Украина все чаще и все больнее бьет по России, а z-блогеры говорят, что РФ проигрывает войну дронов. «Медуза» узнала, что об этом думают российские военные «У нас все хорошо только по телевизору»

Война дронов вышла на новый уровень. Линия реального фронта практически замерла, зато украинские удары вглубь России стали регулярными и более ощутимыми. Москва, Усть-Луга, Туапсе, Пермь, Рязань — только самые заметные случаи: война полноценно пришла в регионы, которые удалены от фронта либо казались хорошо защищенными. Z-блогеры жалуются, что Москва проигрывает Киеву и в беспилотных технологиях, и в применении БПЛА. «Медуза» подробно рассказывала, как в реальности устроен новый этап войны дронов. Теперь нам удалось поговорить об этом с российскими военными — в том числе с теми, кто сам управляет БПЛА или пытается противостоять украинским атакам. Вот их рассказы — о том, как проблемы со спутниковой связью и ПВО, а также коррупция и насилие в армии РФ помогают ВСУ держать оборону и результативно бить по России.

От редакции. Наши собеседники (имена некоторых из них изменены по соображениям безопасности) — те, кто до сих пор участвует или до недавнего времени участвовал в российском вторжении в Украину. Многие их высказывания могут вызвать у вас возмущение. Однако эти рассказы помогают понять, как российская армия ведет эту войну. Также стоит учесть, что это субъективные свидетельства: о происходящем люди на фронте судят в первую очередь по своему подразделению, часто не понимая общей картины (объективную оценку соотношения сторон в войне дронов вы можете найти в этом материале). «Медуза» осуждает российское вторжение.

Осторожно, в этом тексте есть мат. Если для вас это неприемлемо, не читайте его.

«Один ноль в пользу ВСУ» 

Алексей, 59 лет

40 лет работал сварщиком. В сентябре 2025 года подписал контракт с министерством обороны. Сделал это после того, как его сыну на производстве сняли бронь от службы и ему пришла повестка из военкомата. Алексей был уверен, что по закону, если один член семьи находится на фронте, второго туда не отправят. Алексей пошел воевать, служил стрелком в мотострелковом полку 5-й общевойсковой гвардейской армии. В феврале 2026 года дезертировал.

Вооружение армии РФ, в том числе в плане беспилотных систем, находится в крайне плачевном состоянии. Если судить по нашей части, то все, что есть, покупается за счет солдат. Никаких централизованных поставок, никакой волонтерской помощи. 

«Птички» и противодроновые пончо, системы «Старлинк», радиостанции, телевизоры для просмотра картинки, генераторы и горюче-смазочные материалы для них, броню [бронежилеты] солдаты покупают только за свои деньги. Точнее, на те, что с нас собирали каждый месяц. Я за четыре месяца отдал командованию примерно 700–800 тысяч рублей. 

Потеря «птички», даже приобретенной на свои деньги, часто оборачивается для потерявшего либо покупкой нового оборудования, либо отправкой в штурма. В нашем мотострелковом полку после максимум двух недель на полигоне в штурм шли все, кто способен хоть как-то передвигаться. Ну как в штурм — на убой против дронов. Некоторые даже с пустыми руками, если по результатам теста у ротного психолога им нельзя доверять оружие. С голыми руками даже против стрелкового оружия шансы нулевые. Что уж про БПЛА говорить, от которого и на мотоцикле не убежать. 

У ВСУ бесспорное превосходство и по количеству, и по качеству дронов. На одного человека порой охотится до 10–15 БПЛА, не считая «Бабы-Яги», от одного звука которой кровь в жилах стынет. [Обычно все выглядит так]: у нас заводят на ЛБС роту калек и стариков, ВСУ подвозят грузовик дронов. Один ноль в пользу ВСУ. 

На нашем участке в Запорожской области [у российских военных] я не видел ничего, кроме «Мавиков» и им подобных. У ВСУ же все обеспечение дронами давно поставлено на поток. У нас все хорошо только по телевизору, а на деле колоссальная технологическая отсталость. Дроны ВСУ летят за тысячи километров, а армия РФ пятый год победоносно берет Малую Токмачку.

