Мир оказался как никогда близок к победе над СПИДом — и ровно в этот момент кончились деньги Есть ли теперь шанс справиться с эпидемией?
За почти полвека с момента первого зарегистрированного случая мир научился эффективно подавлять ВИЧ, добился снижения смертности более чем вдвое и получил профилактику, близкую по эффективности к вакцине. И ровно в этот момент финансирование, на котором держалась борьба с ВИЧ во всем мире, значительно уменьшилось. «Медуза» попросила Алексея Лахова, международного консультанта по ВИЧ и снижению вреда, члена делегации неправительственных организаций в Программном координационном совете ЮНЭЙДС в 2022–2024 годах, рассказать, что именно произошло — и есть ли у мира шанс не растерять достигнутое.
45 лет назад, июнь 1981 года. В еженедельном вестнике Центров по контролю и профилактике заболеваний США вышла статья, в которой были впервые описаны случаи заболевания, позже названного синдромом приобретенного иммунодефицита, или СПИДом.
30 лет назад, июль 1996 года. На Международной конференции по СПИДу объявили об успехе комбинированной (то есть сочетающей несколько препаратов сразу) терапии для лечения ВИЧ-инфекции. