«Чтобы барахтаться в этой системе, нужно уметь оперировать в хаосе» Интервью Ксении Максимовой — бывшей топ-модели, которая основала в Лондоне российскую антивоенную организацию, а в 2026-м еще и победила на местных выборах
«Чтобы барахтаться в этой системе, нужно уметь оперировать в хаосе» Интервью Ксении Максимовой — бывшей топ-модели, которая основала в Лондоне российскую антивоенную организацию, а в 2026-м еще и победила на местных выборах
В конце сентября главу лондонской антивоенной организации Russian Democratic Society (RDS) Ксению Максимову объявили в международный розыск. Незадолго до этого ее внесли в перечень «террористов и экстремистов», а саму RDS признали «нежелательной» организацией. До начала политической деятельности Ксения Максимова работала топ-моделью и агентом фэшн-фотографов. Сейчас Максимова активно помогает Украине (и даже там живет) и в то же время отстаивает интересы антивоенных россиян в британском парламенте. В мае 2026 года она победила на муниципальных выборах в Лондоне, став депутатом городского совета от района Илинг. «Медуза» поговорила с Ксенией Максимовой о жизни в Лондоне и Киеве, правом повороте в Великобритании, срачах в оппозиции и том, как одновременно помогать и Украине, и антивоенным россиянам.
«Меня слабо интересует гипотетическое „демократическое будущее России“»
— Тебя внесли в список террористов, завели уголовное дело, вашу организацию признали «нежелательной». Была ли ты ко всему этому готова? Что вообще сейчас чувствуешь?
— Неожиданностью это не стало, естественно. У нас в команде даже шутили, мол, раз у кого-то до сих пор нет никакого статуса — значит, этот человек точно работает на ФСБ. И тут бах — все по очереди. Я думала, ну дадут статус, ну осудят заочно, маме так и говорила: «Все окей». Но через пару дней начался какой-то дикий, неожиданный наезд: меня полоскали в прайм-тайм по всем каналам, из каждого утюга крутили ролик, записанный ФСБ, и клеймили «власовцем» — я, прости господи, даже слова такого не знала! После этого телевизионного охвата стало по-настоящему неприятно. Сильно бьет и то, что в России осталась семья, которой теперь тоже приходится ждать «приветов».
Самое удивительное, что британская полиция, куда я передала информацию об угрозах [со стороны ФСБ], восприняла все гораздо серьезнее, чем я сама. Дошло до того, что сейчас мне, вероятно, безопаснее в Киеве, чем в Лондоне: там [российским] спецслужбам точно не до меня, да и хочется просто отвести беду от дома, чтобы случайно не прилетело детям или моему папе (он тоже живет в Лондоне, — прим. «Медузы»). Поэтому в ближайшее время я буду базироваться именно в Украине.
При этом я не стала параноиком, у меня нет глаз на затылке, да и голова у меня немного в облаках: могу спокойно потеряться в трех соснах, даже если иду по Google-картам. А эмоционально мне скорее по барабану.
— В последние месяцы к тебе правда много внимания со стороны России. На НТВ, например, выпустили пятиминутный сюжет, где навесили на тебя ярлыки «заурядной манекенщицы» и «лидера русофобской ячейки». Но активизмом ты занимаешься с самого начала большой войны. Как думаешь, почему такая масштабная кампания развернулась именно сейчас?
— Сошлось несколько вещей. Сначала мы думали, что накликали беду отменой концерта Инстасамки, но масштаб хейта на ТВ явно несопоставим. На самом деле прессовать меня начали еще в мае 2025 года. Тогда в телеграм-канале Underside вышло «расследование» про меня и RDS. Туда запихали всю семью: мужа, который просто таскал флаг [бело-сине-белый флаг антивоенного протеста] на митингах (потому что флаг тяжелый!), и 19-летнюю на тот момент дочь. Ей припомнили акцию по Беслану, когда ребята перебегали дорогу к российскому посольству, чтобы привязать к железным заграждениям тетрадки с надписями «Путин — убийца». Они слили ее LinkedIn, фото, место учебы — это был прямой тык пальцем: «молчите».
В этом году они выкатили километровый слив, привязав к моей деятельности кучу незнакомых мне людей. Выяснилось, что еще в 2024 году мою почту взломали на пару часов и скачали переписку с британским FCDO (Министерством иностранных дел, — прим. «Медузы»). В их больных мозгах все сразу сложилось в «кураторов из Ми-6» — хотя я просто писала министерству о наших планах, а не они мне приказывали.