«Мавики-3» у нас в основном применяли для разведки и для сопровождения групп, заходящих на ЛБС. Также с их помощью на передок [на передовую] доставляют продовольствие. Такелажники, то есть люди, доставляющие припасы на ЛБС, не всегда могут подойти из-за дронов ВСУ. Вот их роль и выполняют «птички», чтобы люди с голода и от обезвоживания не умерли. Но это максимум банка тушенки или 300 грамм воды. На большее «Мавики» не способны ввиду малой грузоподъемности. Но так не всегда. Если села рация, к тебе никто не прилетит и выживай как хочешь. 

Я слышал о наборе в беспилотные войска России. Пара знакомых вроде бы даже перевелась туда, но вживую на нашем участке их никто не видел. Да и учитывая количество беспилотников ВСУ, у армии РФ, по моему личному мнению, нет шансов хоть как-нибудь повлиять на сложившуюся ситуацию. Дроноводы, как правило, приоритетная цель у ВСУ, и люди не очень охотно идут туда.

[В целом потери] среди личного состава ужасающие. Наше руководство было в основном из первых мобиков. Они прямо говорят, что мы, контрактники, все умрем. На деле так и есть. Для примера: из 80 человек в [нашей] роте, которые ушли на боевое задание, возвратились двое. И так постоянно. Повезло, если отделался ранением, но в 90% будешь «двести», [то есть тебя убьют]. Жизнь в российской армии не стоит ничего ровным счетом. 

[Но] людей на фронт везут и везут: инвалидов, с ВИЧ, гепатитом, с параличом руки после инсульта, кто не может самостоятельно шнурки завязать, подобранных пьяными на скамейках алкоголиков. Каждые две недели приходит новое пополнение и уходит в один конец. «Мясные штурмы» не прекращаются, а эффективность нулевая. 

Главная причина потерь кроется в командовании: оно некомпетентное. Да и как может командовать человек, если вчера он у станка стоял или в лучшем случае водил грузовик. Принцип такой: ты выслужился перед начальством, тебя отправляют на двухмесячные курсы — и вот ты уже лейтенант. 

Мы дико отстали от ВСУ и вряд ли сможем догнать, даже учитывая поставки из Ирана и Поднебесной. Да и неправедное это дело — с братьями по крови воевать, тем более если ты агрессор. ВСУ защищают свою землю, а мы — что? Кто на нас нападал? 

Настроение у солдат, да и младшего офицерского состава совсем не победное. Основная масса понимает: Россия не победит, несмотря на бравурные речи по зомбоящику. Атаки на Туапсе, Усть-Лугу, Пермь вполне ожидаемы. Дальше будет больше. 

Правда ли Россия проигрывает войну дронов?

Российские провоенные блогеры и журналисты, «военкоры» и даже производители дронов заявляют, что украинская армия в последние недели и месяцы вновь получила преимущество в использовании БПЛА на фронте и в глубоком российском тылу. Эти заявления совпали с замедлением темпов российского наступления. Некоторые комментаторы связали эти факты — и сделали простой вывод: траектория войны приблизилась к переломной точке, за которой последует как минимум остановка российского наступления, продолжающегося с октября 2023 года. 

Дроновая революция действительно продолжается, и ВСУ в ней получили преимущество. Похожим образом на протяжении большей части 2025 года определенное преимущество было у ВС РФ, которые первыми стали массово использовать дроны с управлением через оптоволоконный кабель, не подверженные средствам радиоэлектронной борьбы. 

ВСУ продолжили эту революцию:

Кроме того, нужно отметить, что ВС РФ все-таки продолжают наступление — пускай и куда более низкими темпами, чем в аналогичный период 2025 года. У ВСУ, несмотря на успехи новых дроновых технологий, все же не получается окончательно стабилизировать фронт. 

«Бэпээлашник — обслуживающий персонал парня в окопе» 

Евгения, 41 год

Оператор БПЛА. Подписала контракт с Минобороны в ноябре 2023 года, потому что «захотела помочь» стране. Служит в расчете БПЛА. Утверждает, что умеет управлять всеми видами беспилотников и дронов.

