«Мне мало лет. Я должна застать времена получше» Мы поговорили с россиянами, которые были еще школьниками, когда началась война. Вот что они думают о своей стране — и о своем будущем
Война с Украиной идет уже четыре года. За это время в России выросло новое поколение антивоенно настроенных молодых людей. Вот четыре истории — о том, как вторжение повлияло на их представления о себе, родине и мире.
Имена героев изменены из соображений безопасности.
«Если мы уедем, то пропустим, когда Россия станет свободной. А если не уедем, нас закроют железным занавесом — и мы не уедем уже никогда»
Полина, 20 лет, третьекурсница журфака. Родилась в маленьком городе в Сибири и переехала учиться в город побольше
В 2022 году мне было 16 лет. Я помню день, когда началась война. Тогда я еще не была подписана на новостные каналы и не могла узнать об этом из открытых источников.
В тот день первым уроком у нас была история. Мы обсуждали, что произошло, как на это реагировать. Все были в полнейшем шоке, ужасе. Учительница выражалась [о войне] скорее негативно, говорила об общих гуманных ценностях, о том, что война — это плохо. Но при этом объясняла, что правительство «знает, что делает» и зачем-то это действительно нужно: «Мы пока не знаем зачем, но мы обязательно узнаем причины».
Но, как бы я ни пыталась их узнать, все равно до сих пор не могу этого понять.
Я тогда писала в детско-юношескую газету, которую целиком делают подростки. Я ехала туда на автобусе и на столбе по дороге увидела листочек, где было написано «нет войне». Я даже не знала, как к этому относиться, потому что еще не было никаких митингов. Просто висел тетрадный листочек. Но когда я ехала назад, его уже не было.
В редакции мы тоже все обсудили. Тогда еще никто не боялся говорить, было много поддержки. В тот день я поняла, что у меня правильное окружение — люди с активной гражданской позицией, хотя таких людей и сложно представить в нашей стране, а тем более предположить, что такие люди существуют в регионах.
Но мы, конечно, ничего об этом [войне] не написали. Подобные организации и так держатся на соплях: они существуют на гранты, которые дает государство. До начала войны мы писали даже остросоциальные тексты, нам ничего не запрещали. Но сейчас за такое могут просто закрыть. С грантами тоже стало хуже: их дают на проекты, связанные с СВО.
На тот момент у меня [в сознании] не было общественно-политического контекста. Вернее, я в него впервые зашла, когда отравили Навального; несколько месяцев почитала новости, посмотрела ютьюб, и все. Я в принципе не была осведомлена о войнах, о каком-то миропорядке. Это было далеко от меня. И даже когда на уроке сказали «началась война с Украиной», я не поняла, в каком масштабе эта война — это близко к нам или нет?
Мои родители не особо увлекаются общественной жизнью. Мы не очень близки и не общаемся на личные темы. А еще как раз из-за войны экономическая обстановка [ухудшилась], у всех стало меньше денег. В таких условиях человек вынужден думать, как ему выжить, — именно это занимает мысли. Когда живешь в Сибири, война касается тебя только со стороны денег. Об этом ты и говоришь.
Как говорить с ребенком о войне?
Книга Димы Зицера «Любовь в условиях турбулентности» поможет найти ответы на этот и многие другие сложные вопросы современного родительства.
2022-й был ужасным. В 16 лет думаешь, что у тебя большое будущее, что ты поступишь в какой-то крутой вуз, переедешь. Ты думаешь, что, если происходят какие-то события, ты должен в них участвовать. Но постепенно закрывались магазины, какие-то места, в которые мы постоянно ходили с друзьями. Ты понимаешь, что куда-то уже не поступишь, причем даже в российские вузы — потому что там места для детей эсвэошников. И в целом финансовое положение ухудшается.
Было тяжело осознавать, что где-то прямо сейчас убивают людей. Твоя жизнь не изменилась, а там кого-то убивают. И странно было видеть постоянные новости с совершенно ужасными числами убитых, покалеченных. Идет война, а ты ничего не делаешь, и непонятно, что можешь сделать.
Выходить на митинг бессмысленно: тебя просто загребут, ты ничем не поможешь. Что-то писать уже тоже опасно. Ты просто ставишь лайки другим людям, с мыслями которых согласен. Ты не удовлетворяешь свою потребность быть нужным. Кажется, будто твое будущее загублено.
