истории
Время одиночества После 2022 года многие люди в России оказались в изоляции (причем не только те, кто против войны). Есть ли из этого хоть какой-то выход?
Источник: Meduza
Внутри России одним из незаметных, но всепроникающих последствий войны стало одиночество. Многие боятся контактировать с окружающими, потому что даже невинный разговор о мире может стоить свободы, — и остаются наедине со своей болью. Другие потеряли интерес к общественной жизни, в которой все равно нельзя реализоваться, и сфокусировались на семье. На изоляцию и страх жалуются не только те, кто придерживаются антивоенных взглядов, но и поддерживающие «СВО» люди. И все-таки кому-то удается найти выход из этой невозможной ситуации. Кооператив независимых журналистов «Берег» рассказывает как. Мы публикуем этот материал целиком.
Внимание! В этом тексте есть мат. Если для вас это неприемлемо, не читайте его.
«Ощущение, что мы оказались во враждебном мире»
В одну июньскую ночь 2026 года семья Олега из Московской области проснулась в четыре утра от звуков взрывов и пролетающих над их домом дронов. Спать в такой ситуации было невозможно: слишком страшно.
В то утро, говорит Олег, они не слышали «ни сирен, ни оповещений» об угрозе атаки — будто даже такие предупреждения в России запрещены.
Олегу примерно 40 лет, он владеет небольшим бизнесом по пошиву одежды. К этому утру он морально готовился с самого начала большой войны — но все равно оказался не готов.
Может показаться, что до нас только сейчас доходит [масштаб последствий российского вторжения в Украину]. Но лично до меня дошло в самый первый день в 2022-м. Мне все четыре года периодически снились бомбежки. Просто теперь это перешло в реальность.
Хотя Олега нельзя назвать политическим активистом, полномасштабное вторжение предприниматель воспринял как личную катастрофу. Обсудить это было практически не с кем.
«Была пара взаимодействий [на улице] по поводу того, что у меня на одежде нашит пацифик, — вспоминает Олег. — Они сначала прямо с большим негативом говорили: „не люблю я этой хуйни“ или „я против этого“». Эти претензии ему удавалось перевести на «разговоры о культуре хиппи».
Один из коллег, рассказывает предприниматель, «оказался путинистом»: «Стал говорить, что Запад хочет нас захватить и всегда хотел и „Союз развалили“… Я примерно представлял [его взгляды], но не знал, до какой степени. Не стремился такие разговоры заводить — чтоб отношения не портить».
До войны Олег был общительным и легко сходился с людьми. Теперь он полностью сфокусировался на семье и избегает новых знакомств.
От невозможности свободно высказываться о ситуации в стране мучаются многие. Это явление можно назвать «политическим одиночеством» (хотя не все собеседники, поговорившие с «Берегом» для этого текста, согласны с таким определением).
Оно заключается в том, что россияне, вынужденные молчать из-за цензуры и опасений за свою свободу и жизнь, боятся в любом виде обсуждать политику и войну. А поскольку открыто в России звучит только государственная риторика, многим кажется, что альтернативные мнения непопулярны. Это приводит к острому ощущению изоляции.
«Боязнь оказаться непонятым и разорвать отношения с ранее близкими людьми, — объясняет свои ощущения от военного времени преподавательница Владимирского государственного университета Наталья (имя изменено по ее просьбе). — Появилась осторожность в некоторых темах, как будто пытаешься аккуратно выбирать слова, чтобы не ошибиться в позиции человека и не разочароваться в нем. А во многих уже разочаровалась».
Москвичке Таисии (имя изменено по ее просьбе) за 50, и она чувствует примерно то же, что Олег и Наталья: «Ощущение, что мы оказались во враждебном мире, где твои взгляды вообще никто не разделяет. И уже непонятно, можно ли о чем-то говорить и чем это обернется. Очень психологически давит».
Как страна прошла точку невозврата
«Не думала, что отвечать на вопросы про организации, признанные „террористическими“, запрещено»
В феврале 2023 года 24-летняя Полина Евтушенко увидела запрос на дружбу от незнакомого мужчины во «ВКонтакте».
Николай Царев из Самары прислал ей приветливое сообщение, в котором расспрашивал о работе в мобильном операторе Yota и об увлечении рисованием — обо всем этом Полина сама рассказывала в соцсетях. Она ответила, завязалась переписка.