В 2022 году на фронте уже применялась беспилотия, в основном в разведцелях. Это были коммерческие дроны типа «Мавиков» и «Аутелей». Популяризация FPV началась гораздо позже: первые большие партии FPV противника начали летать где-то осенью 2023-го. И вот тогда началось противостояние FPV и РЭБ. То есть на каждый новый протокол управления находился новый метод борьбы. 

С 2022 года по сегодняшний день мы находимся в постоянной игре в догонялки, как в поговорке «Земля круглая, немцы сзади, бежим вперед — догоним». Все, что мы сейчас можем делать, — это изучать инновационные моменты противника и отвечать на них. 

К сожалению, мы очень сильно отстаем. Но не из-за нехватки БПЛА, а из-за отсутствия на фронте спутниковой и радиосвязи. Нет собственной шифрованной, стабильной, быстрой связи, способной наладить коммуникацию для эффективного совместного выполнения задачи. 

Нам нельзя опираться на «Старлинк», потому что это не наша связь. Хотя было бы лучше, если бы у нас была своя такая же надежная и доступная спутниковая связь. Это основная проблема, потому что мы всегда от чего-то зависим. 

Отключение «Старлинка» и телеграма усложняют нам работу, но не препятствуют. Мы отстаем, но полагаю, что это временное явление. И это не значит, что все совсем плачевно, ай-яй-яй, все пропало. Ни в коем случае. У нас очень много хороших специалистов, и если нам дадут возможность развиваться, то все победы еще впереди. 

Нет существенной разницы в том, как мы [и ВСУ] используем БПЛА. У нас есть БПЛА разведывательного типа среднего края и разведывательного типа дальнего края, есть БПЛА дистанционного минирования, перехватчики, камикадзе и агродроны, которые носят тяжелые мины. В принципе, у нас есть все то же самое, что у противника. Но опять же все упирается в связь в плане взаимодействия: летать и видеть мы умеем, а передавать увиденное — не очень.

Дронов у нас делается много, но производство лоббировано [речь о коррупции при распределении господрядов на дроны]. Углубляться в эту тему не буду — но именно поэтому зачастую дроны остаются лежать на складах, как быстро утратившие актуальность. 

К сожалению, часто военнослужащие покупают дроны на свои деньги. По той простой причине, что заявки в министерство обороны не выполняются в полном объеме или выполняются для привилегированных подразделений. Основная часть армии, которая еще не интегрирована в общую систему беспилотных войск, вынуждена решать вопросы на местах. И зачастую с помощью собственных средств.

Так что в плане количества беспилотников у ВСУ [тоже] преимущество. [Сейчас] атаки на территорию Россию участились, [именно] потому что они [украинцы] просто наделали огромное количество [дронов]. Плюс это уже не совсем управляемые дроны, а автоматоны, которые летят в автоматическом режиме. Их сложно обнаружить и подавить.

Мы не можем производить беспилотники полностью из отечественных компонентов и зависим от китайского рынка. А противнику помогают страны НАТО, то есть Америка и Европа. Противнику помогает даже Илон Маск, который вроде бы хотел оставаться вне войны. Тем не менее противник летает на «Старлинке», несмотря на изначальные заявления Маска. Мы этой возможности пока не имеем. 

Сейчас почему-то пытаются сделать отдельный род войск БПЛА вместо того, чтобы интегрировать их в каждый род войск. Беспилотные подразделения нужны абсолютно всем: десантуре, ствольной и реактивной артиллерии, разведке, пехоте, инженерным войскам. В каждой штурмовой группе должен быть свой бэпээлашник. Это ни в коем случае не элита, а обслуживающий персонал того парня в окопе с автоматом, который идет на противника. Мы — его глаза. 

Я знаю, что на данный момент есть три полка беспилотных систем: 71-й, 75-й и 76-й. Они работают на разных направлениях, работают эффективно. Но есть огромная кадровая проблема. У нас практически нет универсальных солдат. Полеты на дронах-перехватчиках — это одна задача. Полеты на оптоволокне — другая задача. Разведка, поддержка малых штурмовых групп, дистанционное минирование, подвоз провизии и медикаментов — это все разные задачи. 