Силовики долго сидели на этих письмах, а в 2025-м, я думаю, меня решили напугать перед тем, как я запустила комитет по России при британском парламенте. Комитет я все-таки открыла, а сейчас собираю уже международный межпарламентский альянс. Я постоянно мотаюсь по Европе, США и Украине плюс запустила аналитический центр, где сами россияне дают экспертизу по России, ведь местное понимание угрозы изначально было ниже плинтуса. В Москве видят, что я суечусь, пишу, взаимодействую с западными политиками и что меня стало слишком много, — вот их и триггернуло.
— Ты сама упомянула отмену концерта Инстасамки — это достаточно яркий кейс. Но зачем вообще тебе это было нужно? На что влияет отмена ее концерта?
— История вообще возникла случайно. В Великобритании почти нет других антивоенных российских организаций, поэтому нам часто пишут как «решалам». Кто-то из подписчиков скинул новость: «У вас тут целая Инстасамка выступает». Я до этого ее творчества даже не слышала — мне только недавно в Вашингтоне активистка впервые включила трек «За деньги да». Но общий лор я знала: в России топят за традиционные ценности, при этом Инстасамка спокойно жила на широкую ногу, а когда ей прижали хвост, побежала фоткаться с [Екатериной] Мизулиной, выступать перед чиновниками и целовать портреты Путина. И делала она это без всякого принуждения, ей там вполне комфортно.
И я просто написала площадке: «Вы вообще в курсе, кто у вас выступает?» Нам ответили буквально через 40 минут и все отменили.
Конечно, это не попытка победить Путина одним письмом. Но ее еще отменили, например, в Казахстане, на Кипре. Такие точечные решения не меняют ход войны, но они влияют на то, кому дают публичную платформу на Западе и что вообще считается приемлемым.
— Ты недавно вернулась из ПАСЕ. Что ты там делала? Есть ли вообще смысл в съездах этой организации?
— Я езжу в ПАСЕ исключительно как Ксения Максимова и на каждой встрече сразу отстраиваюсь от «Платформы демократических россиян». Иначе европейцы на автомате думают, что у нас одинаковая повестка.
Меня, в отличие от них, слабо интересует гипотетическое «демократическое будущее России» — до него еще надо дожить. Меня волнует период посередине: как сделать так, чтобы за это время Украина устояла, а Европа не развалилась к чертям. ПАСЕ для меня — это просто удобная площадка, где в одном месте собирается много депутатов из разных стран. У меня банально нет денег летать к каждому отдельно, а там можно поговорить со всеми сразу. Правда, сейчас там начался дикий хаос: понаехало столько россиян со своими свитами, что кафе, где всегда все лоббировали [свои проекты], закрыли для публики. Теперь все просто суетятся в коридорах.
Для меня смысл таких встреч не в фотографиях для соцсетей, а в создании конкретных рабочих инструментов. Наш межпарламентский альянс задуман как раз, чтобы помочь преодолеть главные проблемы Европы — раздробленность и страх. Сейчас разные страны часто действуют по отдельности, как страусы, засунув голову в песок. Альянс же может создать так называемый peer pressure, взаимное давление. Когда европейские политики сидят в одной комнате, они уже не могут провернуть сделку под столом, снять санкции с какого-нибудь условного Усманова или отмазаться фразой «мы об этом не знали». Это позволяет координировать шаги и принимать решения быстрее.
Да, на пятом году войны европейские законы ужесточаются, а защитить антивоенных россиян становится сложнее. Но меня это не демотивирует — наоборот, я заряжаю других. Если ничего не делать, станет только хуже. Никакого волшебного краха системы в один день не случится — перемены складываются из совокупности мелких событий, которые нужно создавать вручную. Все хотят нащупать «Кощееву иглу» режима, и без самих россиян европейцы ее не найдут. Поэтому шевелиться полезно всегда.
— Последние месяцы почти все время ты проводишь в Украине. Как так вышло? И чем ты там занимаешься?
— Я начала регулярно ездить в Украину в феврале 2025-го — и скоро будет уже два года, как я буквально влюбилась в эту страну. До этого я делала в Киеве закрытый круглый стол с британскими и российскими экспертами, но в какой-то момент поняла: я работаю с темой, которую сама на своей шкуре не ощутила. В первую долгую поездку мне было дико страшно, я все ждала, что меня идентифицируют как врага. А потом я пережила там первый большой обстрел, поняла, что не боюсь, и начала обрастать друзьями. В этот раз я вообще-то ехала туда на полтора месяца в «летний отпуск» — тихо сидеть и писать диссертацию [под названием «Переработка суверенитета: внедрение ИИ, санкции и продолжительный шок в российском секторе разведки и добычи нефти и газа»].
В итоге времени на нее не хватило вообще. Киев — невероятно движовый город. У меня не было планов, но встречи шли каждый день. Эксперты, политики и журналисты съезжаются туда со всего мира, и с каждым человеком сразу придумывается какой-то реальный проект.