«Коля спросил, могу ли я нарисовать его — и могу ли я нарисовать его с Коржом. Я подумала, что он хочет портрет с тортом. Ответила, что не особо умею, но могу попробовать. Потом был разговор о музыке, и он сказал, что любит Макса Коржа», — вспоминает начало общения Полина Евтушенко в письме «Берегу». Затем переписка свелась к «простым бытовым темам».
Евтушенко выросла в Тольятти, в 19 родила дочь, писало издание «Холод». Ребенка воспитывала одна — и одновременно пыталась строить карьеру.
Она не скрывала своих взглядов и была откровенна в соцсетях. Полина публиковала в том числе посты по-украински, а в инстаграме ставила понятные хештеги «нетвойне», «путинхуйло», «ЛегионСвободаРоссии», «РоссияБезПутина».
«Тольятти, не молчите! Нет войне!» — писала Евтушенко вскоре после объявления в России мобилизации осенью 2022 года. В то время она носила футболку с перевернутой надписью «Fuck Putin» и рюкзак с украинским флагом и надписью «Нет войне».
Когда Полине написал Царев, она уже уволилась из Yota, чтобы начать свое дело — онлайн-магазин женской спортивной одежды. Вещи Евтушенко планировала продавать на Wildberries. Чтобы открыть бизнес, она окончила курсы для молодых предпринимателей и даже выиграла грант от региональных властей.
Спустя пару недель общения Царев написал Полине, что собирается в Тольятти в командировку, и предложил встретиться. Он утверждал, что работает торговым представителем компании, продающей моющие средства для автомобилей. Впрочем, у Полины, как она вспоминала позже, сложилось впечатление, что он нигде не работал — потому что всегда был свободен.
Во время встречи с Комаровым Полина заметила «небольшие странности» в поведении нового приятеля. У него «сильно дрожали руки». Он задавал странные вопросы. «Резко, без какой-либо связи с контекстом нашей беседы, он спросил: „Я прочитал у тебя на странице про легион. А не вступить ли мне в легион?“»
Евтушенко от такого вопроса опешила. И хотя вопрос ее смутил, она на него ответила — потому что «не думала, что отвечать на вопросы про организации, признанные террористическими, запрещено».
На следующих встречах Николай Царев продолжил задавать вопросы про легион «Свобода России».
В действительности его звали Николай Комаров. Он записывал их беседу на диктофон, а затем отправлял записи сотрудникам ФСБ. Евтушенко и «Царев» общались около пяти месяцев.
Утром 12 июля 2023 года Полина проводила пятилетнюю дочь в детский сад. Когда она вышла за калитку сада, ее ударили в спину, она упала на землю. Обернувшись, Евтушенко увидела больше десяти мужчин в гражданской одежде.
«Мне надели пластиковую стяжку на руки и бросили в машину так, словно я мешок с картошкой. Следом эти мужчины сели в машину и поставили на меня ноги. Они ничего не объясняли. Я думала, что это бандиты и меня везут убивать», — рассказывала она позже «Холоду».
На следующий день Самарский районный суд отправил Полину Евтушенко в СИЗО на два месяца — по подозрению в «склонении» Комарова — «Царева» — к госизмене. Следствие утверждало, что она убеждала его вступить в легион и воевать против России.
Евтушенко настаивает, что не делала этого, и это стало бы очевидно, если бы суд изучил полные записи их бесед: «Моменты, которые могли бы оправдать меня, исключены, и это слышно, так как разговоры просто обрываются».
Кроме того, правозащитный проект «Первый отдел» обратил внимание, что на одной из представленных в суде записей Комаров перед встречей с Евтушенко вслух проговаривал темы для разговора, связанные с легионом.
Николай Комаров, вероятно, стал провокатором еще в 2017 году, когда был волонтером самарского штаба Навального. В 2020-м он выступал свидетелем обвинения в административном деле против бывшей сотрудницы штаба Марины Евдокимовой, которая тогда баллотировалась в депутаты райсовета Самары.
Впоследствии к обвинению Евтушенко в «приготовлении к госизмене» добавились еще несколько. В марте 2026-го суд приговорил ее к 14 годам лишения свободы. Вину она не признает. «Мемориал» считает Полину Евтушенко политзаключенной.
