«Такое Сомали в худшем смысле слова» «Пепел» — единственное СМИ в Белгороде, которое пишет о ситуации в приграничье без цензуры. Как им это удается? И что там на самом деле происходит?
С 8 января в Белгородской области — энергетический кризис, который даже губернатор Вячеслав Гладков называет «катастрофическим». После украинских обстрелов без света остались около 600 тысяч (!) жителей, восстановление энергосети все еще продолжается. Однако в большинстве местных СМИ новости о блэкауте прячутся за сообщениями о второстепенных событиях. Единственное медиа, которое пишет о войне и ее реальных последствиях в приграничной Белгородской области без цензуры, — это телеграм-канал «Пепел Белгород». Он появился осенью 2022 года и стремительно набирает подписчиков (сейчас это уже 107 тысяч человек). На фоне энергетического кризиса власти объявили авторов «Пепла» «врагами», «провоцирующими панику». Они пообещали, что силовики проведут проверку «Пепла» и других «вражеских каналов». «Медуза» поговорила с главным редактором «Пепла» Никитой Парменовым о том, как он делает антивоенное СМИ о приграничном регионе — и как поддерживает связь с его жителями. Сам Парменов и несколько других членов редакции живут не в России, но многие сотрудники «Пепла» по-прежнему на родине.
Энергетический кризис в Украине еще более масштабный. Без света и тепла во время морозов остаются более миллиона жителей одного только Киева — из-за массированных ударов армии РФ по объектам энергетики, водо- и теплоснабжения. С начала января из города уехали 600 тысяч человек.
«О блэкауте пишут три калеки»
— Из-за украинского обстрела 8 января в Белгородской области случился блэкаут. Даже Вячеслав Гладков назвал ситуацию «катастрофической». Ты ожидал, что это произойдет?
— Конечно, нет. В начале войны невозможно было понять, что Белгород окажется в полном блэкауте, что во дворе твоего дома генератор будет вырабатывать электричество, что твои родители будут сидеть без света и воды. Еще до начала войны, помню, едешь куда-то на машине ближе к границе, просто к друзьям в частный дом, а там в лесу стоят танки, ходят военные. По телевизору говорят про какие-то учения. Ты видишь подготовку к вторжению, но, наверное, так устроен человеческий мозг — ты все равно не можешь в это поверить.
23 февраля 2022 года мы отмечали день рождения друга. Курили на балконе, и я всем говорил: вы с ума сошли, никакой войны не будет, Путин на это не решится. А 24 февраля оказалось, что я был полностью неправ. И так же было, думаю, у большинства жителей региона. В 2022 году мы и помыслить не могли, что в 2023-м будут ракетные обстрелы центра города, что приграничье будет контролироваться дронами, что Белгород будут атаковать беспилотники, что твоя мама из-за них не сможет выйти на улицу, что у родителей сгорит машина от обстрела и так далее. И, конечно, ты просто не думал, что эта война может прийти к тому, что стороны будут взаимно уничтожать энергетику друг друга.
— Какая сейчас обстановка в Белгороде?
— Гладков признал, что уничтожена энергетика, что электроподстанции в Белгороде больше не работают. Думаю, это очень близко к правде. Есть, конечно, вариант, что власти намеренно делают такие заявления, чтобы [ВСУ] больше не наносили удары по подстанциям. Но мы видим, что предприятия останавливают работу, торговые центры отключают от электричества. Сейчас тепло, электричество и вода есть в зданиях, учреждениях и соцобъектах, которые питаются от генераторов. Но мы не понимаем, сколько так можно продержаться, тем более зимой.
При этом в Белгороде гигантская агломерация, в частных домах вокруг города живет большое количество людей. Каждый должен сам покупать генераторы, это сделали далеко не все. Гладков физически не может обеспечить генераторами частный сектор — это тысячи домов. Денег нет, достать их из бюджета невозможно, внебюджетных денег тоже нет.
