лекарства, произведенные в ДНР, и потому подозревается в финансировании терроризма. Чтобы избежать уголовного дела, жертве предлагали сотрудничество. 

Полагая, что ему звонили из СБУ, человек выполнял ряд мелких заданий. Затем его просили сделать серьезное дело — убить «законспирированного агента ФСБ» (а после выполнения обещали трудоустроить в СБУ). Мужчина, которому дали задание застрелить комбата Сергея Филимонова, рвался выполнить его и клялся в переписке, что готов погибнуть за родину.

Украинские спецслужбы тоже любят эту легенду. Недавно они дистанционно взорвали в Москве жителя Ивановской области Павла Голубенко, который закладывал бомбу под служебную машину, и двух патрульных ДПС, пытавшихся его остановить. Его вынудили приехать в столицу, убедив, что он действует по заданию российских силовиков. (После этого, в феврале и марте, обе спецслужбы, по-видимому, устроили настоящую вендетту, соревнуясь в терактах против полицейских экипажей: в Москве, во Львове, в Днепре, в Николаеве, в Буче. Патрульных взрывали, когда они приезжали на вызов туда, где обманутые бедолаги оставляли взрывчатку, — или взрывали ее вместе с этими бедолагами.) 

Впрочем, выбор блесны зависит от рыбы. С оппозиционно настроенными гражданами агенты общаются от имени своей спецслужбы. Дарью Трепову убедили взорвать Татарского, используя ее антивоенные взгляды и обещая работу в украинских СМИ. Она полагала, что несет блогеру прослушивающее устройство, и очевидно, должна была погибнуть вместе с ним (в итоге получила 27 лет). 

Мать двоих детей, взорвавшая оккупационного мэра Луганска Манолиса Пилавова, скорее всего, вообще не знала, что и куда несет в своем рюкзаке. Разговаривая по телефону с куратором, она донесла рюкзак до места, где был Пилавов, после чего их обоих взорвали. 

Так же погиб мужчина по фамилии Пеньков, взорвавший майора Заура Гурциева в Ставрополе. Он перевел деньги мошенникам, после этого с ним связался «сотрудник ФСБ», который сообщил, что деньги пошли на нужды ВСУ и возбуждено дело. «Сотрудник ФСБ» дал несколько поручений, чтобы тот мог загладить вину. При последнем — покушении на Гурциева — погиб и сам Пеньков. Взрывное устройство находилось у него в борсетке, сам он думал, что это диктофон.

Российские спецслужбы тоже регулярно устраивают теракты втемную. Легко нагугливаются видео: 14 февраля 2025-го в Николаеве женщина с сумкой, разговаривая по телефону, останавливается на тротуаре возле группы солдат — взрыв. 5 февраля в Ровно молоденький пацан с рюкзаком заходит в здание военкомата — взрыв. 24 марта в Беляевке женщина, беседуя по телефону, заходит в отделение полиции и спрашивает своего собеседника: «Скажи, кого я жду?» — «Скажи, бабушку с днем рождения поздравить», — отвечает тот — взрыв. 

Харьковская прокуратура сообщала, что в феврале 2025 года ФСБ дистанционно взорвала подростка, когда тот передавал посылку военному. В марте так же взорвали группу подростков, двух парней и двух девчат, которые несли бомбу на вокзал в Ивано-Франковске. Один школьник погиб, другому оторвало ноги, девчонки ранены. 

Если исполнители остаются живы, их сажают. Каждый год войны и СБУ, и ФСБ отчитываются более чем о полутысяче арестов по делам о терроризме и диверсиях в пользу противника. 27 ноября 2025-го в России приговорили к пожизненным срокам восьмерых человек, причастных к взрыву Крымского моста. Хотя всем ясно, что это случайные люди, выполнявшие рутинную работу по перевозке грузов. Более того, двое после взрыва сразу пришли в ФСБ — но еще пару дней ждали, когда их примут. Арестованы и водители фур, которых агент СБУ нанял для операции «Паутина». Хотя понятно, что мужики просто везли разборные дома, ничего не знали, а один из них даже погиб.

