Перейти к материалам
Неизвестный мужчина пытается попасть в здание захваченного Театрального центра в ночь на 24 октября 2002 года
истории

«Пока мы метались по моргам, власти раздавали друг другу ордена» 20 лет назад террористы захватили «Норд-Ост». Вот рассказ отца погибшей там 14-летней девочки — о том, как этот теракт (не) изменил Россию

Источник: Meduza
Неизвестный мужчина пытается попасть в здание захваченного Театрального центра в ночь на 24 октября 2002 года
Неизвестный мужчина пытается попасть в здание захваченного Театрального центра в ночь на 24 октября 2002 года
Антон Денисов / ТАСС

Ровно 20 лет назад — 23 октября 2002 года — террористы захватили Театральный центр на Дубровке, где шел мюзикл «Норд-Ост». В заложники попало более 900 человек. Террористы заминировали здание и удерживали в нем людей. Утром 26 октября начался штурм, который власти объявили успешным — несмотря на то что в результате теракта погибли 130 человек, причем 119 из них — в больницах после освобождения. Среди заложников были две дочери Дмитрия Миловидова, старшая — 14-летняя Нина — погибла. Сейчас Миловидов — врио председателя организации «Норд-Ост», которая объединяет выживших заложников и близких жертв. Уже много лет он открыто критикует российские власти, которые так и не провели нормального расследования произошедшего. «Медуза» поговорила с Миловидовым о том, почему российское общество не извлекло никаких уроков из «Норд-Оста» — и как со случившимся 20 лет назад связана война в Украине.

— Сколько интервью вы дали за последние дни?

— Уже к десятку приближается. 

— Вас не огорчает, что о «Норд-Осте» большинство вспоминает к годовщине, а вы и ваша семья живете с этим?

— Больше волнует отношение властей. До сих пор нет закона о помощи пострадавшим при терактах. На 3 сентября [2022 года] — единственный день в году, который официально отведен как День солидарности с пострадавшими, — в Законодательном собрании Санкт-Петербурга планировался круглый стол на 50 человек. [В нем должны были участвовать] заинтересованные лица от власти и представители организаций, объединяющих пострадавших при терактах (их, к сожалению, сейчас много, они прибавляются). Но круглый стол был отменен — якобы из-за вспышки коронавируса. В то же время запланированный на следующий день концерт с названием «Будем жить!» в зале «Октябрьский» на две тысячи человек состоялся. Такие вот двойные стандарты.

Люди заняты проблемой сосисок, как сказал Александр Политковский

— Вы их не вините за это?

— Упаси боже. Люди хотят от нас получить ответы. В те страшные октябрьские дни [2002 года] на кладбище подходили случайные люди и говорили: «Сейчас не старое [советское] время. Вы должны разобраться [в причинах гибели людей в „Норд-Осте“]. Иначе как нам растить детей?»

— Каждое 26 октября люди приносят цветы к Театральному центру на Дубровке в память о погибших. За эти 20 лет был ли год, когда вы не пришли на Дубровку в этот день? 

— Был один год [2020-й], когда мы провели это традиционное мероприятие в «проходном» режиме из-за вспышки коронавируса. Подходили небольшие группы людей, я каждые полчаса объявлял минуту молчания, люди клали цветы и уходили. 

— А в обычные дни вы на Дубровку специально приезжаете? Или стараетесь избегать этого места?

— Оно мне не по дороге. Но интервью с журналистами я стараюсь проводить именно там, чтобы люди понимали, что это за место, что там было, и хотя бы потрудились сами получить информацию. 

Бывали очень яркие случаи: во время уборки [цветов, свечей и фотографий погибших], на следующий день после нашего мероприятия, подходит молодой человек, показывает на транспарант с именами погибших и спрашивает:

— А кто эти люди?

— Это погибшие при теракте в «Норд-Осте».

— А где это было?

— В здании, на ступенях которого вы стоите.

— А что, когда? В школе нам об этом не рассказывали.