Еще я поняла, насколько в Украине не хватает качественной экспертизы по России, особенно по экономике. На Западе и в Украине просто не врубаются в то, как она устроена изнутри, а у украинских аналитиков в условиях активной войны банально нет времени и ресурсов глубоко в это закапываться. Просить помочь им тоже было некого, ведь раньше россияне панически боялись работать с украинцами, думая, что их «кинут под паровоз». Нам удалось этот лед растопить. Возможно, помогло то, что я девочка, общительная и дипломатичная, поэтому фокус удался.
— Нет ли для тебя противоречия в том, что ты одновременно и помогаешь Украине, и просишь западных политиков заняться проблемами россиян?
— Для меня поддержка Украины и помощь антивоенным россиянам никогда не противоречили друг другу. Я вышла из классической правозащиты, где ты работаешь «руками в мясо» и за уши вытаскиваешь людей из серых зон. С самого начала войны там были и украинцы, и россияне, часто это вообще смешанные семьи — как их делить на правильных и неправильных?
А для меня еще и Запад важен. За это меня иногда ругают в российской оппозиции меня, мол, у меня британский паспорт, я забыла матушку-Россию и защищаю Запад от нее. Но в общении с западными политиками я просто разделяю мух и котлеты. Я прямо говорю им: «Российское государство вас тут, тут и тут мочит, а вы это проглядели». И тут же спокойно прошу помощи и защиты для адекватных россиян. Делить людей по паспорту, когда им нужна помощь, — это путь в очень опасные степи. Помогать нужно всем, кто в этом нуждается.
«Нам приходится объяснять британским министерствам базовые вещи на пальцах»
— Как появилось RDS? На российских телеканалах, например, создание организации приписывают то Михаилу Ходорковскому, то Владимиру Ашуркову.
— На ТВ любят рассказывать сказки: по их версии, я еще и любовница Ходорковского — в общем, секс, деньги, Ашурков сверху и целая «армия манекенщиц». Пропаганда как-то очень ловко перепрыгнула с моей модельной карьеры сразу на службу в Ми-6, полностью вычеркнув 20 лет, когда я пахала на самых обычных работах.
На самом деле RDS выросло из чистой инициативы активистов и собралось абсолютно спонтанно. В марте 2022 года, когда в каком-то международном чате выбирали бело-сине-белый флаг, я, как затычка в каждой бочке, тоже туда залезла. Как только с флагом определились, мы [с другими активистами] поехали на рынок, накупили тряпок и сами их [флаги] нашили. Мы встречались на украинских протестах, ходили туда с этими флагами, но после Бучи и Ирпеня мне прислали километровое сообщение на английском: «Вы и ваши люди, больше не приходите». Так меня внезапно назначили «главной». Чтобы никому не действовать на нервы, мы ушли протестовать к российскому посольству.
Изначально я хотела зарегистрировать организацию на троих, чтобы решения принимались нечетным числом голосов и не было узурпации власти. Третьего человека не находилось, и я попросила Ашуркова стать одним из директоров. Он согласился, но тут отвалился второй кандидат. В итоге все, с кем я это обсуждала, сказали: «Максимова, не мучайся, регистрируй на себя». Я дала Володе отбой, но слух, что он стоит у истоков RDS, уже пошел.
С Ходорковским я тогда вообще не общалась и впервые поговорила позже, на одной из антивоенных конференций — я страшно стеснялась, МБХ вызывал у меня уважение до подгибания коленок. Это было еще до всех этих бесконечных оппозиционных срачей.
Позже, когда я ушла с работы (до 2024 года Ксения работала агентом фотографов и продюсером в индустрии моды в Лондоне, — прим. «Медузы»), потому что физически разваливалась на куски, я сама пришла к нему [Ходорковскому] и попросила подработку. А еще он дал мне грант на запуск парламентского комитета, за что я ему дико благодарна. Но при этом от меня никто ничего не требовал и под себя RDS не подгребал.
— Чем за эти годы вы в основном занимались, кроме помощи преследуемым россиянам с документами?
— Правозащитой и беженцами мы действительно занимались с самого начала. И тогда их поток был огромным. Сейчас, правда, новые люди под политическим давлением в Великобританию почти не заезжают, и мы в основном переключились на апелляции после абсурдных отказов в убежище. Самый распространенный случай — это когда парням отказывают при наличии повестки на руках, мотивируя это тем, что в России «нет мобилизации». Люди приходят через форму на сайте, пишут в соцсети или выходят на нас через знакомых. Я сама составляю экспертные письма и выступаю на заседаниях — пока, тьфу-тьфу, удавалось выигрывать абсолютно все апелляционные суды.