Летом 2025 года супругов Дмитрия и Татьяну Туриевых, а также детского тренера Максима Косяченко из Москвы обвинили в совершении пяти терактов за то, что они купили и переслали в Беларусь «не менее десяти» сим-карт «Мегафона». Позже эти симки были найдены на месте диверсий на железнодорожных путях (они использовались для взрывных устройств). Диверсантов не нашли, но покупатели сим-карт сидят за терроризм.

Бросается в глаза бессмысленность подавляющего большинства терактов, даже громких. Какой смысл был шантажировать украинца Денисенко, отправляя его убить капитана-подводника Ржицкого — который, как потом выяснилось, даже в войне не участвовал? Ради чего погибла гражданка Украины, взорвавшая бывшего мэра Луганска? Для чего нужны были покушения на Дугиных, Прилепиных, Ганулов, Парубиев? Военного смысла в этом мало, у ваших врагов теракты, естественно, вызывают только сплочение лучше всякой пропаганды. Реальная мишень этих спецопераций, на мой взгляд, — собственное население, которое должно верить в могущество своих спецслужб. Иначе говоря, это просто их самореклама.

Между ними идет постоянное соревнование: чем ярче выступают одни, там больше результатов должны показать другие. Читая материалы десятков дел, я задумался: зачем спецслужбам нужны провокации против своих сограждан, если их коллеги с той стороны и так дают им достаточно работы? Неужели ради банальной показухи?

«Все мы часто задаемся этим вопросом, — говорит адвокат Евгений Смирнов. — Такое ощущение, что они преследуют одновременно несколько целей. Во-первых, запугивать население, отвращать от любых подобных контактов и разговоров. Во-вторых, постоянно происходят взрывы и диверсии, и начальство требует от ФСБ раскрываемости. А раскрывают они как могут. Но директор ФСБ докладывает президенту: мы предотвратили тысячу диверсий, взяли полторы тысячи человек при попытке совершения террористического акта — в отчетах ведь все выглядит очень красиво. Например, дело о теракте на Крымском мосту: для всех очевидно, что люди, которым дали пожизненное, не имеют никакого отношения к теракту, а просто являются козлами отпущения. Но преступники наказаны. Мне кажется, это делается даже не для общества, а для конкретного человека, который не умеет пользоваться интернетом».

СБУ точно так же ежедневно хвастается числом возбужденных дел, а эксперты в Украине говорят о погоне за «количественными показателями» и публикуют инструкции, как точно ничего не нарушить. 

Заключенные

Нам многое известно о пытках и избиениях украинских пленных — и военных, и гражданских. Им, в частности, посвящено расследование международного «Проекта Виктория», названного в честь Виктории Рощиной, украинской журналистки, замученной в российском плену. «Центр гражданских свобод» (украинские правозащитники, получившие Нобелевскую премию мира) выявил 29 официальных колоний и СИЗО, где систематически пытают украинцев. 49 случаев пыток пленных зафиксировано в ИК-10 в Мордовии, 47 — в ИК-120 (Еленовка) под Донецком, 44 — СИЗО-2 Таганрога, где сидела Виктория.

Самый мрачный беспредел, естественно, в прифронтовой зоне. Человека сажают «на подвал» и пытают, пока не выбьют какие-нибудь сведения, которые оправдают похищение и наведут на других жертв. Эта практика была отработана ФСБ во время чеченских войн. Через недели или месяцы, когда гэбисты приходят к выводу, что человек сдал всех, кого мог, оформляется официальное задержание полицией и его переводят в СИЗО. Судьба человека обычно решается в момент задержания, а дальше чем быстрее он себя оговорит, тем больше шансов выжить.

Недавно суд в Симферополе вынес приговор членам так называемой херсонской девятки. Согласно приговору, «девятка» готовила теракты против пророссийских чиновников. Правда, ни один совершен не был, но херсонцы получили от 14 до 20 лет за «приготовление к акту международного терроризма в целях нарушения мирного сосуществования государств и народов». 