Но подвоз воды можно было организовать! Однако власти этого не сделали. Вы же понимаете: если отключается электричество, отключаются и насосные станции. Соответственно, у людей не будет воды в домах. Это логично.
При этом, как я понимаю, местным подцензурным СМИ было сказано, что нельзя писать ничего — ни про то, что у людей отсутствует свет, ни про то, что он у кого-то появился. Может быть, им это аргументировали соображениями безопасности. При этом у вас весь город в блэкауте, воды нет, а об этом пишут буквально три калеки. В бот «Пепла» приходят тысячи сообщений о том, что воды нет. А местные СМИ отделываются одним пространным постом про то, что вода якобы пропала только где-то в северной части города.
Когда случился блэкаут, нам написали несколько человек, сказали, что готовы развозить воду. Кто-то написал, что пойдет по своему подъезду опрашивать бабушек, нужна ли им вода. Из-за отсутствия напряжения в многоэтажных домах встали лифты, и маломобильные люди, живущие высоко, оказались в ловушке.
Мы до 12 января ждали, что водоканал даст воду [во всем городе], но он обманул жителей. Тогда мы [в редакции «Пепла»] решили, что будем связывать тех, кому нужна вода, с теми, кто готов ее развозить. Уже к утру мы обработали 500 заявок, люди были очень вовлечены. Такая вот история спасения и взаимопомощи — и большой удар по доверию к властям, которые не организовали подвоз воды. А мы, какие-то журналисты из Тбилиси, смогли связать сотни людей, и они ночью возили друг другу воду.
«Власти сами сделали „Пепел“ самым читаемым СМИ в регионе»
— Ты запустил «Пепел» в 2022 году. Как появилась эта идея?
— В августе 2022 года я поехал в Тбилиси, чтобы открыть банковские счета. В тот момент я был замом главного редактора в белгородском СМИ «Фонарь». В сентябре началась мобилизация, а у меня в России младший брат — я очень сильно переживал, что его заберут. Помню, как сидел в отеле в Тбилиси и писал чудовищный пост в личном телеграм-канале: мол, выходите на улицы. Пост давно удален, но я признаю, что призывал людей сопротивляться — потому что был в состоянии ужаса, что придут за моим братом. Меня уволили.
Потом произошел ряд личных событий, и я понял, что мне не к кому возвращаться в Белгород: я не знал, что там делать. Меня уволили из издания, которое согласилось шатко-валко соблюдать цензуру. Куда я пойду? А буду ли я согласен с цензурой в других изданиях?
Так мы вместе с другими белгородскими журналистами решили делать «Пепел» — чтобы дать людям продукт без цензуры. Хотелось и журналистам дать площадку, где они могут что-то заявить, написать.
— Сколько у вас человек?
— У нас два «Пепла». Белгородский запущен 3 ноября 2022-го. Полтора года назад, 6 августа 2024-го, мы запустили «Пепел Курск». Я не могу называть цифры, потому что [сотрудничающие с «Пеплом»] люди [находятся] в России, и мы не хотим, чтобы их посчитали. Но могу сказать, что на две редакции «Пеплов» это не больше 15 человек.
— И как вы сейчас зарабатываете?
— У нас есть несколько партнеров, мы помогаем независимым медиа получать уникальный контент из наших регионов. Изредка размещаем рекламу не из России. Но основная часть — это грантовая история, потому что других возможностей заработать нет.
Периодически что-то где-то провисает. Помню, [в феврале 2025 года] занял у друга денег, чтобы заплатить людям зарплаты за месяц. А потом ситуация стабилизировалась, и до сих пор все хорошо.
В этом году хотим открыть «Пеплы» еще в Брянске и Воронеже. Может, получится где-то еще — все зависит от того, сможем ли мы выполнить финансовые обязательства. В первую очередь хочется охватить границу. В Брянске чудовищная ситуация с медиа: их там просто нет, как лес глухой. В Воронеже получше, но и там люди просят открыть новое медиа.