В отзывах к фильму Катерины Гордеевой «„Норд-Ост“. 17 лет» очень много молодых людей, которые говорят: «Мы в школе об этом и не слышали. Нам буквально шепотом об этом вскользь рассказывали родители». 

— Я их как раз хорошо понимаю. Я, например, помню кадры из «Норд-Оста» по телевизору, потому что родители следили за новостями. Но позже, пока я не выросла и сама не заинтересовалась, об этом никакой информации не было, никто об этом не говорил. 

— Многие люди даже в тот день [23 октября], еще до штурма, махнули рукой, сказали: «Их скоро отпустят, освободят» — и переключили на другой канал. А потом, через 20 лет, спохватились: «Батюшки, так они что, все погибли?» И такое бывает. 

Как «Норд-Ост» стал главным мюзиклом страны — и что было после теракта

Имя теракта Как «Норд-Ост» стал главным мюзиклом страны и что случилось со спектаклем после теракта на Дубровке. Репортаж Саши Сулим

Как «Норд-Ост» стал главным мюзиклом страны — и что было после теракта

Имя теракта Как «Норд-Ост» стал главным мюзиклом страны и что случилось со спектаклем после теракта на Дубровке. Репортаж Саши Сулим

— А вы как реагируете, когда встречаете людей, которые не знают о «Норд-Осте»?

— Если люди задают вопрос — я отвечаю. У нас есть ответы, но часто нет вопросов — это ситуация, которую описывал Рэй Брэдбери [в книге «Марсианские хроники»]. Армагеддон уже был, конец истории состоялся. Значит, биомасса готова к новым терактам, к новым смертям — это для власти очень удобно. 

Общественная комиссия Союза правых сил (СПС), пытавшаяся расследовать эту ситуацию [по спасению заложников «Норд-Оста»], ставила три вопроса. Первый: как произошло, что террористы проникли в Москву? Это было отдано на откуп следствию, в ожидании его работы. Второй вопрос: почему погибли люди? И третий вопрос: почему это все замалчивается?

На третий вопрос комиссия СПС не пожелала дать внятный ответ. Ответ был дан Путиным непосредственно господину Немцову, что «ничего делать не будем, ведь их уже не спасти». 

— С какими чувствами вы пойдете на Дубровку в этом году?

— С чувством, что многое не сделано. 

— Понимаю, что, скорее всего, это не то, о чем вам хочется сейчас говорить. Но вы могли бы рассказать про 23 октября 2002 года? Как вы узнали о захвате Театрального центра и что делали эти 58 часов?

— Ну это можно взять из нашего доклада «„Норд-Ост“. Неоконченное расследование». Я сейчас временно, как я надеюсь, исполняю обязанности председателя координационного совета [общественной организации «Норд-Ост»] и не имею права выпячивать ни свою боль, ни свою беду.

Дмитрий Миловидов с семьей
Архив Дмитрия Миловидова

Как Дмитрий Миловидов описывал события теракта в «Норд-Осте»

Текст приводится с сокращениями. 

«23 октября в 22 часа 20 минут я шел к Театральному центру на Дубровке, чтобы встретить после окончания представления мюзикла двух своих дочерей — Леночку 12 лет и Ниночку 14 лет. Кроме них, в нашей семье есть маленький сын (тогда ему было два с половиной года), поэтому мы не смогли пойти вместе, всей семьей. За несколько дней до описываемых событий на мюзикл „Норд-Ост“ сходили мы с женой, девочки оставались „в няньках“.

Когда я вышел из метро, то увидел, что въезд на улицу 1-ю Дубровскую, на которую выходит фасад здания Театрального центра, перекрыт машинами ГАИ. Издалека увидел, что въезд на перекресток — пересечение с улицей Мельникова, перекрыт автобусом, доставлявшим зрителей до метро.

Подойдя к оцеплению, я увидел окна ДК без света и обратился за информацией к сотруднику милиции. Он предложил „смотреть новости“. На мой крик: „А где мои дети?!“, которые к этому времени должны были выйти после окончания представления, мне сказали, что все дети в милицейской машине, с ними все в порядке. Я открыл дверь машины. Сперва свою дочь не увидел. Машина („Газель“) была набита битком. Дети сидели друг у дружки на коленях. Потом увидел свою младшую дочь. Она мне рассказала, что случилось.