В суде звучали показания одного из обвиняемых, волонтера Украинского Красного Креста Юрия Каева: 

«При входе решетка, которую они запирали на ночь, а днем к ней периодически был кто-то прикован наручниками. Вдоль коридора тоже были казематы, но двери были выбиты, и там были кучи мусора: пустые бутылки, упаковки от еды, банки из-под тушенки, это все издавало отвратительный сильный запах гнили. В дальней стороне комнаты был деревянный лежак, на котором валялось несколько курток с надписью „Полiцiя“. В них заворачивались и спали. Я увидел, что кто-то на них лежит. Я потрогал его за ногу, чтобы убедиться, живой он или нет. Тогда он повернулся — и я узнал своего сотрудника Крайних Александра. Он был сильно избит, сломаны несколько ребер, большая гематома на всю грудь и живот. Он рассказал, что находится тут уже несколько дней. Где-то через час мы услышали крики, и я узнал по голосу своего товарища Ляльку Дениса, который являлся военнослужащим ВСУ. Избивали и пытали его около часа, а потом пристегнули к решетке, перед этим били палками по стопам и коленям. Так он простоял пару часов, пока не потерял сознание. 

Сами пытки длились неделю: нас водили по очереди, бывало, два раза в день. Пытали током, цепляли провода за гениталии, били ногами, палками по спине, по рукам, стопам, обливали водой, закрывали рот и лицо полотенцем и лили воду. Делали „обезьянку“, как они это называли: руки связывали, когда ты обхватываешь колени, через изгибы ног просовывали палку, а по краям этой палки ставили стулья — получается, что ты висишь на этой палке. Там же находилась большая решетка, к которой тоже кого-то цепляли наручниками на пять-семь суток постоянно с шапкой „Полiцiя“ — она, когда разворачивается, закрывала полностью лицо. Тех людей, которые были прицеплены к решетке, били все военные, кто проходил мимо.

Последние две недели с нами в подвале удерживали мальчика 11 лет за то, что он якобы сбрасывал координаты СБУ. Он постоянно плакал по ночам и просился к маме. Он разговаривал, в отличие от нас, на украинском языке, из чего мы сделали вывод, что он откуда-то из сельской местности. По ночам в подвал спускались молодые военные лет 19–20. У одного был позывной Север. Очень пьяные, бегали по коридору, будили нас, кричали: „Слава Украине…“ А мы должны были отвечать: »…в составе Российской Федерации!«»

Иван Забавский, торговец шаурмой из Харькова, поехал через линию фронта в надежде забрать мать из оккупированного россиянами села. Мать он не нашел (она эвакуировалась в Россию), но его задержали военные. 

Десять месяцев Иван сидел в нелегальной тюрьме, где его «били минимум два, а то и три раза в день». Причиной, вероятно, стали фото из «ВКонтакте» Забавского, на которых он в украинской военной форме во время срочной службы за несколько лет до вторжения. В конце концов Ивана привезли в официальное СИЗО и осудили на 11 лет за шпионаж.

«Подвалы» позволяют ФСБ найти преступника на любой теракт. Житель Мелитополя Артем Мурдид, недавно приговоренный к пожизненному заключению за подрыв директора ГУП «Городской транспорт» Ивана Ткача, говорил в суде: «Я никогда в своей жизни не совершал противоправных действий. О сути предъявленных мне обвинений я узнал только от представителей правоохранительных органов РФ, которые создали определенные физические условия — насилие и пытки, вследствие чего я вынужден был дать показания, на которых основывается обвинение».

Константин Зиновкин, танцор из Мелитополя, остался в городе, чтобы ухаживать за перенесшей инсульт бабушкой. Его арестовали, когда он пошел в магазин. Через полгода другой арестованный передал семье, что Костя признал себя виновным в терроризме: «Ты когда туда попадаешь, у тебя выбор: либо тебя убивают, либо ты выбираешь жить и делаешь то, что они хотят. Костя выбрал жизнь, и самые страшные пытки уже позади». 

За четыре года войны российские власти передали Украине тела 160 погибших в российских тюрьмах украинцев, но реальное число таких людей наверняка гораздо выше.