Есть мысль полностью охватить Черноземье. Даже если мы будем писать не столько о войне, сколько о местной повестке, никто не будет расстроен.
— За последний год белгородский «Пепел» вырос до 107 тысяч подписчиков, то есть к вам пришло более 70 тысяч новых пользователей. С чем связан такой рост?
— Мы выросли даже не за год, а с осени 2025-го. Тогда власти Белгородской области решили ввести тотальную военную цензуру из-за того, что Белгород атаковали беспилотники «Дартс» — это такие легкие дроны, которые вызывают сравнительно мало разрушений. Но самих беспилотников было много: они взрывались, врезались в дома.
Одновременно были обстрелы автозаправочных станций, бензовозов и так далее. То есть в регионе происходила перманентная атака беспилотников, с утра до вечера. Это был просто ад. У вас все горит, вы не можете выйти на улицу, по городу ездят пикапы с пулеметами, которые пытаются сбить эти беспилотники. Такое Сомали в худшем смысле слова.
И в этот момент власти решают, что хорошо бы ввести тотальную военную цензуру. Не думаю, что это придумал губернатор, — скорее всего, им это спустили сверху. И местным СМИ, и местным жителям вообще запретили [под угрозой штрафов] писать про места попадания беспилотников, последствия ударов и так далее. Поэтому у нас пошла просадка: люди просто перестали сообщать нам новости. То есть на город летят беспилотники, мы понимаем, что там что-то горит, что-то взрывается, но мы абсолютно ничего не знаем. И тогда мы сделали публичное заявление, что не будем соблюдать цензуру, будем писать обо всем открыто — и что заплатим штрафы за всех, кого оштрафуют за публикацию такого контента.
— И вы действительно платили штрафы за белгородцев?
— Нет, потому что ни одного штрафа выписано не было. Конечно, я понимал, что наше заявление было абсолютным пиар-решением: администрация не станет искать людей и выписывать им штрафы. Нет таких ресурсов. Зато эта история дала нам возможность получать контент и стать монополистами.
Мы единственные, кто писал о том, что действительно происходит в городе. Нам рассказывали, что тогда люди вслух читали наши новости в автобусах. Власти сами сделали «Пепел» самым читаемым СМИ в регионе, фактически дали нам ключи от города. За день у нас могло прийти до 20 тысяч подписчиков.
Тогда же мы писали, что цензуру надо отменять, откровенно издевались над властями. На администрацию давили не только мы, но и жители Белгорода, которые не понимали, почему они не могут узнать, куда упал беспилотник. Сначала власти сделали отдельный цензурный орган, который согласовывал информацию [журналистам и блогерам], СМИ начали приписывать [в новостях], что «данные подтверждены оперативным штабом Белгородской области». А сейчас перестали даже эту приписку оставлять.
«Священник читал проповедь с осуждением „Пепла“»
— С отношением властей к вам все понятно. В октябре 2025 года губернатор Гладков написал, что «Пепел Белгород», как РДК и легион «Свобода России», — это канал, созданный «противником для дестабилизации обстановки в регионе».
— Ну, власти давно пытаются возвести эту пропагандистскую ширму, на которой «Пепел» ведется украинскими спецслужбами, распространяет фейки и сеет панику. Но при этом, думаю, они прекрасно понимают, кто мы такие.
Да, пусть губернатор ставит нас в один ряд с «террористами», но, когда что-то происходит, например с тем же [военным Алексеем] Кострикиным, мы пишем об этом — и [думаю, что после этого] Следственному комитету (который, может быть, изначально не планировал ничего публиковать) приходится выпускать релизы. А потом они еще и приходят к нам за дополнительной информацией. Когда «Пепел» пишет о мародерстве, военная полиция напрямую обращается к нам: дайте контакты, скажите, на какой улице мародеры (скриншоты переписок есть в распоряжении «Медузы»). И мне кажется, это нормально — такое взаимодействие журналистов и организаций. Сегодня эти случаи очень редкие — мы как будто потеряли эту нормальность.