Конечно, мы постоянно обсуждали это с друзьями. Появились и люди, от которых не ожидал, а они записались в «Движение первых». Для моего поколения это боль. Люди стали там невероятными активистами, но у них нет ответа на вопрос «зачем?». Что ты вообще несешь обществу, людям?
У меня была подруга, соседка, с которой мы провели все детство. Она была чуть старше и даже учила меня читать. Она поступила на юриста, там у нее было больше часов пропаганды, и постепенно она стала участвовать во всех этих движениях. Конечно, мы отдалились. В моем окружении сейчас нет людей, с которыми у нас были бы разные взгляды по этому поводу. Кроме родственников.
Когда началась война, я поняла, что ничего не понимаю. Чтобы разобраться, мне надо было много всего изучить: что происходит, кто виноват, как это развивалось, что было раньше. Для меня в 2014 году лозунг «Крым наш» был просто мемом. Я не понимала, что это фашистское высказывание, это было просто смешно.
Изучая это, я поняла, какие блогеры мне нравятся, с кем я согласна, с кем нет. Теперь они мне уже родные. Тем более что все артисты, которых мы любили, высказались и уехали. Когда читаешь это, понимаешь, что хочется быть с теми, кого ты любишь, на кого равняешься.
Я, конечно, живу в пузыре. Но из этого пузыря мне кажется, что для всей молодежи главные представители культуры — это Монеточка и Noize MC и все слушают только их. Всем понятно, что они войдут в историю. Все люди, у которых есть вкус, это понимают, я думаю.
Разумеется, слушают и Шамана, и трек «Матушка-земля» [Татьяны Куртуковой]. На их концерты люди идут, потому что больше некуда, а тут хотя бы прикол. Но все это воспринимается максимально постиронично. Даже я иногда их слушаю. Но если посмотреть шире: в той России, которую мы потеряли, кто бы пошел на «Матушку-землю»?
В институте я не получаю совершенно никаких знаний, которые бы помогли мне в жизни. Но у нас [хотя бы] нет ярых защитников власти, которые бы нам навязывали, что надо идти работать на Первый канал. Все равно есть преподаватели, которые говорят с тобой на человеческом языке.
Я смотрю на тех, кто выпустился несколько лет назад. Они поступали на факультет с мыслью «офигеть, журналистика, я буду менять мир, я буду писать правду, попаду на „Дождь“, в „Медузу“, в какое-то классное медиа, и вообще у меня будет крутая жизнь». Наше поколение поступало уже просто потому, что мы гуманитарии.
В этом году с нашего факультета убрали военную кафедру, хотя люди поступали сюда со знанием, что она есть и что потом им не нужно будет проходить срочную службу. Я тогда подумала: «Почему бы им скорее не перевестись на другой факультет?» Как будто это сейчас гораздо важнее.
Никто не хочет оказаться на срочной службе. Еще у нас бытует мнение, что попасть в армию не так страшно, главное, чтобы был подвешен язык, потому что тебе постоянно будут внушать, чтобы ты подписал контракт. Мне очень жаль парней, которым приходится это проходить. Я не представляю, как это возможно — защищать свою жизнь от государства.
Если говорить про жизнь в целом, даже снимать жилье сейчас совершенно невозможно в одиночку. На первом курсе родители скидывали мне четыре тысячи рублей в неделю. Этого вполне хватало, чтобы жить и даже иногда как-то себя баловать. Сейчас этих денег вообще не хватает, хотя я трачу их только на продукты и проезд. Стипендия у меня четыре тысячи в месяц, и она повышенная. Так что приходится искать какие-то подработки. Я полгода работала оператором на телевидении, и мне платили 20 тысяч рублей за полный день работы.
Сегодня жизнь сильно отличается даже от того, что было год назад. И даже мысли о том, что идет война, воспринимаются совершенно не так, как в первые годы. Психика не справляется с постоянным стрессом, и ты переключаешься на личные проблемы. В этом плане пропаганде даже ничего не надо делать. Просто война нормализовалась. Это ужасно, но с этим ничего не поделать.