Есть у нас и другие направления деятельности. Мы продолжаем устраивать акции и культурные ивенты в Лондоне, давая площадку тем, кто слишком политизирован или недостаточно раскручен для коммерческих залов. Денег мы на этом не зарабатываем, но ниша очень нужная. Плюс у нас работает группа психологической помощи.
Сейчас мы еще и перезапускаем группу при британском парламенте, и моя главная цель — вовлекать туда молодых ребят и выводить на международную арену новые лица от RDS. На недавний форум Russie-Libertes в Париж и на конференцию Антивоенного комитета поехали уже другие наши активисты, чтобы не было такого, что везде мелькаю одна я.
— Какие события тебе лично хочется записать в главные успехи и провалы RDS за все время?
— Мне трудно назвать какую-то одну громкую победу: все состоит из небольших шагов. Но то, что я воспринимаю как главный позитив, — это наш качественный переход от чисто эмоционального уличного активизма к практическим, фактурным вещам. На старте люди приходили на чистой боли и злости, с желанием делать «хоть что-то». Но когда эмоции спадали, горизонтальная структура застревала в бесконечных спорах о том, кто за что отвечает, и все выгорали.
Слова «выгорание» я не слышала уже года два. RDS повзрослел, систематизировался, и процессы пошли сами собой. У нас сильная команда, ребята приходят со своими идеями и эффективно их выполняют. Например, мы начали плотно заниматься помощью студентам, которым сейчас очень тяжело уехать учиться из России в ту же Великобританию: делаем это вместе с проектом «Диплом Свободы», помогаем получать стипендии и планируем масштабировать эту историю.
Из того, что прямо не получилось, — мы так и не смогли найти денег на постоянное пространство, этакий антипод «Русского дома», который стал бы точкой сборки для антивоенных россиян в Лондоне. Мы искали варианты, но это оказалось неинтересно тем, у кого были пустые здания или деньги.
— Если говорить про другие твои — экспертные — проекты, зачем они нужны и почему для той же Великобритании так важно понимать, что происходит внутри России?
— У меня все строится на адвокации, то есть на защите интересов людей. Как можно просить западных политиков о помощи и нормальном взаимодействии, если они панически боятся россиян и совершенно не понимают, кто перед ними? В такой ситуации тебя просто попытаются закрыть где-нибудь подальше, чтобы ты не вылезал.
Это происходит не из-за ненависти к России, а из-за банального дефицита экспертизы. В аналитических центрах вроде Chatham House урезали бюджеты, а парламент раньше брифили в основном по Украине. Возник пустопорожний гэп, который нужно заполнять. Причем лакуны в понимании России есть практически везде, разве что в Германии и Польше ситуация чуть получше.
В межпарламентский альянс я собираю экспертов с прикладным опытом, а не только с академическими знаниями. Нам приходится объяснять британским министерствам базовые вещи на пальцах и с самого нуля: начиная с того, что в разных регионах России совершенно разная динамика, и заканчивая тем, что Жириновский мертв, а КПРФ — это не настоящая оппозиция.
Местные политики до сих пор мыслят имперскими установками в духе «наше государство пуленепробиваемое, мы стоим веками, и все под контролем». Они не замечают, что Россия уже запустила сюда щупальца, а под носом через крипту отмываются суммы с кучей нулей. Они не понимают настроений людей и спрашивают: «Ну а когда уже с вилами на Кремль пойдут?», думая, что достаточно просто поднять градус и толпа выйдет.
Зачем Британии это понимать? Во-первых, чтобы адекватно оценивать собственные риски. Во-вторых, чтобы продолжать поддерживать гражданское общество внутри России. Британцы закручивают миграционные гайки — а в итоге страдают, например, студенты, которые из-за визовых проволочек не успевают вовремя уехать на учебу. Если парням не помогать выезжать, их внутри страны согнут в бараний рог и заставят подписать контракт на войну. Либо они уедут учиться в Китай, что только усилит технологический обмен и саму Россию.
Закупоривать все наглухо — это тупиковый путь. Мы же не хотим общими усилиями вырастить еще одну огромную Северную Корею.
«С мандатом тебя обязаны выслушать и дать официальный ответ, „нет“ больше не принимается»
— У тебя длинная история отношений с Лондоном, когда ты окончательно переехала сюда? И как был сделан выбор? Была ли какая-то точка невозврата, когда стало ясно, что в России жить ты больше не хочешь?
— Окончательно переехала в 2016 году, а впервые попала сюда в 1999-м — папу-айтишника перевели по работе. Моя семья жила очень просто, денег не было даже на летние сандалии, так что без папиной «утечки мозгов» Великобритания нам бы не светила.