Но в целом с властями отношения сложные. С начала работы у нас было несколько серьезных кризисов: были атаки пропаганды, за ссылки на нас людей банят [в соцсетях]. Однажды мне прислали видео, где священник читал проповедь с осуждением «Пепла» (он называл «Пепел» «бесовским» и «богоборческим», а его авторов — «врагами рода человеческого», — прим. «Медузы»). Еще был какой-то чат с прихожанами одного сельского храма, и другой священник переслал туда пост «Пепла» про заготовку дров во время блэкаута. Видимо, прихожане ему объяснили, что он переслал сообщение из «вражеских каналов», и священнику пришлось оправдываться: мол, я уже все удалил и вообще не поддерживаю, это все бесовское, это от дьявола. В общем, всячески от нас открестился.
«Пепел» отражает реальность. Люди распространяют наши новости, как это и должно быть в нормальном мире. А потом в какой-то момент приходит человек, подвергнутый пропаганде, и пишет: так, губернатор говорил, что это вражеский телеграм-канал, его ведут ЦИПСО или спецслужбы Украины. И человеку приходится удалять посты и оправдываться за распространение фактов о жизни в приграничье.
«Ты предатель родины»
— Ты или твои коллеги сталкивались с прямыми угрозами?
— Власти или силовые структуры напрямую нам никогда не угрожали, да это и сложно: я нахожусь за границей, а наши журналисты работают анонимно. Но нет ни дня, чтобы какие-то люди не написали мне в личку, что поймают, голову отрежут. Пишут: «Ты предатель, ты за хохлов, ты предал родину, смерть предателям» (скрины таких сообщений есть в распоряжении «Медузы»). Когда-то у меня бывало настроение побычить, и я им отвечал. Но сейчас на это нет времени, и я их просто блокирую. У меня в телеграме тысячи полторы заблокированных.
Думаю, это в большинстве своем реальные люди. Зачастую они приходят после атак Z-каналов. Например, в 2022-м в одном из них писали что-то в духе «Парменов зазывает людей фотографировать на кладбище мертвых героев СВО и параллельно с этим позиции ПВО». Такие посты взрывают Z-сообщество, оно бежит писать в личку, а затем этот поток быстро иссякает.
Страха из-за этих людей у меня никогда не было. Думаю, никто из них никогда не оторвет жопу от дивана, чтобы что-то сделать.
— В феврале 2025 года тебя объявили «иноагентом». Это затронуло «Пепел»?
— Да, признав меня «иноагентом», Минюст включил в список и оба «Пепла», потому что считает, что я лично веду эти телеграм-каналы. Сейчас они внесены в список Минюста, но не отдельной строчкой, а в моей карточке, скажем так. «Иноагентские» плашки я не ставлю принципиально, потому что мне так и не объяснили, за что «Пеплы» признаны «иноагентами».
Из-за этого нам приходится отказываться от рекламы. Причем приходят десятки рекламодателей — и крупный бизнес, и мелкий, местные компании. Каждому мы говорим: извините, мы не можем, вас оштрафуют. Мы подсчитали, что если бы мы продавали рекламу при нормальном рынке, то покрыли бы довольно большую часть наших расходов. Может быть, даже что-то заработали.
— Как сейчас работают белгородские медиа? Ты общаешься с коллегами из подцензурных СМИ?
— У меня сейчас нет дружеских отношений с главредами: со всеми поругался. Потому что нельзя писать какие-то вещи — никто у тебя пистолет над головой не держит, а выпускают они порой чудовищные истории. Нельзя, допустим, публиковать видео, в котором видно, что на частный сектор падает ракета [российской] ПВО, а потом вслед за губернатором говорить, что она украинская. Вы же знаете, что публикуете. И таких ситуаций сотни. Поэтому я не поддерживаю неформальные контакты с главредами, но есть ряд журналистов, с которыми я сохраняю связь. Везде есть люди в адеквате, но они все в каком-то замороженном состоянии.