С однокурсниками мы не очень близки, но я живу в общежитии, и здесь, конечно, мы постоянно говорим [о происходящем в стране]. Тем более что сейчас мы на третьем курсе и надо опять думать о будущем. Есть боязнь: если мы уедем, то пропустим, когда Россия станет свободной. А если не уедем, нас закроют железным занавесом и мы в принципе не уедем уже никогда. Быть или не быть — этот вопрос у нас [звучит] постоянно. У меня сейчас это главный вопрос.
Я правда искренне люблю свою страну, мне очень нравится, когда люди говорят на моем родном языке, я очень люблю эту природу, эти здания и этих людей. Я не хочу отдаляться от своей культуры.
Но при этом я не хочу жить в терроре и упускать свою молодость, когда знаю, что могу прожить ее по-другому, гораздо ярче и свободнее. Это очень грызет. Жалко, что молодые годы пришлись на такие события, и жалко, что сейчас я не могу сходить на концерт Монеточки, которую я так люблю, что не могу спокойно посмотреть ютьюб. Это очень удручает.
Понятно, что каждый из этих факторов на самом деле мелкий. Но когда все это собирается вместе и когда ты понимаешь из-за чего это происходит… Думаешь, что могло быть по-другому.
«Я был патриотом в нынешнем понимании государства. Но спустя время понял, что все не так радужно»
Макар, 18 лет, второкурсник. Живет в одном из регионов Центральной России, учится на юридической специальности; волонтер «Команды против пыток», член незарегистрированной партии «Рассвет»
Когда началась война, мне было 13 лет. В силу личной невовлеченности [в политику] я поначалу поддерживал эту «операцию», которую сейчас могу спокойно назвать войной. Но спустя некоторое время, месяца через три, с помощью своих друзей и знакомых я открыл глаза и понял, что все не так радужно.
Тогда я увлекался историей Российской империи, мои политические взгляды были около монархических. Я был патриотом в нынешнем понимании государства. Мои родственники говорили, что это действия «для защиты населения Донбасса» и все такое. Их риторика почти не изменилась.
На мою позицию повлияло, наверное, убийство мирных жителей. Российская сторона декларировала, что «идет защищать мирных жителей», но я понял, что это они ведут себя так, как сами говорят про украинцев. В моей жизни тогда уже появлялся телеграм, но я все еще сидел «ВКонтакте», будь он неладен. На тот момент «ВКонтакте» еще не был настолько цензурирован, там были какие-то более-менее адекватные люди. Они показывали правду.
На моей семье война отразилась с самого начала. Моих родственников мобилизовали, к сожалению, они погибли. Было очень больно, потому что это родные люди, которых я люблю, которые мне дороги. Я узнал, что они там, только спустя некоторое время, когда уже ничего нельзя было сделать. Мобилизовали двоих, и оба вернулись двухсотыми.
Тогда мне не было 18, а сейчас мне уже точно грозит служба. Я активно занимаюсь тем, чтобы мне поменяли категорию на «временно негоден», чтобы потом можно было эмигрировать и забыть об этом.
Пока я учусь, у меня есть отсрочка. Но, как мы видим из практики, мальчиков отчисляют чаще — и по надуманным причинам. Я боюсь, что это может произойти и со мной, в том числе из-за моей активной политической деятельности.
Мои одногруппники знают об этом. И с учетом того, что многие поддерживают войну, есть страх, что однажды они могут донести. Такие примеры, когда людей отчисляли за позицию или за какие-то слова, которые они произнесли на парах, были. Доносили в том числе преподаватели. Также были гонения на представителей ЛГБТК-сообщества, ко мне это тоже относится.
Я понял, что страну надо менять к лучшему. То, что происходит в ней сейчас, — это вообще не то, какой я вижу свободную Россию. Не то, как будет лучше для моего окружения, для меня самого.
Если бы не движения [людей в России], которые пошли против всего этого, я бы, наверное, просто сидел сложа ручки. Но сейчас мы объединяемся, создаем, говорим что-то новое, предлагаем что-то свое, хорошее с нашей точки зрения.