Людей надо учить. А для этого нужно разделить задачи, определить средства их выполнения и разработать тактику применения тех или иных средств на участках фронта или в зоне ответственности. И если Верховный главнокомандующий и министр обороны услышат обычных бойцов с фронта, то, может быть, у нас есть шанс изменить ход ведения боевых действий и переломить технологическую составляющую в нашу сторону. 

Пока не будут решены проблемы со связью и кадровые вопросы, говорить о быстрых темпах [и об] эффективности не приходится. Нам нужны действующие инструкторы с боевым опытом. Но все они либо находятся на передовой, либо списаны по тем или иным причинам. У этих ценных специалистов за четыре года ПТСР очень лютый. Они уже не настолько эффективные бойцы, как были. И если бы была возможность вытащить их на большую землю, в Российскую Федерацию, дать им возможность обучать людей и сделать вклад в победу, то, наверное, дело пошло бы быстрее.

[Да, сейчас] вышел приказ, что у бэпээлашников контракт на год. А как же остальные? Штурмовикам тоже надо отдохнуть. Не знаю, как отнестись к этому отдельному роду войск. При таком хорошем начинании получилось то, что получилось.

«Есть витрина, чтобы Белоусов мог отчитаться. А есть реальный фронт»

Мирослав Симонов, 24 года

Жил в Новосибирске, работал руководителем отдела продаж в агентстве по недвижимости своей матери. В августе 2024-го поехал в Москву на повышение квалификации. Мирослава задержали на улице, а затем, по его словам, на него завели уголовное дело за уклонение от срочной службы. Вместо реального срока ему предложили либо пойти в армию по призыву с последующей отправкой на войну, либо служить в роте материального обеспечения в Брянской области (где с 2023 года уже находится его отец). Симонов выбрал второе, надеясь отсидеться в тылу. 

Его обманули и из учебного центра отправили в спецроту БПЛА при 20-й общевойсковой армии (в/ч 89425). А позже перевели в центр перспективных беспилотных технологий «Рубикон» в Наро-Фоминске, где он учился на специалиста по комплексам «Суперкам». Эта организация — главное подразделение Минобороны по отработке и внедрению новых беспилотных технологий. Подразделения «Рубикона» действуют на всех участках фронта, а также на Черном море.

Симонов не сдал экзамен, но его все равно назначили техником по запуску: в его задачи входили предпроверка дронов и их подъем в воздух. 

На одном из боевых заданий Симонов стал свидетелем обстрела мирных жителей Украины. Он ушел в отпуск и решил не возвращаться на фронт. Через семь месяцев Мирослава задержали на автовокзале Новосибирска и снова отправили воевать. В итоге он сдался в плен, после чего перешел на сторону ВСУ. Теперь служит в легионе «Свобода России». 

«Рубикон» пиарили как чудо-оружие [министра обороны РФ Андрея] Белоусова, но изнутри я увидел гнилой конвейер, который держится только на страхе и крови. Если говорить про «железо» — да, денег туда вбухали немерено, дронов много. И база в Наро-Фоминске выглядит как какая-то американская. Парковка забита новенькими УАЗами «Патриот», свежими «буханками», китайскими пикапами «Чанъань». Оборудование, РЭБ — все дорого-богато. 

Государству очень важно поставить этот центр на ноги. Но если посмотреть на личный состав, это полный провал. Они хотели сделать элиту, а набрали самых обычных орков из окопов. Командиры просто сливали туда неугодных или бесполезных для них людей. В итоге дорогое оборудование оказалось в руках малообразованной массы. 

[Беспилотная] техника у России есть, глупо это отрицать. «Суперкам» и «Зала» — это серьезные комплексы, их делают на заводах в Ижевске. Заявленное расстояние полета у них — 50 километров, на усиленной антенне — до 70 километров, а нам рассказывали, что на одном заряде они и до 100 километров улетали. Но толку от этого, если в реальном бою они вязнут? 