«С 2022 года знакомиться стало напряжно и страшно»
Собеседники «Берега», выступающие против войны, рассказывают, что после февраля 2022 года им намного страшнее заводить новые знакомства. Особенно в небольших городах.
Преподавательница Владимирского государственного университета Наталья говорит, что ее круг общения теперь состоит только из пары друзей и близких: «С 2022 года знакомиться стало напряжно и страшно — вдруг это будет шпион или эфэсбэшник и тебя сольет? Даже знакомства с целью найти отношения ощущаются как опасность».
Наталья жалуется, что ей не хватает общения с единомышленниками. Люди, которых она прежде считала «адекватными», после начала вторжения «перестали быть такими». А переубеждать сторонников войны, по ее мнению, «себе дороже — не нужно и даже опасно».
Еще сложнее отыскать единомышленников людям старшего поколения.
После 50 заводить новых друзей вообще довольно трудно, говорит 60-летняя жительница Москвы Юлия (имя изменено). Как их встречать теперь, когда делиться своими мыслями может быть опасно, ей совершенно непонятно. «Часть близких уехала. Особенно печально, когда уезжают дети — это усугубляет ощущение подавленности, и все сложнее находить смысл в происходящем».
Юлия работает в развлекательной индустрии. На ее работе «давно уже невозможно обсудить то, что по-настоящему волнует».
Активисткой Юлия себя не считает: до начала войны она не ходила на митинги, хотя выступала в соцсетях в поддержку политзаключенных, требовала честных выборов и призывала подписчиков донатить «ОВД-Инфо».
Весной 2022 года она тайком вешала протестные зеленые ленточки во дворах и на детских площадках: «Было страшно, но это был мой тихий протест».
Военное время для нее оказалось периодом, когда даже со знакомыми очень трудно говорить. «Я все время тщательно подбираю слова, пытаюсь понять, где уместно что-то сказать, а где не стоит», — рассказывает Юлия. По ее мнению, это «откат в советское время», ведь «общаться недомолвками» приходится «даже с теми, кто, как ты знаешь, принимает твою точку зрения» — чтобы разговор случайно не услышали посторонние:
Когда вдруг узнаешь, что собеседник разделяет твои взгляды, воспринимаешь это как редкую удачу. Такое выясняется, как правило, случайно. Обычно этих тем не касаются — это считается некорректным. Не потому что страшно. А потому что не хочется портить отношения [с коллегами]. Деваться-то некуда, мы видим друг друга каждый день и привыкли к этому политическому лицемерию.
По словам сотрудницы НКО Arendt Labs Вероники Даниловой, соавторки недавнего исследования российских гражданских инициатив «Солидарность под давлением», эзопов язык в России теперь используют не только на работе, но и в близком кругу.
«Многие наши респонденты говорили о росте уровня самоцензуры даже в беседе с друзьями, потому что уверенности нет ни в ком, — рассказывает Данилова. — Это заметно и среди тех, кто прежде был максимально политически маркирован и еще в 2024 году выражался намного свободнее».
Юлия вспоминает, как недавно в разговоре с малознакомым коллегой осторожно пошутила про режим и тот сказал ей: «Господи, как я рад слышать, что мы понимаем друг друга!»
Весь день после этого она улыбалась.
Преподавательница Наталья из Владимира хотела бы найти единомышленников. Но где в городе встретить людей, с которыми можно быть собой, ей неизвестно. При этом она слышала, что местные политические активисты недавно пытались запустить региональное отделение партии «Рассвет» — инициатива закончилась обысками.
«Большинство моих друзей и единомышленников из тех, кто занимал активную позицию, либо уехали, либо сидят в тюрьме», — говорит «Берегу» Петр (имя изменено). Он живет в небольшом городе на северо-западе России и продолжает заниматься политическим активизмом.
«Разобщенность и атомизированность людей внутри РФ, которые против войны, — это факт. Но это сознательная политика Кремля», — продолжает Петр.
Левый политик и профсоюзный активист Михаил Лобанов, который после вынужденного отъезда из России продолжает заниматься политикой, рассказывает, что его знакомые региональные активисты столкнулись с пристальным вниманием силовиков.
«Им, по сути, посоветовали выключиться из всего, [то есть из любой политической активности]. Кто-то из таких людей уехал. А кто-то действительно выключился из активной политической и социальной жизни».
По словам Вероники Даниловой, с 2024 года (когда вышло исследование Arendt Labs) положение, в котором находятся независимые общественные проекты, последовательно ухудшалось — одновременно с ростом давления со стороны государства.