Мои одноклассники поддерживали проведение «операции», большинство поддерживает и сейчас. Тогда [когда я перестал оправдывать войну] они говорили, что я навальнист. Сейчас, когда мне стали близки демократические ценности, я могу себя так назвать. Но я еще не был им в 2020–2021, когда происходили все известные события с Алексеем Анатольевичем и ФБК, который теперь признан «террористической организацией».
[Когда я начал интересоваться деятельностью Навального], он уже был арестован. Я пересматривал старые расследования, какие-то видеоролики. Начал следить за коллегами Алексея, продолжившими его дело. Тогда Алексей еще был жив и мог передавать какие-то сведения из колонии, за этим я тоже следил.
Я поступил после девятого класса, получаю в университете среднее профессиональное образование. Сейчас в вузе довольно спокойно. На первом курсе у нас были общеобразовательные дисциплины, где преподаватели были крайне политизированными. На уроках обществознания нам включали «Бесогон ТВ». От преподавателей часто можно было услышать риторику российской пропаганды. На втором курсе у меня другие преподаватели, они спокойнее. В целом своим направлением я доволен.
К нам в университет приезжают военные, читают лекции о «единении и сплочении на передовой». Не пойти на эти мероприятия ты не можешь. Если не приходишь, тебя вызывают на ковер. Кроме того, можно услышать [в университете] призывы пойти контрактником, взять для этого академический отпуск.
Сейчас почти всё пытаются перевести в мессенджер Max, активно грозят отчислениями. Мы все понимаем, что от этого не спастись: они [российские власти] сейчас могут заблокировать телеграм. Учебные заведения это поддерживают. Мы, студенты, люди подневольные. Пытаемся что-то сделать, но получается не очень. Направляли в деканат обращения, но нам даже не ответили.
Буквально сегодня я пролистывал чат группы — там очень много мата [из-за MAX]. В жизнь [однокурсников] вошли эти ограничения, и они поняли, что это нехорошо. Да, в угоду преподавателям они могут крикнуть «Слава России» и подобные лозунги. Но они аполитичны, им пофиг на то, что происходит.
Моя жизнь довольно сильно связана с юриспруденцией: по семейным причинам я с 13–14 лет бывал в судах. Я понял, что мне это интересно и может пригодиться. Но у моих однокурсников такого нет, их как будто загнали сюда, а им это не нужно.
Я планирую эмигрировать, сейчас ищу средства на это. У меня есть имущество, которое можно продать, — тогда у меня будут деньги на учебу за границей. Думаю пойти в международное право или в консалтинг. Я хотел бы вернуться в Россию, но уже когда волна тоталитарного давления спадет и не будет этого гнета.
Новые дискриминационные законы создают проблему для определенных людей, которые не лояльны к государству. Честно говоря, каждую пятницу [когда новых «иноагентов» вносят в список Минюста] я дрожу. Тебя могут признать «экстремистским сообществом» одним днем, и вся твоя жизнь пойдет под откос. Они [российские власти] желают продолжить свое царствие — мы пытаемся сопротивляться. Но они тоже сопротивляются.
Я занимаюсь волонтерством, потому что многие организации потеряли возможность получать денежные, материальные, административные ресурсы. Я считаю, что помогать им полезно, и вижу, что они действительно несут пользу обществу.
Политика, которую сейчас проводит государство, не дает тех плодов, которые могла бы принести другая. Я [впервые] голосовал на выборах в городскую думу в этом году. Следил за региональными выборами и понимал, что мне надо идти. В итоге ни за кого не проголосовал: везде поставил крестики.
Общаюсь я в основном с теми людьми, с кем мне хорошо. Это друзья с работы, коллеги в [правозащитных] организациях — те, кто не принесет в мою жизнь боль, унижения и доносы. С одногруппниками у меня такого общения нет.
Большинство моих друзей — это квир-комьюнити. Мы помогаем друг другу, вместе рефлексируем. В нашем городе это небольшое сообщество, все всех знают.
Знакомиться с [квир-персонами все равно] довольно страшно. Ты не знаешь, что несет в себе этот человек. Он может быть квиром, но может быть и подвержен пропаганде. Я знаю про многих людей, например из «Движения первых», которые лояльны власти, но при этом квиры. Недавно я зашел в приложение для дейтинга и нарвался на члена «Единой России». Когда я это выяснил, мне стало настолько страшно, что я тут же удалил все переписки с ним.