В конце 2024-го — начале 2025-го мы в «Рубиконе» стояли в районе Верхней Дуванки и летали в сторону Купянска. Из блиндажей мы носа показать не могли, так как по расчетам сразу прилетали высокоточные украинские ракеты. Большие «птицы» «Рубикона» должны вскрывать укрепрайоны, находить живую силу и технику ВСУ, чтобы штурмы шли легче. [Но] большинство полетов были тупо неэффективными, так как мы не могли пробиться через украинскую РЭБ. Техника мощная, но из-за украинских технологий она часто работала вслепую. В итоге вместо продвижения на фронте наш батальон отличился убийством мирных жителей в тылу, в Купянске. Пострадали дети, бабушки, 20-летняя девчонка. Вот и вся элита. 

Сбежать я хотел сразу, мысли о сдаче в плен копились. Но финальная точка случилась после гибели мирных жителей. Я понял, что воевать за сторону дьявола не буду. Для меня переход к украинцам — единственный способ остаться человеком.

Господство в небе у ВСУ стопроцентное. И дело не только в «Старлинке», хотя устойчивая связь решает очень многое. Дело в мозгах и в отношении к людям. В ВСУ дроновод — это интеллект, это ценность. Их операторы работают точнее, они лучше координируются с пехотой. Армия, где есть ценность человеческой жизни, всегда будет на шаг впереди тех, кто воюет как роботы. Сейчас в легионе я тоже это вижу: с командиром мы больше друзья, побратимы, чем просто оказавшиеся в одном месте в одно время. Нас готовят качественно, и отношение к нам — как к равным.

В российской армии же взаимодействие дроноводов и пехоты устроено через ненависть. Обычные солдаты на БЗ [боевом задании] чувствуют себя пушечным мясом. Дроноводы для них — каста блатных. Пехота в окопах откровенно презирает дроноводов и завидует им. Мне штурмовики прямо в лицо говорили: «Ты в БПЛА попал, тебе повезло. Ничего, мы все сделаем, чтобы тебя отправили в „Черную мамбу“». 

Российские военные вынуждены сами покупать дроны. Это говорит о колоссальном системном кризисе и показухе. Есть элитная витрина вроде «Рубикона», чтобы Белоусов мог отчитаться. А есть реальный фронт, где нет ничего. Там тотальная нищета и коррупция. Снабжение разворовывается еще на дальних подступах. Поэтому пацаны и вынуждены скидываться на «Мавики» со своих зарплат.

Лучше вести войну дронами России мешает сама система. В армии тебе сразу дают понять: «За тебя уже подумали и все сделали, твое дело — быть винтиком». Это архаичная машина, которая умеет воевать, только заваливая позиции мясом. Командирам плевать на технологичность. Им нужны карьерная лестница и красивые отчеты наверх. 

Пока в России создают неповоротливые структуры вроде «Рубикона», Украина сделала ставку на массовые, технологичные и умные рои беспилотников дальнего радиуса. Российская ПВО оказалась полностью не готова к такому масштабу атак. Она пропускает удары по заводам в глубоком тылу, потому что система неповоротлива и слепа к низколетящим целям. 

На фронте украинцы реализуют это преимущество, просто не дают поднять головы [противнику], полностью перекрывая небо эфпэвэшками. Украинские дроны выкашивают русскую пехоту, превращая любой штурм в самоубийство. Без связи и без «глаз», которые нам должен был дать «Рубикон», солдаты в окопах просто сидят в ожидании своего прилета. 

Когда я выходил [сдавался в плен], вокруг был ад, взрывы, стрельба. За мной вылетел российский FPV-дрон и пытался меня уничтожить. Украинское «малое небо» работает как часы: прикрыли, вытащили, перевязали. 

[Для сравнения]: когда меня поймали в Новосибирске и везли на фронт, нас погрузили на военный борт. Там были «сочники», контрактники и коробки с «грузом 200». В российской армии это нормальная практика ради экономии: здесь лежат трупы, а на них сидим мы — будущие трупы. Когда армия воюет в таком психологическом состоянии, когда люди ненавидят командиров, едут на фронт поверх гробов сослуживцев, а в небе их методично выщелкивают точные украинские дроны, у такой армии будущего нет. 