Еще два года назад правозащитники ориентировались на белорусский опыт и рассчитывали, что сначала власти будут объявлять гражданские и политические инициативы «иноагентами», затем «нежелательными организациями» и только потом «экстремистами». Однако кейсы «Мемориала» и «ОВД-Инфо» показали, что «все может происходить намного стремительнее».
Теперь многие проекты опасаются сразу получить максимально дискриминирующий экстремистский статус, заключает Данилова.
«Сегодня есть потребность что-то предпринять»
Таисия уже несколько лет водит тематические экскурсии по центру Москвы. По пути участники встречают на фасадах домов таблички «Последнего адреса» — проекта, который сохраняет память о жертвах сталинского террора.
«Когда рассказываешь историю Москвы, будь то культура, история театров, история науки, так или иначе сталкиваешься с темой террора. Если не касаться сталинских репрессий, становятся непонятны многие детали и мотивации людей», — объясняет Таисия.
Однажды, уже после начала большой войны, она вела очередную экскурсию — и вдруг заметила в группе людей, которые уже ходили по этому маршруту.
«Каждый раз, когда я вижу знакомые лица на своей экскурсии по местам репрессий, я чувствую себя мамой, которую ребенок десятый раз просит прочитать одну и ту же сказку», — с улыбкой говорит Таисия. По ее словам, некоторые люди приходили «уже, наверное, раз пять».
Таисия пыталась понять зачем и сформулировала это просто — «видимо, людям важно оказаться в кругу своих»:
Сегодняшняя война во многом опирается на репрессии внутри страны. И сейчас как никогда важен разговор о ценности отдельно взятой человеческой жизни, вне зависимости от заслуг того, чью память мы таким образом сохраняем. Это идет вразрез с сегодняшним основным трендом, когда говорят, что жизнь, наоборот, надо отдать в расход. Наши прогулки стали своеобразным проявлением солидарности.
Тогда же, в начале большой войны, таблички «Последнего адреса» на некоторых домах вдруг начали исчезать. Неизвестные разбивали и свинчивали их «целыми районами», рассказывает Таисия. Авторы документального фильма «Картон» студии Razrez нашли одного из тех, кто занимался вандализмом: им оказался лидер националистического движения SERB Гоша Тарасевич.
Тогда кто-то из постоянных участников экскурсий Таисии предложил вырезать таблички из картона и вывешивать их на месте сорванных. «Из экскурсантов образовалась группа людей, которые взяли на себя заботу о табличках. Сначала это были несколько человек, но постепенно группа выросла до пары десятков».
Как-то раз после очередной экскурсии Таисия зашла в кафе — передохнуть и выпить кофе. Выйдя оттуда, она встретила группу экскурсантов, с которой только что попрощалась, — те шли по переулку с тетрадью и ручкой и внимательно проверяли, на месте ли таблички.
Когда волонтеры решили провести воркшоп по вырезанию картонных дубликатов, на него, по словам Таисии, пришли 40 человек; они с трудом уместились в помещении.
Ее удивляет, что волонтеры, не связанные никакими обязательствами, самостоятельно продолжают проект. В военное время, в условиях цензуры и гонений, людям хочется вносить хотя бы какой-то вклад в общее дело, полагает она:
Чтобы все это продолжало работать, нужна какая-то энергия — и, видимо, эта энергия здесь есть. Я считаю, это именно сегодняшняя потребность людей выйти в офлайн и что-то предпринять. Все-таки между тем, чтобы молчать и не молчать, есть большой зазор. Всегда можно найти вариант как-то себя проявить.
Высокий запрос на участие в офлайн-инициативах отмечает и сотрудница Arendt Labs, социолог Вероника Данилова: «С каждым годом он усиливается. Людям важно ощущать свою агентность, несмотря ни на что».
С началом войны характер таких проектов изменился. Многие отказались от политической работы и перешли к небольшим гражданским инициативам, часто локальным, говорит Данилова. Проекты, которые кажутся россиянам безопасными, часто связаны с защитой окружающей среды или культурой. К примеру, активисты выходят на субботники в своих районах или объединяются в книжные клубы.