Сейчас общество озлоблено. Оно пассивное, никто не помогает друг другу. Надеюсь, что к тому времени, когда я получу образование, закончатся война и эта волна репрессий. Люди откроют глаза, увидят, что происходило, поймут, что все не так хорошо, как казалось, поменяются. Про себя могу сказать, что продолжу свою деятельность. Буду стараться изменить этот мир к лучшему.
«Иногда хочется быть как люди, которые ничего не знают»
Марина, 19 лет. Выросла и живет в Москве, второкурсница юридического факультета
Я всегда читала много новостей, но при этом исторический контекст вообще не знала. В 2022 году разговоры о том, что что-то начнется, я воспринимала как шутку. У меня были какие-то планы по учебе, поездкам. Я думала, что все это просто какие-то очередные [несбыточные] предсказания.
Даже 24 февраля я не совсем поняла, что все это значит. Пыталась что-то найти, кого-то спрашивала, но ощущалось, что меня это совершенно не касается, я не понимала масштаба.
У меня тогда так подстроились рекомендации соцсетей, особенно тиктока, что я попала на сторону, где все поддерживали Россию. Честно говоря, не знаю как, потому что я никогда на той стороне не была — ни в своем окружении, ни в интернете; я думала, что патриотические движения до меня не дойдут. Но я была погружена в эту среду, пока тикток не заблокировали.
Я думала, что происходит что-то странное, но, наверное, это неплохо. Казалось, что это будет ненадолго и что Россия не может делать какие-то совсем уж плохие вещи. Но потом я начала читать другое, разговаривать с семьей. Тогда еще закрыли воздушное пространство, стало сложнее планировать поездки. И я поняла, что это начало меня касаться.
Мои родители всегда были против Путина. Но тогда, мне кажется, мы об этом не говорили. Не было такого, чтобы мы садились и мне что-то объясняли. Я всегда была оппозиционных взглядов. Мне казалось, что у нас в целом такое поколение. Но когда я поняла, как тикток сформировал мое мнение [в первые дни войны], мне стало страшно, и я подумала, что надо самой как-то приходить к выводам, развивать критическое мышление.
Наш учитель истории был оппозиционным, он много раз говорил, что не поддерживает Путина. В день, когда началась мобилизация, я не пошла на историю, но мне рассказали, что там смотрели обращение [Путина] и обсуждали его.
К тому моменту я уже знала [о войне] намного больше. Знала, что люди из-за этого уезжали, кто-то начал оформлять отсрочки. У нас в семье не было страха, что мобилизуют кого-то из родственников. Но у меня есть брат. Когда мы общались с бабушкой — а она все это поддерживает, — я ей говорила: «Что, если бы брата забрали?» Она говорила: «Нет, я его не отдам».
Я до сих пор не очень шарю в историческом контексте. Но все равно есть факты, мнения с двух сторон. Я слежу за новостями, за тем, что думают наши оппозиционные деятели, что говорят о ситуации в мире. Меня это беспокоит, хоть иногда и хочется быть как люди, которые ничего не знают.
За Навальным я следила давно, с момента, когда его отравили, а может, и до этого. Я всем кидала его видео, мы обсуждали это с семьей, я писала комментарии в интернете, с кем-то ссорилась. Когда все еще было не так строго, еще была какая-то надежда. Про Яшина я узнала только после того, как он вышел из тюрьмы, когда его обменяли. До этого я еще слышала что-то про Немцова, читала про Политковскую. Мария Певчих мне всегда нравилась.
В последние годы я начала слушать Нойза, Монеточку. Мне нравилась ее музыка еще до того, как она стала выражать свою позицию. А когда я узнала, что они уехали, мне еще больше стало нравиться их творчество.
Раньше я слушала «Комсомольск», но потом они дали концерт где-то в Донецке, и я перестала их включать, как и многих, кто мне нравился, если они активно что-то [войну] поддерживали. Я не могу отделять артиста от его мнения. Уже года три музыка, которую я слушаю, не меняется.
Очень многие мои знакомые слушают русский рэп — в основном то, что играет, я называю «рэп из рилсов». «Матушка-земля» на тусовках не играет, но, извините, это мое guilty pleasure. Мне нравится эта песня. Я не могу понять чем, но я не чувствую от нее такого вайба, типа мы лучше всех, а этот Запад вообще… Но Шамана, конечно, никто не слушает.