Узникам войны, арестованным внутри России, немного легче. При задержании многих бьют и пытают шокерами, чтобы заставить сразу признать вину, но затем люди оказываются в колонии, где для давления чаще используется ШИЗО.

Тем не менее многие из них жаловались на издевательства со стороны администрации и других заключенных — искренне ненавидящих «предателей родины» или выполняющих просьбы тюремного начальства. 

Валерия Зотова, осужденная за покушение на теракт (по версии силовиков, пыталась поджечь пункт сбора помощи «по заданию ВСУ»), рассказывала, что над ней издеваются другие зэчки, которых натравливает администрация. Она находила в своих личных вещах портрет Путина с надписью «Мой герой», фото, на котором русский солдат давит сапогом голову бойцу «Азова», и записку с фразой «Сдохни, укрогадина!».

15-летний Арсений Турбин, осужденный на пять лет за распространение антивоенных листовок, жаловался матери, что его избивают сокамерники: «Сегодня вечером после 18:00 били кулаками по голове на кровати два раза. Меня поставили на учет как склонного к терроризму из-за статьи. Обстановка очень тяжелая, критическая. Азизбек меня бил и сказал, что ночью мне пипец (только матом). Ночь будет очень тяжелой». 

На художницу Людмилу Разумову, осужденную на семь лет за антивоенные граффити, тоже совершила покушение соседка по камере — начала бить и душить ее шнуром от кипятильника. «В результате я потеряла сознание, а она посчитала, что я умерла, и перестала меня душить», — рассказывала Разумова. Она считает, что эту соседку специально подселили к ней, чтобы спровоцировать конфликт. 

Дарью Полюдову, отбывающую срок за антивоенные выступления, пыталась задушить другая заключенная. «Я в своем отряде ощущаю себя одинокой, — писала Дарья. — Происходит травля. Они даже возмущаются тем, что я улыбаюсь, покрасила волосы и накрасила глаза тенями. Вся эта травля происходит из-за моей политической позиции». 

Журналистка Мария Пономаренко, осужденная за пост о российском ударе по драмтеатру Мариуполя, три раза пыталась покончить с собой из-за конфликта с сотрудниками колонии, которые издевались над ней. 

«Была установка на „уработку“, [то есть сломать волю с помощью насилия], — рассказывала украинка Людмила Гусейнова, побывавшая в российском плену. — В камере были женщины, которые служили в ополчении на российской стороне, — их взяли за торговлю оружием. Одну из них — за убийство местных, настолько жестокое, что свои же ее закрыли. И они должны были избивать меня. 

Один раз на меня кидались с заточкой, и меня спасло то, что я без очков просто не увидела эту заточку. Возник какой-то спор, и одна из смотрящих пошла на меня. Смотрю — в камере все притихли и наблюдают. Она приблизилась ко мне вплотную с этой заточкой, смотрит на меня и говорит: „Я не поняла, ты что, вообще отмороженная? Ты что, меня не боишься?“ А я говорю: „А почему я должна тебя бояться?“ Она матюкнулась и швырнула заточку на стол. Только потом я поняла, что это была заточка. Возможно, именно с этого момента я стала для них „упоротой укропкой“.

Где-то за год до моего освобождения в камеру кинули еще одну политическую — Олю. А смотрящей тогда была осужденная за убийство, и она ей сказала: „Добро пожаловать в ад!“, и все засмеялись. И мне навсегда запомнилось, как эта Оля забилась возле дырки в туалете и рыдала. Когда охранники ушли, я подошла к смотрящей, дала ей блок сигарет и попросила, чтобы ее не трогали физически, потому что была установка на „уработку“ Оли. 

У меня на тот момент уже был какой-то авторитет — они меня называли „упоротой укропкой“. Ко мне частенько подходили, говорили, что надо меня „уработать“, но больно делать не будем — просто, мол, мы должны показать, что избили тебя, потому что за этим наблюдают». 