«Людей убивать — ебать как просто» 

Виктор, 27 лет

Подписал контракт в июне 2023-го. Служил в медроте, получил два ранения. В сентябре приехал домой в отпуск и лег в госпиталь — лечить перелом, разрыв менисков и крестообразной связки ноги. В феврале 2024-го на военно-врачебных комиссиях Виктору присвоили категорию Г (временно не годен) и дали еще 30 суток отпуска. Несмотря на то, что у него были все справки, командование признало Виктора самовольно оставившим часть. 

В июле 2025-го двое неизвестных поймали его прямо на улице и увезли на машине: в наказание за отказ от службы его почти месяц продержали в подвале на территории Херсонской области, а потом отправили в Бахмут. В феврале Виктора «рандомно» (никак не объясняя причин) перевели в одно из элитных подразделений, которое он просил не указывать («Медузе» известно, какое именно). В марте 2026 года по пути на первый штурм Виктор наступил на украинскую мину и лишился левой ноги по колено. Сейчас он в госпитале и рассчитывает уволиться по состоянию здоровья.

После подписания контракта я служил в 26-м полку на юго-востоке Украины. Там у нас не было ничего, даже лекарства сами покупали. Тем более не было беспилотников. Был один дронщик, он поднимал «птицу», и мы смотрели, что там на другой стороне Днепра, и все. Но даже это для меня тогда был нонсенс. [Тогда] казалось, что это и есть «война дронов». 

Нам даже было запрещено вести огонь по дронам противника. Не знаю почему: я не видел в этом [запрете] смысла. Если видишь «птичку» и знаешь, что она не наша, кто-то должен по ней отработать. Потому что в противном случае отработают тебя или твоего товарища. Если бы не дроны, воевали бы на равных. Было бы гораздо интереснее. 

Ближе к концу лета 2023-го [украинских] «птиц» стало овердохуя. Метров 800 идешь и штуки четыре точно увидишь. Могу предположить, что причина в поставленном на поток производстве. Потом я был в Старой Маячке, это достаточно далеко от Днепра. За час нам могли раз семь сказать, что идет пролет, будьте аккуратнее, не вылезайте. 

Зимой 2025-го был в Бахмуте. Там мы практически не использовали дроны, а [украинские] «птицы» и «крылья» [беспилотники самолетного типа] стабильно летали каждую ночь. Те, кто по-прежнему в Бахмуте, говорят, что дронов стало еще больше: жопа полная. С подвала выйти можно, но на машине уже не покатаешься часто. Иначе тебя очень быстро дрон отработает. Знакомый вывозил пацанов на ВВК и остался без правой ноги. 

Я тоже летал, тестовые полеты делал. Товарищ бэпээлашник в Бахмуте подучил. Это ебать как просто, если честно. Самое страшное, что это ебать как просто — людей убивать. 

В феврале [2026-го] меня перевели в Горловку, в другой полк. И он ведет бои на равных. Даже на тренировках используют дроны. Их там до едрени фени: от эфпэвэшек [FPV] до дронов, которые поднимают тээмки [противотанковая мина ТМ-62]. Но это единственное подразделение с таким оснащением, которое я видел. 

В марте нас отправили на штурм штаба в Константиновке. Там засел противник, его надо было выбить, зачистить точку. Меня отправили туда вдвоем с напарником и с поддержкой одного дрона. Вот там я и увидел нынешнее количество вэсэушных дронов. Это ужас: дроны летали как мухи в летнем туалете. Я понимаю, что это война, но очково, пиздец. 

Нецелесообразно отправлять более двух человек одновременно, иначе разбивает дрон. Когда доходят двое, они окапываются. За ними идут еще двое, и так с разных направлений идут семь-восемь боевых «двоек». После отработки артиллерии и дронов они заходят и добивают [оставшихся в живых].