Тогда мне в Лондоне жутко не понравилось. После московского лицея, где мы хоть и курили за гаражами, но учились «мордой об стол», меня запихали в чопорную британскую школу для девочек. Там нужно было носить форму, учиться целых 13 классов вместо 11, а программа оказалась слишком легкой. В итоге я взбунтовалась и уехала обратно в Москву доучиваться 11-й класс.
Из-за этого демарша я пропустила все подготовительные курсы в университете, шансов поступить бесплатно не осталось, а платить за меня было некому. И тут в кафе меня заметила модельный агент Наташи Водяновой. Меня затащили на недели моды, и карьера мгновенно взлетела. Три года я колесила по миру, жила на чемодане в Нью-Йорке и Париже.
Но эта индустрия была не для меня: ты постоянно одна, себе не хозяйка, и заработанные деньги не приносят радости. Как только я скопила на учебу и подушку безопасности, то сразу свалила из моделинга. Снова приехала в Лондон и поступила в университет на направление медиаискусства и дизайна. Окончание учебы совпало с отголосками финансового кризиса 2010 года, работы не было, и я с двумя маленькими детьми уехала сначала в Аргентину, а потом в Италию. Там пришлось начинать с абсолютного нуля, без старых связей: я пахала секретарем в банке, менеджером в баре, в коммуникациях хостела.
Позже вернулась в фэшн-среду уже как продюсер и агент фотографов. На пике карьеры, в месяц, когда у меня вышло пять обложек (включая британский Vogue с Флоренс Пью), я красиво и окончательно ушла в неоплачиваемый активизм. А университетский трек закрыла недавно — защитила диссертацию по санкциям и ИИ в нефтегазовой сфере.
Точка невозврата с Россией случилась в 2014 году. Когда произошла аннексия Крыма и сбили этот несчастный малайзийский самолет, я поняла: все катится в бездну, каши с этой страной больше не сваришь.
Я экстренно вывела из российского банка все свои скромные сбережения — на них раньше капали проценты. На Западе таких доходных ставок по вкладам не было ни по краткосрочным, ни по долгосрочным программам. Когда я забрала деньги из России, этот пассивный доход пропал, и я в Италии на полтора года осталась почти без средств к существованию с двумя детьми на руках, без всяких алиментов. В 2016-м мне пришлось вернуться в Лондон не из-за великой любви к городу, а из-за практических соображений: здесь оставалась наша с папой общая квартира, купленная в складчину, и сам папа, который мог помочь с внуками.
Я никогда не была мегафанатом Лондона. Но со временем поняла, насколько тут здорово. Если ты вкалываешь, тебя действительно продвигают за заслуги — здесь работает меритократия. В Италии же, если у тебя нет правильных друзей или членов семьи, ты ничего не добьешься, особенно если ты женщина. Мне хотелось, чтобы мои дети росли в здоровом, хорошо настроенном обществе. Так я здесь и осталась.
— Изменился ли Лондон за годы, что ты за ним наблюдаешь?
— Сейчас я буду ностальгировать как настоящая бабулька. Раньше город казался более размеренным, тихим, в нем ощущались стабильность и безопасность. Сейчас этого нет вообще. Возможно, в юности я просто не понимала, что вся местная система построена из говна и палок. Теперь, когда я изнутри знаю, как тут все работает, и говно, и палки у меня полностью на виду.
Да и мир за последние годы сильно перекосило. В Лондоне стало в разы грязнее и небезопаснее, это факт. Но трагедия в том, что люди в своих головах до сих пор живут в той, прежней Великобритании, не понимая, что ее больше не существует.
В местной политике творится тотальный абсурд. Парламент уверен, что в МИДе и полиции все шикарно, полиция кивает на «отлично работающий» парламент, а на деле — везде полный бардак, и никто ни за что не отвечает. Когда видишь изнутри эту гигантскую черную дыру, масштаб бездны немного пугает.
Чтобы барахтаться в этой системе, нужно уметь оперировать в хаосе и не бояться его.
— Что насчет русскоязычной диаспоры в Лондоне? Как она меняется?
— Мне сложно судить на 100%, потому что раньше я с россиянами в Лондоне вообще не общалась. Знаю, что в старые времена здесь действовало известное правило: «Слышишь на улице русскую речь — переходи на другую сторону». Был жесткий водораздел, потому что тут жили в основном «совковые» эмигранты первой волны, которые бесконечно ностальгировали по СССР. Потом пошел поток молодых специалистов: айтишники, биологи, ученые.
Сейчас все эти программы для россиян жестко поперекрывали. Получить рабочую визу или визу талантов без пол-литра практически невозможно. Меня дико возмущает, что из-за этих барьеров в Великобританию теперь прорываются не талантливые ребята из простых семей, а в основном дети элит, у которых есть на это ресурсы.