Если судить по независимой прессе, СБУ использует пытки реже, чем ФСБ, в практике которой они де-факто легализованы. Впрочем, это может быть связано и с меньшим вниманием украинских правозащитников к таким делам. Там, где оно есть, иногда обнаруживаются и пытки. Например, пароли от телефонов выбивали даже из детективов НАБУ, которые расследовали дело Тимура Миндича — и тоже внезапно обнаружили себя «коллаборантами». 

Таких случаев было значительно больше в начале большого вторжения. 

Коммунистов, братьев Михаила и Александра Кононовичей арестовали в Киеве в марте 2022-го (еще до начала войны они призывали украинцев бороться с «фашистским режимом Зеленского»; официально их обвиняют в планах захватить районную администрацию и «договориться о сотрудничестве» с российскими военными). «Сначала мы не знали, кто это, — рассказали они „Гратам“. — „Открывайте, будем стрелять через дверь“. Забежали и начали стрелять по углам. Стреляли в многоэтажке, засунули мне пистолет в рот и начали допрашивать. Подошел старший, который единственный был без балаклавы: „Как он вам ответит? У него пистолет во рту“».

«Четыре дня держали в подвале и избивали, — рассказывал Михаил в суде. — Избивали до полусмерти, до животного состояния. Нам поломали носы, выбили зубы, сломали ребра». «Каждые два-три часа включали свет, забегали и пиздили на чем свет стоит, — говорил он. — Два дня ничего не говорили и тупо месили в говно. Через несколько дней я увидел Сашу, брата-близнеца, я его не узнал». 

«Сотрудники СБУ угрожали, что на моих глазах изнасилуют мою 13-летнюю дочь Екатерину, — говорил Михаил судье. — Во время пыток нас заставляли взять на себя вину в наведении ракет на Луцкий аэродром, в том, что мы работаем на КГБ Белоруссии и ФСБ России».

«Они поняли, что мы не работали на КГБ и ФСБ, — рассказывал „Гратам“ Александр. — Там бы любой человек на себя взял и смерть принцессы Дианы, и что угодно. А потом начали прикрывать задницу и говорили: оговорите товарищей, скажите, что взяли полтора миллиона за захват чего-то там. Говорили: „Если вы это на себя возьмете, мы гарантируем вам жизнь, потом выбросим вас на обмен“». «Мы, кстати, от обмена отказались», — добавил Михаил.

Несколько дней Кононовичи провели в спортзале, где СБУ держала задержанных: «Люди там лежали на полу, не имея права двигаться, кормили раз в день, и то очень скудно, иногда это могла быть одна вареная картошка или один кусочек хлеба с паштетом в сутки. В туалет выводили один раз в день. Постоянно играли националистические песни и гимн Украины. Люди постоянно подвергались избиениям и унижениям. Глаза были закрыты, завязаны скотчем или тряпками». 

(Удивительно, что даже в этом есть сходство: в Украине гимн включали «коллаборантам», в России постоянно включают украинским пленным.)

«Нас обокрали, выбросив в СИЗО в полумертвом состоянии в нижнем белье, чтобы публично унизить, — продолжал Михаил в суде. — В тюрьме нас содержали сначала в одиночных камерах без средств гигиены и теплой одежды. Нас неделю не кормили, не разрешали мыться, только через 20 дней я получил свой первый кусочек мыла и выпил горячего чая. Нам не разрешали связи с родными. Два месяца к нам не пускали адвоката и врачей, прятали, чтобы нас никто не видел искалеченных. Все это время к нам приходили следователи и предлагали „сделку“ — признать вину и оклеветать товарищей по компартии и антифашистскому движению. После нашего очередного отказа нас бросили в пресс-хату, где находились убийцы, рецидивисты и нацисты с фашистским флагом на стене. Камера была маленькая, на 12 человек, но в ней находилось 20 заключенных. Мы спали по очереди в скотских условиях, я месяц не имел даже своей нары». 

Из-за давления западных левых организаций Кононовичам удалось выйти под домашний арест (в изоляторе они провели восемь месяцев), однако они все еще под судом. 

Золкин любит спрашивать у «коллаборантов», где они сидят: «в порядочных отрядах» или «на козлобанде». Чаще всего ему отвечают, что в обычных отрядах «коллаборантов» травят, поэтому их держат среди «опущенных», «на козлобанде». В колониях им дают работу, которую зэки из других каст «по понятиям» делать не могут.