Когда я заканчивала школу, я очень хотела учиться на политолога, но подумала, что в России это дурацкая идея. Уезжать на тот момент я еще не хотела.
На первом курсе у нас был предмет «Основы российской государственности». Он состоял из истории, которую мы и так знаем. Мы должны были дойти до нынешних событий, правда, так и не дошли. Но у нас были онлайн-тесты с вопросами, например, о том, в какое время началась «спецоперация» и какие территории были присоединены.
Я на самом деле понятия не имею, что думают мои однокурсники. Даже позицию тех, с кем близко общаюсь, я не знаю. Из-за того, что сейчас за любую вещь тебя оштрафуют, посадят, люди не выражают свое мнение. Но у меня есть друзья, с которыми мы говорим о происходящем. Приятно, когда люди шарят за то, за что ты шаришь. Есть те, кто уехал из России, с ними мы встречаемся редко. Но когда встречаемся, обсуждаем все это.
Когда растешь, не ожидаешь, что вырастешь — и экономика с политической ситуацией будут не очень. Я вот сегодня жаловалась, что продукты у нас дорогие, билеты на поезда, самолеты… Меня это все время раздражает. Я не знаю людей, которые живут на стипендию. У нас стипендия 2,1 тысячи рублей. Как на это можно прожить?
У меня есть надежда, что все станет лучше. Мне вообще грех жаловаться. Я стараюсь быть благодарной за то, что у меня есть. Все живут, и я живу, просто надо чуть смириться, чуть подождать.
Мне кажется, что, поскольку мне мало лет, я должна застать времена получше. Рано или поздно они должны наступить. Я не думаю, что можно сильно повлиять на события. Есть те, кто может, но они не хотят, поэтому нам остается ждать. Как говорят, самая темная ночь перед рассветом.
Надеюсь, я доучусь. Конечно, меня посещают мысли, что надо отчислиться и уехать. Но я учусь уже два года, отчисляться поздновато. Возможно, к моменту, когда я выпущусь, уже все закончится или хотя бы закончится война и станет чуть лучше. А может быть, станет сильно лучше — если Путин умрет. Может быть, я уеду куда-нибудь в магистратуру. Но, надеюсь, у меня будет возможность возвращаться домой спокойно.
Все выбирают свой способ выживания. Не у всех есть возможность жить в Европе и не платить налоги, на которые оплачивается война. Но если ты живешь в России, у тебя есть право не думать каждый день о том, что это твоя вина.
«Перемены будут, я это знаю. Но у меня нет надежды, что я их застану»
Сергей, 20 лет, живет в городе-миллионнике, учится в педагогическом университете
Я учусь в вузе, играю на гитаре, занимаюсь активизмом. Мы организовываем вечера писем политзаключенным, просветительские мероприятия — лекции, дебаты, дискуссии. Я волонтерил в «Мирных огоньках». Еще помогаю разным правозащитным и расследовательским проектам.
Политикой начал интересоваться в 2018 году, перед выборами президента. Но активизмом до войны не занимался: я был пассивным наблюдателем со стороны оппозиции. В 2018-м, когда Навальный шел на выборы президента, Моргенштерн записал клип «Навальный Леха». Я посмотрел его и решил загуглить, кто такой Алексей Навальный. Так я узнал, что у нас будут выборы. Тогда я не знал, что президента выбирают.
Я погрузился в контекст, начал следить за расследованиями и командой Навального. Мне было тогда 11–12 лет, по сути, я всю жизнь жил при Путине. Я думал, что у нас есть царь и он главный. А чем он занимается и для чего нужен — неизвестно.
Мне исполнилось 16 лет, и через пару дней началась война. Я был в девятом классе. Я понимал, что это может произойти, когда читал новости о том, что РФ сосредотачивает силы для «учений» на границе с Украиной. Говорил людям: скоро, возможно, начнется война. Так и вышло. Когда это произошло, для меня это было сильным ударом.
