Я сидела в наушниках, задремала. Понимала, что минут через 15-20 мы должны приземлиться. Тут вдруг по громкой связи объявляют, что из-за какой-то угрозы нам нужно садиться в Минске. Я не кричала, не плакала. Но в какой-то момент заметила — трясутся колени. А вот Роман начал кричать стюарду: «Нельзя, не надо сейчас сажать самолет, это за нами!» Он очень сильно запаниковал, у него буквально началась истерика. Поэтому, когда я слышу, что он якобы все знал заранее и был агентом КГБ, мне сложно в это поверить.

Все [остальные пассажиры] пристегнули ремни и ожидали посадки, будто это нормально. Потом мы вышли из самолета и вошли в здание аэропорта. Таможенники стали приглашать женщин на досмотр. Я подумала: «Это за мной». Постояла пару минут, а потом рассудила: зачем заставлять людей ждать? В итоге пошла одной из первых. <…> Меня завели в небольшую комнату. Там я увидела высокого рыжеволосого мужчину в окружении сотрудников ГУБОПиКа. Это был Артур Гайко. И в этот момент я подумала: «О, черт!»

Я считаю, что [слова Протасевича о том, что это оппозиция организовала посадку самолета в Минске, чтобы добиться санкций против Беларуси] — просто абсурдная версия человека, который был не в себе. В ней нет никакой логики: зачем людям, которые занимались документированием преступлений беларусских силовиков, организовывать посадку самолета с нами, подвергать нас самих опасности, чтобы потом добиться введения санкций? Санкции и без того вводились в ответ на действия беларусских властей, и для этого не нужно было устраивать такую историю.

[Сначала меня привезли в здание ГУБОПиК, где записали] «покаянное» принудительное видео. Ужасно не хотела этого делать. Сначала они хотели повесить за моей спиной беларусский красно-зеленый флаг, но я отказывалась что-либо записывать на его фоне. Тогда Гайко сказал: «Да на хрен убери этот беларусский флаг. Сейчас будет текст, она его скажет — и все, мы уходим». Один из сотрудников ГУБОПиКа прямо сказал: «Ты либо читаешь текст, либо мы тебя здесь сейчас изобьем». Меня дома никогда не били, и я не хотела, чтобы меня избили в этом месте. В итоге я прочитала все, что мне дали.

В ИВС на Окрестина вместе с другими сотрудниками меня привез Артур Гайко. Кажется, думал, что я не понимаю, кто он. Но я его узнала [по голосу] и к тому моменту уже достаточно четко осознала, как именно утекала информация из ЧКБ. А потом было очень больно понимать, что многие люди думали, что именно я их сдала. <…> Единственный, про кого я говорила, — это Богданович… Еще я говорила, что Протасевич работал на Nexta. Но, насколько я понимаю, к тому моменту информация у них и так уже была.

В камере было жутко холодно. Первую ночь я спала на матрасе прямо на полу и ужасно мерзла. На следующий день меня перевели в другую камеру, где были женщины с абстинентным синдромом и секс-работницы. Чтобы хоть немного согреться, я сидела в обнимку с одной — на ней был пуховик. Тогда мне казалось, что вот он — мой конец. Я нашла что-то вроде камешка или кусочка мыла и написала им на грязной зеленой стене: «Я здесь умру». У меня не было никаких надежд выбраться. Но при этом я почти ничего не чувствовала. С момента задержания я ни разу не плакала.

[Били меня] один раз на Окрестина. Мужчина старше 45 лет в черном вызывает меня в коридор. Выходим. Стоит он и мальчик с дубинкой — продольный. Он мне: «Повернись». Я поворачиваюсь — и мне прилетает удар по спине. А я ничего не сказала, не издала ни звука, все происходило как будто не со мной, словно была молчаливым наблюдателем. Боли я тоже не чувствовала. Потом повернули обратно лицом к этому мужчине в черном, он говорит: «Ну, мразь, теперь попалась». А я молчу. Что мне сказать? Ты, взрослый мужчина, и сейчас серьезно вот это делаешь?

С 23 по 25 мая я находилась в изоляторе, после чего меня перевезли в СИЗО КГБ. Камеру я помню до сих пор. Она напоминала гроб: немного расширялась в дальнем конце и сужалась к двери. Окошко было совсем крошечным, а вместо туалета стояло ведро. Именно в КГБ ко мне впервые допустили российского консула. <…> Консул спросил, нужно ли что-нибудь передать родителям. Я ответила: «Можно меня отсюда забрать, пожалуйста?»