Постепенно участники таких сообществ могут «начать аккуратное прощупывание, насколько тот или иной человек „свой“ или „не свой“», пересказывает исследовательница разговоры с респондентами в России:
Напрямую никто не спросит: «Вы против войны или за?» Это будут аккуратные наводящие вопросы, например, о политике Трампа.
Основные усилия людей, по словам Даниловой, сейчас направлены «на выживание и на сохранение себя и организации».
«Не хотелось бы, чтобы у кого-то сложилось впечатление, что мы тайная ячейка»
Апрельский день, центр Москвы. Несколько десятков людей учатся жонглировать прямо на улице. Рядом — столы с куличами, пасхальными яйцами и дымящимися самоварами, вокруг бегают хохочущие дети. Один участник встречи привел нескольких собак, оказавшихся без дома, — в надежде найти им хозяев.
Так этой весной выглядело очередное воскресенье на Даниловской аллейке, расположенной между Покровским бульваром и улицей Солянкой. С лета 2020 года тут проходят воскресные «хохловские стояния» — бессрочные уличные акции в защиту исторического облика Ивановской горки.
Стояния получили свое название в честь Хохловского переулка, где строится большой бизнес-центр. Их участники требуют прекратить стройку и восстановить исторический сад усадьбы Юргенсона, разрушенный еще в 1930-х. Позже, в советское время, на его месте появилось здание Института международного рабочего движения, которое теперь снесли ради бизнес-центра площадью в два раза больше института.
Участники стояний уверены, что стройка нарушает закон об охранных зонах объектов культурного наследия.
«Если по-простому, строить можно только то, что регенерирует историческую среду памятников данного места, — пояснял участник стояний, юрист Дмитрий Чарахчьян. — И очевидно, что исторической средой памятника был сад Юргенсона и только его по закону тут можно воссоздать. А никакой бизнес-центр не был средой объектов культурного наследия, и его прямо посреди усадьбы строить нельзя».
Встречи на Ивановской горке проходят каждое воскресенье в любую погоду. Там провели уже 300 бесплатных концертов, экскурсий, лекций, выставок и мастер-классов.
На некоторые события приходят 200 человек, рассказывает градозащитница Мария (имя изменено по ее просьбе). По словам Марии, здесь собираются не только жители Ивановской горки, но и москвичи из спальных районов.
Хотя стояния преследуют исключительно мирные цели, к ним уже несколько раз приходила полиция, причем, как вспоминает Мария, с крайне абсурдными претензиями: «У них были вопросы, является ли самовар источником открытого огня. Им объясняли, что самовар — источник закрытого огня».
Полицейским предложили чаю, в итоге все закончилось благополучно. Мария добавляет, что разогнать актеров «Петрушечного театра», выступавшего в тот день перед участниками стояний, было бы «как-то уже совсем по-буратиновски».
По ее словам, участники встреч «защищают права людей на культурную среду обитания»: «Люди всегда тянутся к возможности общения с единомышленниками. Но мне бы не хотелось, чтобы у кого-то сложилось впечатление, что стояния — это тайная ячейка. Мы стараемся таковыми не быть».
* * *
Исследование Вероники Даниловой и ее соавторов из Arendt Labs подтверждает, что многие россияне действительно пытаются справиться с одиночеством, когда ищут вход в сообщества, позволяющие им разделить с кем-то общие ценности.
«В публичном дискурсе не представлена та точка зрения, к которой они [противники войны] могут тяготеть, и они отчаянно ищут места, где можно почувствовать себя среди своих и расслабиться хоть немножко», — рассуждает Данилова.
Однако и те россияне, которые занимают колеблющуюся позицию относительно войны или даже поддерживают вторжение, тоже чувствуют себя изолированными и «страдают от ощущения осуждения».
При общении с респондентами в России Данилова и ее коллеги выяснили, что люди, которые занимались гуманитарной помощью российским мобилизованным, военным или плели маскировочные сети для фронта, точно так же жалуются на ощущение изоляции и чувство страха, как и антивоенные россияне. Некоторые даже скрывали от коллег, что помогают российским военным.
«Люди в целом стараются не высказывать свою позицию, как-то ее размазывать. Казалось бы, такие [провоенные] взгляды представлены абсолютно везде. Но люди переживают и чувствуют себя маргиналами», — говорит Данилова.
По ее мнению, это связано с тем, что политические репрессии после 2022 года касаются далеко не только явной оппозиции, а «правила игры» в общественной жизни воюющей России неясны. В результате во всем обществе, вне зависимости от политических убеждений, распространяются самоцензура и «логика выживания».