Я крутился в оппозиционном интернете, не считал Крым российским и понимал, что тогда происходило то же самое — Россия незаконно захватывала территории. Я не мог поддержать войну, потому что это убийство. Объективных причин для начала войны я не видел. Я в принципе не считаю, что война может быть решением какого-то конфликта. Война — это развитие конфликта, усиление проблем.
В школе первое время все старались игнорировать это или, возможно, были в информационном вакууме. У нас не было разговоров с преподавателями и одноклассниками. Казалось, никто и не знает [о войне].
Еще до войны я начинал учить украинский язык: мне было интересно, нравилась эта страна. У меня было два знакомых украинца, но мы с ними особо не поддерживали связь. Одному из них я решил написать, чтобы извиниться за то, что происходит. Я рассказал, что я против [войны], объяснил, чем занимаюсь. Он отнесся ко мне без негатива, понял меня и даже подсказал, как затирать отпечатки пальцев на [антивоенных] листовках.
Вся моя семья — оппозиционных взглядов. Только дедушка был промыт телевизором, к сожалению. Но до войны он не поддерживал Путина, говорил, что тот как царь: сколько захочет, столько и будет править. Мы с ним на этом сходились, и мне это очень нравилось. Но когда началась война, он внезапно начал погружаться в телевизор, хотя раньше почти не смотрел политические шоу. Невозможно было объяснить, ему, что это пропаганда и неправда. Но мы все равно хорошо общались, потому что мы очень близкие люди. На тему политики постоянно дискутировали, но не ссорились.
Из 2022 года ярче всего я помню начало войны, мой выпуск из девятого класса; как я ночами ходил там, где не было камер и света, расклеивал листовки со скотчем на кончиках пальцев, чтобы не оставлять отпечатков. Был один день в школе, когда мне стало очень плохо. Я чувствовал, будто это конец вообще всего. Ощущал пустоту.
До войны я планировал поступать на психолога в Европу, но мои планы разрушились. Университет, в котором я учусь сейчас, — ужасное образовательное учреждение. Это просто какая-то тьма. Я хочу отчислиться с первого дня, хотя раньше думал, что в университете буду зубрилкой, буду поглощать знания, как очень вкусный торт, и стану крутым специалистом.
Одна из преподавательниц на первом занятии сказала, что во время ее пар мы будем ходить на разные мероприятия. Если не ходишь, тебе придется сдавать зачет, а все получат автомат. На первом курсе однокурсникам предложили сделку: если группа будет ходить на все патриотические мероприятия в течение года, она за это получит матпомощь. Но я этого избегал, игнорировал.
У меня Z-вуз. Заходишь и сразу видишь рекламу контрактов, БПЛА-войск, флаеры. На большом экране тоже крутят ролик с рекламой. У нас есть «галерея героев» — портреты эсвэошников развесили в коридорах. Туда водят экскурсии, рассказывают про этих солдат. Однажды в кабинете [перед парой] нам без предупреждения сказали, что сейчас мы пишем письма на фронт. Я сказал, что мне нужно выйти, и ушел. В целом можно аккуратно лавировать.
Еще одна преподавательница любит говорить, что среди нас есть «предатели родины», навальнисты. Когда ты понимаешь, что ты для них предатель (просто они об этом не знают), это очень сильно давит.
Еще у нас было мероприятие, где агитировали за «Единую Россию». Я думал, что мои однокурсницы, которые поддерживают войну, будут отзываться о нем хорошо. Но они начали говорить, что нам втюхивают фигню и что они вообще не ходят на выборы. Я сидел и думал, что, во-первых, они глупые, раз думают, что не нужно голосовать. Но в то же время мне стало приятно, что они понимают: это была наглая пропаганда, и «Единую Россию» они тоже не любят.
Есть люди, которые поддерживают войну и считают, что она должна продолжаться; а есть те, кто считает, что ее пора закончить, но все [было сделано] правильно. Среди моих близких друзей есть один такой человек.
Моя сестра старше меня на восемь лет. Думаю, у нее была более свободная жизнь. Она успела посмотреть мир. Экономическое состояние страны было лучше, возможностей было больше. В целом, наверное, жизнь была чуть счастливее, чем сейчас.