Как сейчас выезжать обычным умным ребятам — я вообще не понимаю. При этом от тусовки элитной золотой молодежи в Лондоне я совершенно оторвана и не знаю, чем они дышат. Все, что мне про них доложили, — они были очень недовольны тем, что мы отменили концерт Инстасамки. Это все, что нужно о них знать.
— Почему ты решила пойти здесь в муниципальные депутаты?
— До войны я и так в своем районе постоянно что-то благоустраивала. Например, во время ковида организовала через краудфандинг очистку местного пруда, который муниципалитет запустил до состояния болота. И это такой кайф! Ты пишешь о разбитой мусорке или пригоняешь экскаваторы к водоему — и видишь реальный результат.
Когда [бывший премьер-министр Великобритании] Риши Сунак в 2024 году объявил досрочные выборы, я решила пойти в партийную политику и выбрала либеральных демократов. Кстати, они в том числе из-за меня стали «нежелательными» в России, когда внесли экстренную резолюцию о делегитимизации Путина. Такой вот эффект бабочки.
— Как тебя, россиянку с таким активным бэкграундом, вообще приняли в британской партии? Не было настороженности?
— В партии меня встретили отлично, я там сразу стала очень активной и даже ездила на их международные конференции. Выглядело это максимально просто. Ты приходишь и говоришь: «Ребята, привет, меня зовут Ксюша, я хочу все делать». И в отличие от российского оппозиционного движа, где все только мочат друг друга, тебе искренне говорят: «О, как классно, у нас новый активный человек! А что именно ты хочешь сделать? Сейчас мы тебе поможем». Тебе все объясняют по шагам и реально поддерживают — после российской политтусовки это было безумно приятно.
Перед муниципальными выборами в мае 2026 года они сами предложили мне баллотироваться. В какой-то момент я испугалась, что не вывезу совмещение с магистратурой (Ксения училась в Kings College на программе Global Political Economy, — прим. «Медузы»), и хотела сняться с гонки. Но меня отговорили друзья из Украины. Еще полтора года назад они объяснили мне важную вещь: если Россия начнет тебя агрессивно преследовать, нужно не прятаться, а максимально быстро «выстреливать в паблик». Чем ты публичнее, тем безопаснее.
И этот момент настал. Одно дело — наезжать на обычную эмигрантку, и совсем другое — прессовать избранного британского депутата. Как только от РФ идет угроза, это сразу запускает жесткие бюрократические протоколы: ко мне приходит полиция. Обычному человеку добиться такой защиты было бы в тысячу раз сложнее.
— Почему в российской оппозиции не работает эта британская схема «пришел активный человек — давайте ему поможем»? И какой у тебя самой опыт взаимодействия с этой средой?
— Поскольку я выросла в другой системе, для меня это как раз стало полной неожиданностью. Я наивно ждала такого же открытого отношения в российской тусовке — тем более от правозащитников, черт подери, это же даже не политики! Но еще в конце 2022 года, когда я приехала на первый слет Берлинской платформы гражданских инициатив, то сразу увидела дикую конкуренцию и снобство. Вроде бы речь шла о горизонтальной работе, но я мгновенно столкнулась с нездоровой территориальностью: если у кого-то появляется доступ к фондам или полезным данным, за это держатся мертвой хваткой и ни за что не делятся с другими.
В моем менталитете, если есть ресурс, который поможет общему делу, им нужно делиться со всеми. Я не жила и не работала в России взрослым человеком, поэтому плохо знаю, как там устроен социум, но со стороны вижу, что с годами лучше не становится.
Потом добавилась эта бесконечная борьба между командой [Алексея] Навального, Free Russia и [Михаилом] Ходорковским с [Леонидом] Невзлиным, что, конечно, вообще не радует. Меня при этом постоянно пытаются куда-то приписать, обычно — к МБХ, хотя я, упаси боже, никакой не «человек Ходорковского».
Я стараюсь дружить со всеми. Ну окей, [руководитель политических проектов ФБК] Леонид Волков меня забанил, хотя мы с ним даже не знакомы. Если я вижу у коллег какие-то ошибки, я всегда готова напрямую дать здоровый фидбэк — мне кажется, нормальная критика идет только на пользу. Но в российской оппозиции ее воспринимают или в штыки, или никак.
При этом важно уточнить: так происходит далеко не везде. Если говорить о диаспоральных организациях и тех, кто занимается эвакуацией, то работа на самом деле идет, и идет хорошо — там такого нет, мы очень дружные. Это несколько сотен людей, которые очень плотно пашут, причем большинство — бесплатно, и мы очень друг за друга держимся.
— Как проходила твоя избирательная кампания? Не сталкивалась ли ты со сложностями из-за того, что ты иностранка?