В моем понимании, происходит развал медийки. До начала войны Белгородская область была очень медийно прокачанным регионом. Местный журфак поставлял огромное количество качественных, крутых журналистов. Сейчас Белгород превращается в абсолютно ужасное, провинциальное болото. Ничего писать нельзя. И происходит отрицательный отбор, деградация целого пласта медиа, который существовал до войны.
«На Первом канале не могли выговорить слово „Шебекино“. От этого жутко у всех загоралось»
— «Пеплы» рассказывают об обстрелах не только российских регионов, но и украинских. Как на это реагируют читатели?
— Да, мы про это пишем, и это наша принципиальная позиция. Мы не региональное медиа. Мы медиа про войну в приграничье. Курский «Пепел» — это про Курск и Сумы, белгородский — про Белгород и Харьков. Ракеты не вылетают из ниоткуда и не падают в никуда. Если ты читаешь новости о том, что российская армия нанесла удар по ТЭЦ в Харькове, то можешь ждать, что вечером будет ракетный удар по ТЭЦ в Белгороде. А если ты не видишь обстрелов Харькова, то думаешь: какие бесчеловечные люди эти украинцы, они хотят, чтобы у меня дома не было тепла. Так создается картинка, которую хочет дать Владимир Путин. Подписчики иногда пишут нам, мол, зачем вы рассказываете про Харьков. А мы им отвечаем, что это взаимосвязанные вещи. Обычно люди адекватно реагируют, отписывается ничтожное количество.
Вообще, понимание, что к тебе летит ракета, потому что Путин начал войну, — это часть очень сложной рефлексии, которая ведет к выработке устойчивых антивоенных настроений. Обстрелы не позволяют людям выработать эту рефлексию. Они только усиливают взаимную ненависть. Мы стараемся изменить эту ситуацию.
— Ты упомянул мародерство. Какие масштабы у этой проблемы?
— Мародеры орудуют в приграничье с самого начала войны. Мы плохо себе представляем масштабы, ведь если военная полиция к нам и приходит за информацией, потом она не отчитывается, что поймала кого-то. Но в целом мы предполагаем, что ситуация тяжелая.
Учитывая, что контингент российской армии — это зэки, рецидивисты, убийцы, воры, люди без ценностей и морали, — если она зашла в село, оно будет разграблено. В Курске это было, когда российская армия заходила в 2024 году в поселки Глушково и Теткино. Весь кайф был в том, что у людей остались включенными камеры в ПВЗ [пунктах выдачи заказов], магазинах и прочем. Тогда они были в шоке от того, что армия просто грабит их, вместо того, чтобы отбивать Курскую область. В Белгородской области в частном секторе камер меньше, но и там продолжают разграблять дома. Местные жители постоянно говорят о мародерстве. Если это населенные пункты, откуда эвакуировали людей, то они точно разграблены — до основания.
— Ваши читатели рассказывают, что те, кто уехал из приграничья, не могут получить компенсации за аренду жилья и другие социальные выплаты. Белгородцы жалуются на проблемы с соцвыплатами в том числе и на официальных страницах Гладкова в соцсетях.
— Социалка в целом проседает, и это касается не только компенсаций за аренду. Происходят просадки по всем выплатам — это и базовые социальные выплаты, типа детям войны, ветеранам труда, пенсионерам. У Белгородской области дичайший дефицит бюджета. Плановый бюджет был принят с серьезными оговорками и расчетом на федеральные деньги. В сентябре 2025 года в бюджете осталось 200 миллионов рублей на весь регион [до конца года] (это 0,1% от бюджета Белгородской области на 2025 год — 184 миллиарда рублей, — прим. «Медузы»). Это с выплатами [семьям] погибших или раненых.