В некоторых сферах, например в градозащитном или экологическом движении, многие эксперты сознательно стараются дистанцироваться от политической повестки, стремятся объединять вокруг себя людей разных взглядов и избегают острых тем, рассказывает Данилова: «Эта стратегия исходит из предпосылки, что у нас один воздух, одна планета».
«Когда вас объединяет цель защиты чего-то, что обладает объективной ценностью, вы учитесь договариваться между собой и делать общее дело», — считает градозащитница Мария с Ивановской горки:
Это очень важный навык — если создаешь не секту и не партию, а человеческую машину. И, в общем, это основа гражданского общества. Ведь не всегда и не по всем вопросам приходится взаимодействовать только с единомышленниками.
Объявленная в России «иноагентом» политик Юлия Галямина после начала войны приняла решение не уезжать из страны — несмотря на условный приговор и связанные с ним риски.
В разговоре с «Берегом» Галямина подчеркивает, что антивоенные взгляды предполагают прежде всего стремление к миру — а значит, основываются на идее диалога. Поэтому, настаивает она, «нужно учиться вести диалог с людьми, которые имеют другой взгляд на жизнь».
Неспособность говорить на политические темы, «не начиная ненавидеть собеседника с другим взглядом», — реальная проблема российского общества, «с которой надо работать», считает Галямина.
(Наглядной иллюстрацией этого тезиса, вероятно, могут служить посты самой Галяминой: например, ее запись о недопустимости убийств детей по обе стороны границы вызвала волну острой критики со стороны антивоенно настроенных россиян, живущих в эмиграции.)
Галямина признает, что арсенал коллективных политических действий в современной России «ограничен». Но все-таки он есть: у россиян остается возможность «проявлять свою политическую идентичность, не вступая в конфликт именно с темой войны».
«Если под политикой мы понимаем взаимодействие ради общего блага, то сюда попадают самые разные вещи. Можно объединяться вокруг ценностей против насилия, за сохранение экологии, за интеллектуальное развитие», — рассуждает Галямина. «Это не значит, что там будут только люди с антивоенными взглядами», — оговаривается она.
В качестве примера Галямина вспоминает свою недавнюю поездку в деревню Еськи в Тверской области, где она встретила волонтеров с самыми разными политическими позициями. Все они делали общее дело — помогали проекту «Консервация» в подготовке к реставрации местного храма Богоявления; там должны отреставрировать роспись XIX века.
Само по себе слово «активизм» в сегодняшней России стало токсичным, заключает Вероника Данилова: «Например, защитники экологии, культурного наследия или животных сегодня крайне редко называют себя активистами. Они скорее скажут „я волонтерю“, „иногда помогаю“, „мне это интересно“». Прямо называть себя активистами они опасаются — чтобы не привлекать лишнего внимания.
«Много „иноагентов“, настоящих и будущих»
«Люди сидят на кухне, едят плов. Пьют вино, разговаривают. Гладят кота. Затем переходят в гостиную и включают на проекторе фильм» — так описывает филолог и ютьюб-блогер Борис (имя изменено по соображениям безопасности) вечера в московской квартире, хозяин которой устраивает домашний киноклуб.
Собираются, как правило, человек 15 — журналисты, юристы, правозащитники, студенты киношкол и музыканты, самого разного возраста. На небольшой кухне все помещаются с трудом.
По словам Бориса, в квартире его знакомого можно встретить «много „иноагентов“, настоящих и будущих».
Попадают на сеансы киноклуба по приглашению. Оказавшись в этой квартире впервые, Борис не мог отделаться от параллелей с советским диссидентским движением:
В принципе, везде, где есть кухня, где люди курят и о чем-то говорят, у меня есть такое ощущение — поскольку я из семьи диссидентов. Но настоящая эпоха кажется мне хуже брежневской. В то время все-таки были какие-то правила игры, а сейчас абсолютный рандом.
Фильмы, которые смотрят участники, часто «носят общественно значимый характер». В один из вечеров обсуждали нашумевший фильм Павла Таланкина «Господин Никто против Путина». В другой раз свой документальный фильм о российском контрактнике, ушедшем на войну с Украиной, показывал независимый журналист.