Дети — первые из освобожденных заложников — в микроавтобусе. 24 октября 2002 года
Виталий Белоусов / ТАСС

<…> Позвонил домой, ничего не сообщив жене (ее нельзя было беспокоить, она была беременна), — сказал, что задерживаемся, „в гардеробе очередь“. Позвонил друзьям, попросил их проконтролировать, чтобы жена не смотрела телевизор. Попытался узнать информацию от корреспондентов СМИ, продолжавших прибывать на место событий.

В это время оцепление двинулось и оттеснило всех родителей от машины с детьми, а также всех находящихся рядом под предлогом простреливаемости данного участка улицы из окон ДК. Но машина с детьми еще долгое время оставалась в опасном секторе. Затем детей увезли в неизвестном направлении, но не по безопасным улицам, а прямо через простреливаемое пространство перед ДК. Детям в это время сказали: „Не волнуйтесь, родители могут подойти к любому сотруднику милиции и в любую секунду вас найдут“. 

Оцепление рядом с Театральным центром. 24 октября 2002 года
Константин Кижель / ТАСС

<…> В 2:00 — 2:20 ночи я наконец встретился с Леночкой, которую увозили на допрос (обращаю внимание, что допрос малолетних детей происходил без присутствия родителей). Спросил ее, что, может быть, надо было забрать тебя сразу домой. Нет, говорит, нужно было сделать сперва дело — все рассказать, ведь эти сведения могут помочь и сестре. И только через два года, ознакомившись с протоколом ее допроса, я понял, в каком она была тогда состоянии, что скрывалось за внешней непринужденностью. Она даже перепутала номер домашнего телефона!

<…> Мне объяснили, что <…> надо идти в реабилитационный центр, организованный в помещении ближайшего ПТУ, где должны собираться родственники заложников. Я пытался туда пройти, но район я совершенно не знал. Какой-то полковник, увидев мой замерзший вид, пустил меня сквозь оцепление. Когда я пошел через мост на 1-й Дубровской улице, вдруг увидел, что нахожусь напротив ДК с погашенными окнами. До него было метров 100–120. Я прикинул — в одежде 15 секунд бега, перехватят или не перехватят? Что остановило? Дома оставались еще двое детей. У дочки был шанс выбраться оттуда. Подумал, что если я погибну, то им никто не поможет. За оцеплением диггеры вместе с военными вскрывали люки. Стало ясно, что готовится штурм, но была надежда на компетентность и профессионализм спецслужб…

<…> В здании ПТУ мне указали спортзал, где уже начали собираться родственники заложников. Из учебных классов принесли стулья и столы. Таким образом оборудовали место, где родственники могли составить список заложников с указанием примет и своих телефонов для связи. <…> В спортзале ПТУ было установлено два телевизора. Вся информация о происходящем вокруг захваченного ДК, о ходе и результатах переговоров об освобождении заложников поступала только от СМИ. Никаких официальных сообщений родственники заложников не получали. Оперативный штаб также не давал информацию. <…>

Пункт помощи родственникам людей, пострадавших в связи с захватом зрителей и актеров «Норд-Оста»
Татьяна Балашова / ТАСС

От заложников поступила информация о необходимости проведения митинга около ДК под лозунгом: „Нет войне в Чечне“. На все конструктивные предложения родственников по имитации такого митинга, по мерам безопасности, которые могли бы предотвратить возможный захват большего числа людей во время пикета, заммэра [Юрий] Росляк отвечал отказом и просьбой „не вмешиваться“. 