— Сама кампания — это капец, огромная нагрузка! Мы бегали по 25 тысяч шагов в день, потому что все строится на личном общении с избирателями: ты ходишь ногами по району, стучишься в двери и разговариваешь с людьми. Кому-то не нравится, где на улице стоит конкретный столб, кто-то переживает из-за местных бюджетов, а кого-то волнует, что происходит, например, в США. В Великобритании колоссальную роль играет локальная репутация. Если люди видят, что ты приносишь пользу району, они спокойно проголосуют за тебя, несмотря на иностранное происхождение и твой бэкграунд в международном активизме.
— Если смотреть на картинку в медиа, складывается впечатление, что в Великобритании тоже идет «правый поворот». Во всяком случае, очень много шума вокруг партии Reform UK, которая педалирует антимигрантские настроения. Приходится ли тебе сталкиваться с их представителями или сторонниками во время кампании?
— Масштаб этой проблемы сильно преувеличен. Многое из того, что мы видим в медиа — действительно просто информационный шум. Если бы я вела кампанию на севере страны, ситуация была бы иной, но в Лондоне за все время мне попалось от силы пять сторонников Reform UK. Изначально у них есть стереотип, что мы, либеральные демократы, — это такие «соевые снежинки», которые мечтают запустить в страну всех мигрантов подряд. Но мне хватает буквально пяти минут, чтобы перетянуть их на нашу сторону. Я раскладываю им простую логику на пальцах.
Наша повестка не предполагает бездумного открытия границ. Наоборот, мы выступаем за возвращение в Евросоюз в том числе ради восстановления Дублинского соглашения. До Брекзита нелегалов по этому закону спокойно возвращали во Францию. То есть нынешний миграционный кризис в Великобритании — это прямое следствие Брекзита, который правые сами же и педалировали. Когда людям проговариваешь эту двухминутную цепочку, у них все мгновенно сходится.
Да и на самом деле на местных выборах вообще не важно, за какую партию человек голосует, — здесь важно, чтобы мундеп просто делал свою работу. В Великобритании из-за провалов сменяющих друг друга правительств люди обеднели, озлобились и начали искать простые решения сложных экономических проблем — на этом популизм Reform UK изначально и вырос. Но сейчас их популярность идет на спад. Общество устало слушать про мигрантов в стопятидесятый раз и начинает видеть реальные причины кризиса, которые лежат в экономике, а не в приезжих.
— В августе у тебя было 160 кейсов в депутатской работе, а сейчас? И что это за кейсы? На что люди жалуются в твоем районе?
— Сейчас обращений уже больше трехсот. Я знаю Илинг с 1999 года (тогда Ксения впервые приехала в Лондон с родителями; в общей сложности до окончательного возвращения в 2016 году она с перерывами прожила в городе около семи лет, — прим. «Медузы»), помню каждую рытвину и вижу, как сильно он изменился.
Исторически это был благополучный район среднего класса, где и сейчас много семей живут за счет поколенческого богатства — просто унаследовали дома родителей. Но появились и крайне проблемные, запущенные куски, где средь бела дня употребляют наркотики, а бездомные спят прямо у дверей детской библиотеки.
Я курирую это направление в муниципальном совете — коллеги с радостью свалили его на меня, потому что это самые тяжелые круги ада. Но мне почему-то легко дается сложная бюрократия. За полгода у меня появился первый официально расселенный бездомный, получивший муниципальный дом, и еще шесть сложных кейсов в работе.
Больше бесит, когда застревают простые вопросы. Например, когда из-за бюрократии я не могу полгода добиться, чтобы срубили аварийное дерево, у меня начинает ехать крыша. С парками вообще вечные проблемы: этим летом они горели из-за засухи, а у муниципалитета «не было бюджета на воду». Или другая история — в парках вовремя не скосили колосья определенной травы. Они втыкались собакам в лапы и уши, намертво туда забуриваясь, животных приходилось оперировать под наркозом. Ко мне прибежали хозяева пяти пострадавших собак, и мне пришлось срочно добиваться, чтобы эту траву скосили.
Еще тонна жалоб идет на дороги и застройку, когда новое здание планируют воткнуть окно в окно к старому жилью, перекрывая людям свет. Моя работа — быть медиатором. Человек приходит с проблемой, а я иду рубиться с муниципальными служащими. Вычисляю нужный отдел, запрашиваю планировки, проверяю, нормально ли провели консультации с соседями. Пару раз мне так удавалось полностью остановить стройку на этапе согласования.
Но самое шикарное в статусе мундепа — это мандат. Когда ты обычный правозащитник, ты ходишь и унизительно ломишься во все двери: «пожалуйста, пожалуйста», а их закрывают перед твоим носом. С мандатом тебя обязаны выслушать и дать официальный ответ, «нет» больше не принимается.