«Каждого здесь заставляют делать самую грязную и унизительную работу, — пишет осужденный волонтер Александр Мельник, — вычищать мусорные баки, мыть туалеты. Я не подчинился. Били меня раз в два дня. Сразу после рапорта руководству о неподчинении — „физическая процедура“. Избивали не простые работники администрации, а „бройлеры“ — откормленные качки, у которых рукава футболок лопаются на бицепсах. <…> Крик в колонии стоит непрерывный с 6:00 до 22:00. С тобой в принципе не разговаривают — на тебя орут, матерятся, оскорбляют. С шести утра до 10 вечера заключенному нельзя даже присесть на нары. Все передвижение по зоне только строем, бегом. Охранники при этом норовят пнуть в спину то одного, то другого — не за отставание, а так, „для тонуса“». 

— Я хотел спросить про ваше социальное положение на зоне, — Золкин заканчивает беседу с Александром Шкатовым (работник хлебозавода из Сарн, осужден на 12 лет).

— Мы самая низшая каста. Нам сразу сказали, что с нашей статьей только туда. 

— Канализация? 

— Да.

— Как называется эта каста? 

— «Обиженные». 

— Вы видите, наше общество, даже на зоне, не принимает подобных вещей. 

— У нас же не сексуальная статья…

— Статья, конечно, не сексуальная, но по моральному содержанию ничем не лучше, чем педофильская. Это чтобы вы понимали. Вы свободны.

Эпилог

В мае 2025 года Россия и Украина провели первый обмен гражданскими — 70 на 120. На самом деле Россия отдала не похищенных людей, а уголовных заключенных, которые сидели на оккупированных территориях и сроки которых закончились. А Украина — россиян, которых вывезли в Сумы из оккупированной части Курской области. 

Но, кроме того, в Россию выехали и несколько десятков коллаборантов, которые просились на обмен. Ролик про обмен дает емкое представление об этих людях — совершенно заурядные тетеньки. Золкин устраивает им перекличку:

• Нелли Георгиевна, шпионаж, 8 лет… 
• Ольга Александровна, 8 лет, лайки и общение с оккупированной территорией… 
• Людмила Ивановна, 5 лет, работала в оккупации… 
• Елена Владимировна, 12 лет, общалась в женщиной из Донецка, мне написали, что с каким-то капитаном… 
• Наталья Ивановна, просто СБУ хорошо поработали, погоны им нужны были… 
• Татьяна Трофимовна, 10 лет СБУ дала за то, что хотели квартиру отжать, а не получилось, приватизированная… 
• Ирина Николаевна, 5 лет, указала в местной группе, куда прилетело…

Как выясняется из видео, Золкин пригрозил, что те, кто откажутся с ним говорить, вернутся в СИЗО. 

Но боюсь, если бы ими занималась ФСБ, они бы так не откровенничали. Людмила Гусейнова, побывавшая в плену в ДНР, рассказывала изданию The Insider, что на обмен их везли с замотанными скотчем глазами, подгоняли прикладами и не кормили: «Зачем вас кормить задарма? Вас все равно ночью расстреляют».

«Кроме меня, вывели еще несколько женщин. Потом нас перевели в другое здание. Там были женщины-военнопленные. Нас вместе поместили в камеру, а потом их стали выводить по одной. В щелочку мы увидели, что там стояла камера. Их заставляли называть имя, фамилию, воинскую часть и петь гимн России. Одна женщина запуталась и забыла слова. Они начали ее бить, а потом кинули в соседнюю камеру и сказали: „На этом твое путешествие закончилось“. Она страшно кричала, стучала в двери и просила дать ей еще шанс. В конце концов ей разрешили еще раз спеть, и она спела очень четко и громко».

Украинцев, обвиненных в коллаборационизме, перед обменом заставили написать заявление об отказе от гражданства. Те, кто не захотел, вернулись в тюрьму (таких была всего пара человек; а некоторые, наоборот, отказались, но Россия их не приняла — и они остались вообще без гражданства). Фактически это было насильственным лишением гражданства людей, которых вынудили подписать признание вины. 