<…> [25 октября] прозвучала информация, полученная по мобильным телефонам от заложников, о необходимости проведения митинга на Красной площади до 12:00. В ПТУ нашелся материал для плакатов — рулоны обоев. Представитель штаба пообещал организовать выезд ограниченной группы людей, предоставить автобус. В разгар подготовки прибыла Валентина Матвиенко и попыталась ура-патриотическими речами остановить проведение такого мероприятия. Но ее грубый чиновничий тон только подлил масла в огонь. Ей, кого государство защищает на много порядков лучше, чем простого гражданина, были заданы нелицеприятные вопросы. Когда стало ясно, что обещание об организованном выезде участников митинга выполнено не будет, часть родственников самостоятельно отправилась на Красную площадь. Многие из оставшихся вышли на улицу перед ПТУ и попросили телевизионных операторов разных каналов здесь же произвести съемку пикета и срочно выдать информацию о нем в эфир. <…>

Митинг родственников и близких заложников недалеко от Театрального центра. 25 октября 2002 года
Людмила Пахомова / ТАСС
Родственники заложников, следуя требованиям террористов, выступают против войны в Чечне
Константин Кижель / ТАСС

Меня беспокоило состояние жены, сына и спасенной дочери, да и лучшее, что я мог сделать для соседей по беде, — освободить жизненное пространство. Оставив сумку с вещами дочери в организованной в ПТУ „камере хранения“, я поздно ночью уехал домой.

Город жил обычной жизнью, беда как будто никого не касалась.

26 октября ночью мы с женой проснулись одновременно — нас как будто что-то подбросило. Долго пытались понять, что нас разбудило. Около семи утра раздался звонок — друзья сообщали, что по телевидению дали информацию об успешном штурме, сообщалось, что все заложники освобождены, жертв нет. Через некоторое время появилась информация, в какие больницы доставляют бывших заложников. Сообщался также телефон штаба, в котором, назвав номер заложника в списке, якобы можно было узнать его местонахождение. <…>

До штаба дозвониться было невозможно. Звонки в больницы вызвали у нас недоумение — в большинство из указанных федеральными телеканалами больниц заложники не поступали! Когда удалось дозвониться до штаба, там предложили „позвонить позже“ и сообщили еще несколько номеров больниц. Но во всех был ответ: „Дети не доставлялись“. <…> По телевидению стала появляться первая информация о жертвах. Но при этом статс-секретарь МВД Васильев сообщил, что „дети не погибли“, и дал информацию о применении спецсредства. <…>

Вечером я поехал в ПТУ, где, как сообщили СМИ, вывешен полный список заложников с указанием их состояния и больницы, в которой они находятся. Список был, но при беглом просмотре я убедился, что количество указанных в нем лиц намного меньше последних данных о количестве заложников, которые были вывешены в ПТУ накануне штурма. Бросилось в глаза, что у многих указывалось „состояние тяжелое, умер…“

Родственники бывших заложников осаждают ворота Городской клинической больницы № 13 в попытке получить сведения о состоянии своих родных и близких
Федор Савинцев / ТАСС

На другой день, 27 октября, мы приготовили фотографии дочери, по подсказке друзей составили список примет и размножили текст на листах вместе с фотографиями. Один из таких листов я повесил в штабе рядом с другими фотографиями „пропавших без вести“. Другой отнес сотрудникам прокуратуры в школу, где допрашивали мою младшую дочь. Ни одно из описаний погибших детей, предложенных мне, не совпадало с приметами моей дочери. Мне предложили дождаться, когда в штаб доставят фотографии погибших.

Я отвез жену в ПТУ, где бригады психологов продолжали оказывать помощь родственникам заложников. В то же время руководство штаба „реабилитационного центра“ пыталось под разными предлогами очистить спортзал от родственников, которые уже никуда не собирались ехать и ни в какие больницы больше не звонили. На входе в ПТУ появился список моргов…

28 октября в половине первого ночи дома раздался звонок. Психолог, консультировавший нас в ПТУ, сообщил, что в штабе наконец-то появились фотографии. Но друзья отговорили нас от немедленного туда визита для опознания. Как узнал потом, один из наших друзей, пользуясь служебным удостоверением, в неурочный час обошел несколько моргов и опознал Нину…