Мы шли 15 километров, и я подорвался на самодельной мине-«прянике». Не заметил ее. Но если бы не отрыв ноги, я бы умер во время штурма. Так что мне фартануло. Почему меня дроны не разбили, ведь я легитимная цель? Скорее всего, подумали, что сдохну и так. 

Раньше все ненавидели снайперов, потому что они хрен знает откуда «в крысу» стреляют. А сейчас дроноводы не могут в полной мере ощутить, что идет боевое столкновение. Они не испытывают угрызений совести из-за того, что убили человека или взорвали машину вместе с людьми. Для них это как компьютерная игра. 

Преимущество ВСУ в небе не меняет отношение российских солдат к войне. Меняются лица, которые в ней участвуют, их количество и качество. Меняются возможности убийства. Но как были желающие убивать друг друга, так и будут. Как было стремление к захвату и обороне, так и есть. Перспективы применения дронов такие, что будут гибнуть люди, что с одной стороны, что с другой. 

«БПЛА — это отряд смертников» 

Данила, 23 года

Окончив вуз в Петербурге, в конце ноября 2024-го пошел на срочную службу в армию и попал в отдельный радиоэлектронный полк. В декабре заключил контракт с Минобороны на два года, не зная, что все контракты автоматически продлеваются до конца войны. Данила служил в оккупированной части Запорожской области на командном пункте Центра радиоэлектронной обстановки в должности «направленец по радиоэлектронной обстановке». Утверждает, что на передовой никогда не был. В конце апреля 2026-го ушел во второй отпуск и дезертировал с помощью проекта «Идите лесом». 

В 2024 году еще многие думали, что Россия защищалась. Так что я пошел родину защищать. Мало следил за проведением «СВО» и, когда подписывал контракт, был уверен, что там все нормально. Кто ищет информацию [о войне], найдет только положительную, потому что все остальное [российские власти] пытаются заблокировать, максимально скрыть. 

Уже через неделю после подписания контракта я был в Запорожской области. Служил на командном пункте в Кирилловке, это глубокий тыл, возле Крыма. Это примерно в 140 километрах от ЛБС, я никогда даже близко к ней не был. С балкона моей базы открывался вид на Азовское море. Условия были очень хорошие. Мне повезло.

Я служил в Центре радиоэлектронной разведки, занимался анализом украинских радиостанций Digital Mobile Radio. Это не прослушка, так как я не слушал перехваты, а по ID-номеру радиостанции узнавал, кто это, где сидит, из какого подразделения и с кем связывается, определял интенсивность общения. Эти знания помогают сберечь личный состав и уничтожать противника.

Потом меня перевели на пост технического анализа частотных диапазонов. Я работал с сигналами вэсэушных дронов и наземных станций, спутниковой мобильной связью, РЛС. Каждое из них работает на своей частоте, и по ней можно определить, например, какой именно дрон на тебя летит. 

Я направлял эту информацию в добывающие батальоны, которые достают определенные диапазоны с установленных ближе к передку мобильных комплексов. Например, я говорил им, какой сигнал у RQ-20, и дальше они сами по похожему диапазону частот определяли, что летит RQ-20. И решали, что делать: сбивать с помощью ПВО или прятаться. 

Штурмовым подразделениям нужно прятаться. Потому что сбить тяжелый ударный БПЛА, похожий скорее на истребитель, с автомата очень сложно: он летит на огромных скоростях. На моей памяти мои сослуживцы сбили один, а пролетали они каждый вечер.

У нас в полку вели разведку, в том числе на «Мавиках». По-хорошему, в одном расчете должно быть как минимум три «Мавика» на день и три на ночь. А у нас в роте было два «Мавика» на несколько расчетов. И расчеты просто отдыхали на базе и ждали поступления новых дронов. Если собьют — это проблема дроноводов, у них не будет разведки. И на каждый сбитый «Мавик» проводилось разбирательство, кто в этом виноват. 

Это безумно мешает разведке. Люди боятся потерять «Мавики» и, соответственно, не летают на них. 

Недавно вышло внутреннее распоряжение командующего армией о запрете летать за ЛБС. А единственный смысл летать за ЛБС — смотреть на продвижение украинцев.