Месяц [я была в СИЗО КГБ]. И пока сидела, молчала… Гайко несколько раз пытался поговорить со мной по-хорошему. <…> Я должна была полностью признать вину, желательно сходить на шоу, как Протасевич, содействовать расследованию. <…> Я отказалась давать показания, сославшись на Конституцию. Я привыкла к тому, что никого не сдаю, и сама ожидала от других того же. Для меня это было просто: если мы молчим, значит, молчим вместе.

Мы [с Протасевичем] не виделись с момента задержания и до тех пор, пока я не оказалась в СИЗО КГБ. И что сделал этот придурок при нашей первой встрече? Начал уговаривать меня подписать досудебное соглашение о сотрудничестве. Он обрушил на меня целую тираду: «Господи, Софья, ты же никого не сдашь. Они за границей, а ты сейчас сядешь, тебе дадут 12 лет». А потом он заплакал и встал на колени передо мной. Я сидела на стуле, а он стоял передо мной на коленях и повторял: «Соня, пожалуйста, подпиши».

В итоге, посидев, подумав, решила подписать это соглашение. Понимаете, буквально за несколько дней до этого ко мне в камеру привели другую женщину. На ее лице не было живого места: она пришла вся фиолетовая [из-за побоев]. Конечно, это тоже повлияло на мое решение. Но важно еще, что на тот момент у меня оставались к Роману какие-то чувства и я боялась за него. Сейчас, спустя время, понимаю, что это была своего рода эмоциональная игра.

Практической пользы от моего соглашения [о сотрудничестве] для белорусской стороны уже не было. У них был Артур Гайко. И значительная часть информации, которую я могла сообщить, так или иначе была им известна задолго до моего задержания. Что бы я ни сказала и что бы ни сделала, многое уже было зафиксировано. Однажды даже следовательница сказала мне, что мое признание и сотрудничество — показное действие. Поэтому я воспринимала все это скорее как часть политического фарса.

Спустя пару дней после подписания соглашения [нас с Протасевичем перевели под домашний арест]. Первоначально мы жили в двухэтажном загородном доме под Минском. КГБ снял дом под видом айтишников. Нас отвезли туда в масочках для сна. На первом этаже и на втором в одной из комнат сидели по несколько сотрудников. Мы жили в одной комнате и старались поддерживать друг друга. <…> Я уверена, что и снимали, и записывали там все. При этом силовики обращались ко мне абсолютно вежливо.

Около месяца [мы прожили в доме]. Спустя недели две-три Протасевичу дали телефон, а потом и ноутбук (естественно, они все были прошитые кагэбэшниками так, чтобы можно было отслеживать IP-адреса и так далее). Он должен был показывать, что жив, здоров. Ведь были разные слухи, что у него сердце не выдержало или что-то еще случилось со здоровьем. Плюс на домашнем аресте у него появился доступ к твиттеру. Это было частью его соглашения о сотрудничестве — вести его.

[Мне вести соцсети не предлагали]. Они знали, что не соглашусь. Я и от интервью отказывалась. Единственное, что сделала, — дала интервью [пропагандистке] Ксении Лебедевой. Это было вынужденно. Естественно, по своей собственной воле я бы к ней никогда не пошла. Но там стоял уже вопрос: либо мое благополучие, либо неблагополучие.

Даже дня не прошло, даже пары часов [после задержания] — и [Протасевич] начал говорить. За что, естественно, имел привилегии. Уже после выхода под домашний арест я узнала, что ему покупали рубашки для выступлений, он мог сидеть не в камере СИЗО, а в отдельной комнате с кроватью, покупали кебабы. Самым удивительным для меня был эпизод, когда он рассказал, что выпивал в компании сотрудников КГБ. Метод кнута и пряника с ним сработал идеально. На меня же он наговорил целый том уголовного дела. Я узнала об этом, только когда знакомилась с материалами.

Он сдался сразу же. Просто вот так вот, по щелчку пальцев. Был момент относительно самолета, когда он что-то писал в опровержение. Я ему сказала: «Факты же не сходятся. Ну ты чего?» Единственное, что мне сказал в ответ: «А уже какая разница? Никакой».

[Слова Протасевича о том, что он пытался меня спасти] — омерзительный бред, хотя бы исходя из того, что действительно произошло дальше. Я в колонии посидела, а он играл в компьютер и несколько раз женился. Мамкин рыцарь, получается.