Закрываются предприятия, экономика проседает. Бизнес переживает катастрофу, перестает отчислять деньги во внебюджетные фонды, из которых можно было доставать средства на строительство, ремонт после обстрелов, компенсации за сгоревшие автомобили. Сейчас денег нет физически. Что будет дальше, неизвестно. Правительство РФ должно в срочном порядке выделить Белгородской области огромное количество денег, чтобы она продолжила выполнять обязательства перед людьми. Я не знаю, выделят ли эти средства.
— Как изменились настроения жителей области за последние четыре года?
— Люди безумно устали от войны! С кем бы я ни говорил, в том числе за пределами своего пузыря, все хотят, чтобы война закончилась на любых условиях. План Трампа, план Зеленского, план Путина — люди готовы к любому предложению.
В начале войны был патриотический угар. Я еще застал время, когда люди вывешивали Z-флаги из окон, наклеивали на машины «зетки». Тогда половина Белгорода гоняла на автомобилях с «зетками», а половина плакала оттого, что при ракетном ударе сгорел рынок Барабашово в Харькове, где у них полжизни прошло. Помню, как однажды вышел из дома, а у меня во дворе стоит Z-автомобиль с пробитыми колесами. Видно, что какой-то добрый человек пришел и высказался.
Этот подгнивающий, проданный властями пиар есть до сих пор: «Мы должны сплотиться, мы — щит России», вся эта туфта. В приграничье, в Шебекине или Новой Таволжанке, жители максимально сплочены — но не потому что они «щит России», а потому что им ничего не остается, кроме как помогать друг другу. Они тушат дома соседей, по рациям предупреждают друг друга, готовы подвозить кого-то в магазин, на работу. От этого зависит жизнь: сегодня твой дом горит, завтра — соседа, и, если вы не будете помогать друг другу, вы просто сгорите в своих домах. Чем дальше мы отходим от границы, тем быстрее растворяется взаимопомощь. Все живут своими бедами.
Хотя недавний кейс с отсутствием воды, когда к нам посыпались сообщения от людей, готовых ночью возить воду, показал, что сплочение и помощь ближнему точно существуют.
— Есть ли в регионе обида на Москву, которая как будто вообще не думает о приграничье?
— Обида была в 2022–2023 годах, когда на Первом канале не могли выговорить слово «Шебекино» — говорили «Шемякино» или что-то в этом духе. От этого у всех жутко загоралось. Шебекинцы устраивали флешмобы, заваливали паблики Первого канала сообщениями о том, что «Шебекино — это Россия». В 2023-м [пропагандист Владимир] Соловьев приехал в Белгород и какую-то глупость ляпнул, типа, «сами виноваты, сами защищайтесь, все дела». Это вызывало неистовую ненависть, привело людей в бешенство. «Какой-то хрен из Москвы что-то ляпнул про Белгород» — так это воспринималось.
А сейчас у людей апатия. Все понимают, что Москве наплевать. Что беспилотники над Белгородом — это проблема белгородцев, как и отключение электричества. Люди заняты исключительно выживанием: надо доехать до работы, чтобы в тебя не влетел дрон, надо как-то зарядить телефон во время блэкаута, купить воды. Кажется, ни один человек в Белгороде не верит, что Москва может чем-то помочь.
— Ты надеешься когда-нибудь вернуться домой?
— Да, но с каждым днем все меньше. При этом я делаю «Пепел» ради того, чтобы вернуться. Сегодня людям тяжело нас читать: бесконечная война, ни одной хорошей новости, какой-то ужас. Многие мои знакомые говорят: ребят, я подписан, но я не вывожу это эмоционально.
Мы шутим, что делаем «Пепел», чтобы однажды его закрыть. Мы надеемся, что после войны он не будет нужен людям в нынешнем виде. Одна из задач — вернуться в Белгород и делать медиа про жизнь в городе, где нет войны.
Беседовала Юлия Орлова