Утром мы приехали в указанный нам морг. На входе сотрудник морга сообщил нам, что „детей здесь нет“, а по указанному нами номеру значится „женщина 20–25 лет“. Но мы попросили показать фотографию. Девушка, вошедшая в морг вслед за нами, искавшая свою подругу, с облегчением вздохнула: „Это не она!“ — и, радостная, выбежала наружу. А жена опознала Ниночку…

Отец редко видит своего ребенка спящим. Поэтому мне было трудно сделать вывод по фотографии, а тем более ПОВЕРИТЬ. Я попросил о доступе к телу. Оно было закрыто синей простыней, открыто только лицо и пальцы рук. Осмотреть мне не разрешили, предложили назвать особые приметы и удалиться. Некоторые приметы — давнишние следы укуса собаки, например, и порезы ноги — подтверждены не были. Но при повторном осмотре, попросив поправить волосы, закрывающие лоб, я увидел знакомую родинку. Также обратил внимание на следы сильного отека под носом и почти черные отечные руки.

В процессе оформления похоронных документов пришлось столкнуться с тем, что тела выдавали в порядке очереди, и нам предоставили возможность похоронить дочь только 31 октября».

— Во время штурма был применен газ, точный состав которого неизвестен до сих пор. Долгие годы Владимир Путин, отдавший приказ о штурме, говорил, что газ безвреден, а люди погибли «от обезвоживания, хронических заболеваний, самого факта, что им пришлось оставаться в этом здании». При этом выжившие до сих пор испытывают проблемы со здоровьем — потеря памяти, слуха и зрения, головные боли и другие последствия. В 2018 году, во время президентской избирательной кампании, Путин озвучил уже другую версию: «Нужно было просто сделать укол [антидота] — и все. Кому-то сделали два-три раза, кому-то ни одного раза. Мы провели расследование очень тщательное. В этих условиях трудно кого-то наказывать, люди сами шли на смерть». Как вы расцениваете изменение его риторики? 

— Это не газ, это достаточно тяжелый аэрозоль. Я вам назову состав компонентов этого спецсредства. Допустим, я вам скажу брутто-формулу C24H30N2O3. Допустим, скажу еще: «белый китаец», «крокодил», «ангельская пыль». Я назвал одно и то же вещество — карфентанил. Это одна из компонент [примененного при штурме «Норд-Оста» вещества]. Вторая была определена в анализах [пострадавших] через несколько лет после теракта — ремифентанил. 

В ответе Европейскому суду по правам человека (ЕСПЧ) российское правительство назвало данное спецсредство «композитным химическим веществом, которое привело к полиорганному поражению при наличии отягчающих факторов». 

Если подробно разбирать интервью господина Путина, произнесенное за рубежом [изданию The Washington Post в сентябре 2003 года], то есть не для российского обывателя, выделяется три вещи. Во-первых, он назвал газ безвредным. Эксперты относят карфентанил, триметилфентанил и другие производные фентанила к оружию массового поражения. Он быстро вызывает привыкание и необратимые изменения психики, как лизергиновая кислота.

В речи президента также отмечалось: «В России не знали, как лечить». Наличие этой фразы было нами обыграно: [в 2004 году] было заявление в прокуратуру о том, что президент сообщил новые для следствия сведения, которым должен быть дан законный ход. Но данное заявление утонуло в недрах прокуратуры. 

Также президент сказал, что легко обвинять людей, которые осуществляли освобождение заложников. Простите, господин президент, мы обвиняем лично вас. А не мужиков, которые выполнили приказ по уничтожению террористов, а потом пошли дальше, нарушая приказ, на себе вытаскивали наших близких и сами травились. К счастью, отравленных [спецназовцев] сразу отвезли в специализированные токсикологические больницы. Почему это не было сделано в отношении отравленных заложников? Это к вам вопрос, господин президент. 

И главный вопрос: а протащил ли Путин Россию через игольное ушко Женевской или Парижской конвенции по запрещению химического оружия? Карфентанил только недавно [в 2013 году] был официально внесен в список наркотических веществ. До этого его как бы не существовало. [После теракта] мы ожидали, появится ли какая-то научная работа по ситуации в Москве [на тему производных фентанила]. Мы не могли найти никаких производных фентанила ни в [печатных фармацевтических справочниках], ни в регистре лекарственных средств. И только в регистре лекарственных средств за 2005 год обнаружили новую графу — ремифентанил. С такими фразами, как «не применять к обезвоженным пациентам», «не применять к малолетним детям». Откуда такие научные данные? Мы поняли, что это отчет по «Норд-Осту». 