Полагаю, подавляющее большинство как русских, так и украинских узников вовсе не хотят отказываться от гражданства и уезжать из страны. К тому же они совершенно не нужны противоположной стороне. Конечно, речь должна идти не об обмене, а о помиловании.

Однако, когда в российском меморандуме на переговорах в Стамбуле все-таки появился пункт о взаимном освобождении политзаключенных (о чудо, Россия признала, что они у нее есть), это не вызвало интереса даже у правозащитников. 

Одним из немногих, кто публично, пусть и в очень мягкой форме, попросил глав воюющих государств взаимно освободить заключенных, был нобелевский лауреат Дмитрий Муратов. Естественно, на него тут же обрушились с критикой, обвинив в работе на Кремль. В начале декабря 2025 года Муратов продолжил эту линию и подписал обращение нобелевских лауреатов с призывом к Путину и Зеленскому освободить гражданских узников войны. Это письмо поддержала и писательница Светлана Алексиевич. 

Другой лауреат Олег Орлов (который сам сидел за антивоенные высказывания) недавно жаловался, что на его просьбы устроить новый обмен русских политзэков на путинских шпионов западные лидеры разводят руками: дескать, закончились шпионы. Орлов предполагает, что они лукавят; между тем понятно, что на тысячи политзэков никаких шпионов не напасешься. Нужен открытый процесс взаимного освобождения всех узников. 

В так называемом мирном плане Трампа среди 20 пунктов и сейчас есть «возвращение гражданских, включая детей и политзаключенных». Боюсь, что взаимного помилования эта туманная формулировка не означает. Также в документе изначально говорилось, что «все стороны, вовлеченные в этот конфликт, получат полную амнистию за свои действия во время войны». Есть опасение, что речь идет только о военных. И если так, получается, что стороны готовы обсуждать прощение тех, кто убивал людей, — но молчат о тех, кто никого не убил.

Наше сознание не любит сложности. Кажется, что, сравнивая Россию и Украину, мы будто заявляем, что неизвестно, кто жертва, — хотя ничего такого из этого не следует. Я говорю лишь о том, что в результате войны тысячи невинных людей с обеих сторон оказались за решеткой и что в рамках мирного процесса они должны быть освобождены. 

Понятно, что Украина является жертвой чудовищной агрессии, Россия каждую ночь бомбит города, захватывает территории, Путин с садистской улыбочкой затягивает удавку, наблюдая, когда жертва согласится подписать сделку. Правда и в том, что обе пропаганды создают у народов очень искаженную картину реальности, что тормозит мирный процесс. Конечно, взгляды на политику у всех разные, каждый из нас ограничен своим опытом и чего-то не видит. Но, когда государство сажает людей за мыслепреступления, устраивает против них провокации, а общество аплодирует — это явное искажение. 

Может показаться, что вопрос нескольких тысяч заключенных неважен — ведь на этой чудовищной войне погибли полмиллиона человек, а полтора миллиона ранены. Однако на самом деле это не так: политические аресты являются одним из главных инструментов дрессировки населения, и в итоге — обоюдной эскалации. Но в условиях переговоров тема политзаключенных может неожиданно стать возможностью пойти навстречу противнику, фактически ничего не теряя. (Разве что легенду о своей непогрешимости. Абсолютно эфемерную вещь, которую правильно обменять на мир.)

И взаимная амнистия стала бы огромным шагом к настоящей деэскалации.

О многих узниках мы по-прежнему ничего не знаем

Истории сотен политзаключенных остаются нерассказанными Как силовики стирают их следы? Почему некоторые узники сами не хотят, чтобы о них узнали? И как правозащитники находят тех, кто готов говорить о себе?

месяц назад

О многих узниках мы по-прежнему ничего не знаем

Истории сотен политзаключенных остаются нерассказанными Как силовики стирают их следы? Почему некоторые узники сами не хотят, чтобы о них узнали? И как правозащитники находят тех, кто готов говорить о себе?

месяц назад