С формальной точки зрения фильм про условного контрактника, который говорит, что воюет из-за денег, не является антивоенным высказыванием, рассуждает Борис. Но из слов его героя все равно можно сделать вывод, что это «вовсе не народная война, какой ее пытается представить народу пропаганда»:
Люди, которые собираются [в домашнем киноклубе], находятся — как минимум сейчас — в России. И в фильмах, которые мы смотрим, собравшихся интересует скорее взгляд на войну и на всю эту беду из России. А что, собственно, могут делать люди, которые остаются в России и имеют надежду не сесть в тюрьму? Документировать.
И все же эти вечера далеко не всегда посвящены «общественной тематике», отмечает Борис. Клуб — это «просто сборище людей, которым есть о чем поговорить и которые хотят прийти друг к другу в гости». Там «не происходит ничего незаконного», рассуждает Борис, и он «ни разу не слышал капитальной крамолы», которая могла бы вызвать «какой-то интерес со стороны органов».
Однако не потому, что у гостей таких мыслей нет, — а потому, что собравшиеся и так понимают друг друга: «Самые крамольные мысли, как мне кажется, — это такие громко-декларативные манифесты… Но когда ты со своими, ты как-то не испытываешь в них потребности».
«Ивенты не анонсируем, приглашаем людей только лично»
Уехав из России, политик и бывший преподаватель МГУ Михаил Лобанов тоже рассказывал, что в России появились закрытые киноклубы, где собираются антивоенно настроенные участники.
Но дискуссионные площадки, по его словам, существуют не только в домашних условиях. Они остаются и в университетской среде. «Такие проекты продолжают работать, только в более безопасном режиме, в непубличной плоскости», — поясняет Лобанов.
Вероника Данилова отмечает, что одним из условий поддержания жизни гражданского общества в военной России стал переход инициатив в непубличную сферу: «Все больше активностей уходят в подполье либо в полуподполье, то есть фактически невидимы со стороны».
Авторы исследования Arendt Labs цитируют рассказ одной из российских активисток, с которой им удалось поговорить (сфера ее деятельности в исследовании не указана):
Недавно к нам начали ходить эшники, и мы поняли, что… все, небезопасно и неприкольно. Поэтому мы решили снова уйти в андеграунд, отказались от публичного пространства и хотим собираться в разных местах. <…> Мы постепенно отказываемся от соцсетей. Ивенты не анонсируем, приглашаем людей только лично. Или через активистские чаты — но это реже, потому что уже не так безопасно.
«Понятно, что то, что мы видели раньше, — движения вроде ФБК — становятся максимально небезопасными», — говорит Данилова. Но это, конечно, не значит, что люди, которые остаются в России по своему желанию или не имеют возможности уехать, совершенно выключаются из гражданского общества и становятся «либо нейтральной массой, либо пропутинскими».
Число политически активных людей, особенно среди молодежи, в крупных городах «сильно не снизилось», считает Лобанов. Благодаря этому, например, появился проект «Радикальная демократия», который, по словам политика, направлен на «появление сильного политического субъекта на демократическом фланге».
Юлия Галямина добавляет, что в российских городах работают независимые книжные и философские клубы, проходят выставки и театральные постановки, причем некоторые — даже не в театрах (одна из них, к примеру, состоялась на автомобильной парковке).
На какие-то события или в какие-то институции можно попасть без проблем, они проводятся или работают открыто. Информация о других передается из уст в уста. «Как у нас все делается? Так и делается: фасад один — жизнь другая», — говорит Галямина.
Власти с 2022 года непрерывно усиливают давление, но гражданская активность все равно сохраняется, говорит Данилова: «Люди просто ищут безопасные формы для участия и перетекают туда».
Так будет и дальше, уверена она, — россияне будут находить новые способы взаимодействия: «Тем, кто наблюдает снаружи, это будет сложнее уловить извне. Но это не значит, что все исчезнет».
«Есть осторожность в действиях и словах. Страха нет»
«Снаружи жизнь в России кажется каким-то черным адом. На самом деле здесь очень много жизни, — убеждена Юлия Галямина. — Кто-то менее оптимистичный вам скажет, что все ужасно. Потому что правда: много ужасного. Бензина нет, интернета, все достало. Но с другой стороны — люди объединяются, общаются, делают совместные дела».