Естественно, мы вышли в суд с иском против гражданина Путина — не против президента, который пользуется иммунитетом. Нам было сперва предложено указать адрес жительства президента Путина, а потом нам ответили, что с иском о диффамации, то есть клевете, могут выходить только те лица, к которым эта клевета относится. То есть наши погибшие близкие.

Ответ ФСБ о причинах проблем со здоровьем у бывших заложников в «Норд-Осте» от 12 ноября 2003 года
Архив Дмитрия Миловидова

— Антидот, о котором говорил Путин в интервью, был у спецназа. Но людей, которым его вводили, никак не отмечали, поэтому кто-то получил одну дозу, кто-то — несколько, а кто-то — ни одной. При этом в заключении всероссийского центра медицины катастроф «Защита», сделанном по запросу прокуратуры в 2003 году, говорится, что антидота к примененному веществу не существует. Понятно, был ли антидот эффективным на самом деле или нет?

— В заключении центра «Защита» написано, что отягчающими условиями, которые привели к гибели заложников, являются:

  • высокая концентрация вещества [аэрозоля], вызвавшая мгновенный летальный исход;
  • дальше — перечислены логистические проблемы [при транспортировке пострадавших];
  • и в конце — отсутствие специфического антидота к примененному веществу.

То есть врачи на ощупь, пользуясь своим опытом, начали применять [в качестве антидота] налоксон, налорфин или налтрексон, у кого что было — через два часа после экспозиции высокотоксичным наркотическим веществом это не всегда давало эффект. Люди были изначально обречены. Специалисты, которые работают или работали с данным классом веществ, удивляются, как вообще остались живые. 

Согласно материалам экспертиз, у 68 погибших нет никаких следов оказания медицинской помощи, больше 100 скончались до подхода медиков. Простите, но не врач решает, когда ему схватить носилки и бежать спасать. Все решает штаб в зоне контртеррористической операции — это к нему вопрос.

Спецназовцы выносят заложников после штурма Театрального центра
Антон Денисов / ТАСС

— По официальным данным, во время теракта погибли 130 человек (пятеро из них были застрелены террористами, 119 умерли уже после освобождения). По данным родственников заложников, погибших в «Норд-Осте» — 174. Откуда это расхождение?

— Из какого источника взялась фраза, что общественная организация «Норд-Ост» сообщает о 174 [погибших]? У меня подозрение, что это неверно истолкованная фраза из нашего обращения к президенту Путину. Если просуммировать данные по эвакуации из больниц, куда доставлялись бывшие заложники, вырисовывается цифра 174 погибших. В действительности она может быть больше. Мы подозреваем, что вполне могут быть неучтенные.

Бардак во время операции спасения — это отдельная тема. Происходили следующие случаи: в скорую помощь бросали два тела. Как врачи могли управиться сразу с двумя — загадка. Но, оказывается, наши московские дороги не допускают оказания реанимации на ходу: врачи вынуждены были останавливаться на ближайшей улице и осматривать пациентов. Когда они принимали решение на основании должностных инструкций, что одному из них или обоим помощь уже не нужна, они возвращали тело на место происшествия. Потом его уже перегружали в автобусы или машины для доставки в танатологическое отделение. То есть получался двойной учет: тело забрали и потом снова учли его уже в куче трупов.

Были и случаи, когда капли дождя заставляли дергаться веко обездвиженной девушки, брошенной в кучу [трупов]. К счастью, проходивший мимо врач заметил это подергивание века [и оказал ей помощь]. 

— Вы понимаете, как происходило распределение находившихся в бессознательном состоянии людей, кто попадал в машины скорой помощи, а кто в автобусы? Вы сами привели пример про женщину, которая была жива, но оказалась в груде тел.