Российская ПВО тоже работает очень плохо. Потому что система оповещения друг друга плохо налажена. Не хватает мозгов у командования. У нас никто не передавал, например, «мы пропустили БПЛА, встретьте его». Для меня было шоком и открытием, что каждое подразделение отвечает только за себя и не взаимодействует с другими, а конкурирует. И то же самое ПВО: мы не сбили, пусть и другое подразделение тоже не собьет. Если группа ПВО не сбила дрон, она не скажет об этом, потому что тогда начнутся вопросы к ней: «А почему не сбили?»

Оснащение российской армии в небе ужасное. У ВСУ гораздо лучше, так как у Украины более передовое производство и есть поставки из других стран. С тех пор как ВСУ запускает свои БПЛА с помощью «Старлинка», они стали летать гораздо дальше, на огромные расстояния. Плюс увеличилось количество беспилотников: запускают 200, ПВО сбивает 150, 40 давят РЭБом, а 10 долетают до цели. То есть ударная мощь возросла. Поэтому мы видим точечные атаки по объектам в Туапсе, Усть-Луге и других городах России.

В России по сравнению с прошлыми годами количество дронов тоже выросло, но их все равно не хватает, особенно ударных и крупных разведывательных типа «Ската» и «Орлана». Более-менее хватает FPV. Потому что их делают в основном сами. Печатают из углеволокна на 3D-принтере, вставляют несколько плат и взрывчатое вещество. Все, это весь FPV. Но только за счет них продвигаться сложно.

Я пытался понять, почему Россия отстает в этом плане. Возможно, дело в коррупции. Ведь есть дефицит не только дронов, но и артиллерии, хотя вроде производится в большом количестве. Наверное, просто они уходят не туда. В нашем полку были случаи, когда «Мавики» воровали, отправляли в Россию и там продавали.

[Но] никакие дроны не принесут результатов, пока российская армия не пересмотрит свои взгляды на ведение войны. Люди боятся запускать БПЛА, потому что за любые ошибки их могут отправить в штурма. В Запорожской области есть отдельный центр по запуску БПЛА, небольших ударных дронов «Молния». Основные цели — наземные станции управления, «Старлинки», вышки связи и пункты дислокации личного состава. «Молнии» запускают, но они не достигают поставленных командованием целей, потому что опыта мало, плохое обучение, неподходящие погодные условия или просто их сбивают ВСУ. За это дроноводов переводят в штурма. На их место приходит другой расчет, и все повторяется. 

Люди покупают за свои деньги «Мавики» [от 180 до 500 тысяч рублей в зависимости от модели и комплектации] и даже «Орланы» за полтора миллиона рублей. В соседнем подразделении у парня было тяжелое ранение. Он получил за него три миллиона, но его не уволили. Командование сказало, что если он не купит два «Орлана», то поедет в штурма. И он купил. Что с ним было дальше, я не знаю.

Сейчас в БПЛА-войска начали активно набирать, в том числе студентов, потому что бэпээлашники стали умирать так же, как штурмовики. Я говорю о дроноводах, которые запускают FPV и «Мавики», то есть работают почти на первой линии. Запустить и не спалить себя очень сложно. Это отряд смертников. 

[Вообще] у нас почти никогда не отправляли людей на боевое задание с поддержкой с воздуха. Обычно штурмовали под «черным флагом» — то есть вышестоящее командование узнавало о штурме, только если он прошел успешно. Когда командир просрал штурм, о погибших он даже не докладывает наверх. Если родственники будут их искать, скажет, что без вести пропавшие. 

На фронте настолько не хватает людей, что в штурмовое подразделение могут перевести вообще за все. У нас один парень сказал начальнику штаба «добрый вечер» вместо «здравия желаю». Его чуть не отправили в штурма. Он был в списках на перевод, но его отмазали. 

[В итоге] я решил, что не собираюсь умирать за страну, которую не особо люблю. Не мы в этой ситуации хорошие, не мы защищаем. Наоборот, мы устраиваем геноцид своего народа и дружественного народа. И наше командование не хочет это заканчивать. Поэтому сбежал.