— Давай о деньгах. Основную работу ты оставила, а на что ты живешь? Ты получаешь зарплату как депутатка?
— Получаю, но она очень маленькая — около 1000 фунтов в месяц. Финансовую дыру это хоть как-то закрывает, но радоваться рано: с этой суммы ты еще обязан отстегнуть 10 процентов в бюджет партии. Когда я ушла из модной индустрии, то потеряла половину привычного дохода. Благо дети уже выросли и сами что-то зарабатывают.
Сейчас номинальную зарплату мне платит еще и Михаил Ходорковский — за то, что я занимаюсь продвижением документальных фильмов, которые он спонсирует. Например, мы организуем показы для западных политиков прямо в британском парламенте. Последние проекты были очень важными — про украинских детей, которых Россия насильно вывозит с оккупированных территорий.
Не скажу, что Михаил Борисович заваливает меня работой: это скорее умная форма поддержки, потому что он видит, что я занимаюсь полезным делом, и при этом абсолютно не лезет в мои проекты. Так и выживаю.
«Вывозить такой график я научилась у украинцев»
— Почему ты до сих пор занимаешься проблемами россиян? Не проще полностью отдаться новой стране, новым проблемам?
— С этой частью просто так не расстаться никому из нас — Россия-матушка никогда не отпускает… На самом деле я очень люблю Россию. Я годами хотела вернуться туда с детьми, жить там. Периодически порывалась, хотя прекрасно понимала: если приеду, то сразу начну наводить где-нибудь шум и быстро за это огребу. Мой характер абсолютно несовместим с текущей политической ситуацией в стране. Но сам факт того, что я не могу нормально жить там со своей семьей и спокойно ездить к близким, — это глубоко неправильно. А когда происходит какая-то дикая несправедливость, у меня всегда автоматически возникает желание пойти и что-то с этим сделать.
До начала всей этой истории [до начала большой войны России с Украиной] я была полностью ассимилирована. Уже и думать забыла, что я именно россиянка — жила себе в Великобритании нормальной британской жизнью с детьми, которые вообще наполовину не русские.
И вдруг в какой-то момент меня колесами Родины утянуло обратно. Все вышло случайно. RDS изначально создавался для помощи украинцам и протестов, там никакой работы на российское поле не планировалось. Но в начале 2023 года я собрала антивоенную правозащитную коалицию, сама выискивала организации коренных народов, чтобы понять, как им помогать, — и незаметно для себя превратилась в человека, к которому стекаются все обращения. Но я и не против, мне это не тяжело.
— В твоей жизни сейчас есть сразу два больших направления: с одной стороны — британская политика, с другой — повестка российского гражданского общества и война в Украине. Как думаешь, что в итоге перевесит?
— На самом деле все сильно взаимосвязано. Я сейчас как раз думаю, выдвигаться ли в британский парламент. Долго выла, что не надо, но в итоге заполнила анкету. И даже если я стану депутатом парламента, я все равно не брошу свою правозащитную работу. Понятно, что физически я не смогу проводить в Украине столько времени, сколько сейчас, но повестка Украины и России никуда не денется, это останется моим основным направлением. И если люди будут за меня голосовать, они должны это четко понимать.
А на длинной дистанции вперед загадывать сложно. Надо смотреть, куда все пойдет. Не исключено, что мир погрязнет в каком-то еще более апокалиптическом конфликте, где мой скиллсет понадобится для чего-то другого.
— У тебя дети, постоянные поездки то в Киев, то в Вашингтон, депутатство, руководство RDS, аналитический центр, альянс… Как ты вообще справляешься?
— Стоит мне день не посмотреть в телефон — и привет: 70 имейлов, 300 сообщений. На следующий день я с этим уже не справлюсь. Два выходных для меня — это вообще «не але». А если уйду в полноценный отпуск, за это время кто-то из подзащитных может просто умереть. Когда ты постоянно идешь на высокой скорости, сбавлять ее нельзя — потом тяжело набирать обратно.
Вывозить такой график я научилась у украинцев. В Украине многие работают 24/7, там нет варианта остановиться, и я переняла у них жесткую оптимизацию времени. Когда я еду в Киев, у меня там все работает как часы, потому что все вокруг живут в таком ритме. Но когда я возвращаюсь в Лондон, адреналин сходит, и организм требует сна. И за этим тоже важно следить. Высыпать свою норму — база.
Разгружать мозги мне помогают мемчики в инстаграме. Все постоянно удивляются, откуда у меня время их постить, кто-то даже предположил, что у меня есть специальный ассистент по мемам. На самом деле алгоритмы уже поняли мой вкус. Я захожу, за семь минут накидываю в сторис кучу мемов, чувствую, что высказалась, и довольная иду работать дальше.
Беседовала Екатерина Мезенцева