Мне кажется, что с 2022 года жизнь — просто ужас. На мой взгляд, все пошло не так после отравления Навального, а может, и пораньше, когда начались сильные прессинги на протестах. В это время все сильно ухудшилось. Возможно, дело в том, что я взрослел, уходила детская беззаботность.
Кажется, что люди стали кровожадными. Вроде были светлые, добрые, хорошие, а потом ты слышишь от них такие вещи по поводу войны и украинцев. Год за годом это продолжается, люди умирают, людей забирают, знакомые уходят воевать. Люди, с которыми ты хорошо общался, внезапно, ничего не сказав, просто исчезают. Оказывается, что они уехали на фронт.
Это бесконечная тьма, просвета не видно. Знакомых объявляют «иноагентами», сажают, людей задерживают, обыскивают. Каждую неделю слышишь, что с очередным твоим знакомым что-то случилось.
Когда война длится очень долго, начинаешь привыкать — это ужасно. Сначала мне было очень тяжело это видеть, поэтому я начал заниматься активизмом и волонтерством. Сейчас я продолжаю это делать, но новости про войну я почти не читаю.
Некоторых война не касается напрямую. Хотя экономика касается всех, люди привыкли не связывать ее с войной. А вот внутреннее закручивание гаек, суверенный интернет — это люди чувствуют на себе. И всем от этого одинаково плохо.
Я учусь на психолога, у меня есть отсрочка по учебе, только поэтому я до сих пор не отчислился. Я не знаю, что мне делать, я этого боюсь. Я думал поступать в магистратуру, но не хочу заканчивать ее в России.
На парах нам объясняли, что в будущем мы в любом случае будем работать с эсвэошниками: что их будет много, будет большой запрос. Раньше я был максимально негативно настроен к этому, думал, что никогда не буду с ними контактировать. Я вообще их за людей не считал, раз они идут за деньги убивать других. Это ужасно. И я был уверен, что те, кого призывают, могут сдаться в плен, могут как-то это бойкотировать. Я сам скорее умру, чем пойду убивать людей.
Но в последнее время я говорил об этом с разными активистами, и меня переубедили. Мы обсуждали, что нужно запускать проекты по адаптации эсвэошников к мирной жизни, потому что государство этим заниматься не будет — и тогда начнутся 1990-е, как у Балабанова.
Чтобы этого не допустить, с ними нужно работать, даже если это неприятно. Потому что от этого будет зависеть наша мирная жизнь, наше существование в этой стране. И после этого я подумал, что готов с ними работать. Будет очень тяжело, но это поможет мирным жителям, которые в этом [войне] не участвовали.
Эсвэошников сильно кинуло государство. Они могут быть агентами перемен, если правильно с ними взаимодействовать. Даже среди них есть активисты, зоозащитники, экоактивисты. И иногда они делают что-то действительно важное. Есть вещи, которые объединяют всех.
Это очень тяжело, но иногда нужно идти на компромиссы со своей совестью, со своим мозгом, сердцем — ради чего-то большего. Если можно добиться перемен в стране, пойдя на такой компромисс, я готов на него пойти.
Я не вижу результата от своей деятельности, потому что она направлена на долгий срок. У меня нет подкрепления через видимые результаты. В основном все делается в пустоту. Сейчас я думаю, что у этой страны есть будущее. Думаю, изменения в России не наступят сразу после войны, кардинальных я не предвижу в ближайшие лет пятнадцать. Перемены будут, я это знаю. Но у меня нет надежды, что я их застану.
Думаю, проблемы тоталитарных и авторитарных режимов не решить митингами. Нужно развивать сообщество внутри страны, гражданское общество, формировать почву для перемен. Ни один тоталитарный режим не выдержит сильного гражданского общества, он просто рухнет.
Мне кажется, какие-то маленькие перемены начнутся уже лет через пять. Мы уже видим, что система пожирает сама себя, когда Z-блогеров объявляют «иноагентами», или сажают Стрелковых-Гиркиных.
Я хочу быть на свободе и быть свободным. Я не хотел бы заниматься политикой, потому что это все вынужденная штука. Я не сильно кайфую от политики. Я просто делаю то, что должен. Хочу жить спокойно, ничего не боясь, путешествовать. Хочу общаться со всеми людьми спокойно, не боясь сказать лишнего. И в интернете писать все, что я хочу.
«Медуза»