Галямина считает, что за последние полтора-два года произошли важные сдвиги в общественном настроении: «Эмоция страха сменилась скорее раздражением и ощущением „как все достало“». И наконец, поговорить о том, как «все достало», можно со многими. Поэтому люди без опаски жалуются друг другу на интернет, бензин, цены:
Всех бесит вообще все. И всем хочется, чтобы все это наконец закончилось, прежде всего — война. Потому что все это из-за войны. Конечно, не все понимают, что это из-за войны. Но думаю, что большинство все-таки понимает.
«Практически все высказываются в негативном ключе о действующей власти, о ценах, дефиците бензина, блокировках интернета, активно делятся локальными проблемами в округе», — подтверждает активист Петр. Он близок к одной из региональных избирательных кампаний и потому часто общается с жителями и волонтерами.
Петр добавляет: «Очень видно, что люди сильно устали молчать и бояться».
* * *
За время войны каждый из собеседников «Берега» выработал свой подход к тому, как теперь общаться с соседями, коллегами и знакомыми.
Олег из Подмосковья, который в июне 2026-го проснулся из-за атаки украинских дронов, старается не выходить за пределы своего пузыря: «Я вообще [сейчас] мало с кем общаюсь. Как-то закапсулировался в своем мирке, — говорит он. — Неинтересно сейчас общаться — со слоном в комнате. Как-то неуклюже получается».
От людей, которые придерживаются противоположных взглядов, считает Олег, «нужно беречься».
Перестали искать единомышленников и новых друзей преподавательница Наталья из Владимира и москвичка Юлия, работающая в развлекательной индустрии.
«Что-то с этим делать я не планирую. В советское время было то же самое, так что для людей моего возраста это не что-то удивительное. У меня есть несколько человек, с которыми я на одной волне. Я умею общаться выборочно», — рассуждает Юлия. Она не хочет рисковать и вступать в опасные беседы, чтобы «сберечь себя ради детей».
Суд и тюрьма перевернули жизнь Полины Евтушенко, которая прежде была открыта миру. «В разговорах с Колей я поддерживала его темы просто потому, что не могла по-другому, даже когда мне не хотелось об этом говорить, — писала она впоследствии из заключения. — Чрезмерную ведо́мость и желание потакать другим нужно было либо контролировать, либо искоренять вовсе».
Теперь Полина считает, что «не всегда нужно быть ласковым со всеми», а с некоторыми людьми делать этого вовсе нельзя «ради своего блага и своей свободы». «Не надо пытаться быть хорошим для всех и каждого. Есть люди, что этим пользуются в своих целях», — заключает Евтушенко.
Кто-то ищет выход из изоляции, пытаясь найти в отношениях с идейными оппонентами хоть что-то общее. Оставшиеся в России коллеги Михаила Лобанова по преподаванию рассказывали ему, что на третий-четвертый год войны между сторонниками и противниками войны в вузах «произошло своего рода притирание»: «Со временем возникло ощущение, что это все очень надолго и что все в каком-то смысле в одной лодке».
Те, кто продолжают заниматься локальным активизмом — и активизмом, который они так боятся называть, — находят новых друзей. Экскурсоводу Таисии волонтеры рассказывают о «страшных временах, общей депрессии и унынии», неизменно добавляя: «Зато каких мы встретили людей!»
«Выходить на улицу вроде как бы немножко стремно. Но поддержки обычно больше — как от молодых, так и от пожилых. Обязательно кто-то останавливается и говорит: а я знаю „Последний адрес“, вы герои! Спасибо вам… И это воодушевляет», — говорит Таисия.
Политик Юлия Галямина тоже не теряет оптимизма. «Люди верят в Россию, верят в ее будущее, — уверена Галямина. — Потому что иначе зачем реставрировать церковь?»
Активисту Петру, по его словам, «очень повезло»: у него «чудесная девушка, друзья и родители, которые тоже не поддерживают все, что сейчас происходит».
«Я все еще верю, что этот пиздец закончится, а прекрасная Россия будущего неизбежно наступит, — говорит Петр. — Есть осторожность в действиях и словах, страха нет. Я бы даже сказал, что боюсь самого страха — так как он сковывает любые продуктивные действия».
«Медуза» верит в будущее. А пока мы делаем то, что должны: рассказываем истории о нашем времени — и о том, как мы в нем живем. Нам очень нужна ваша помощь! Поддержите авторов «Медузы», которые пишут из России — несмотря на риски.
Елизавета Антонова для «Берега»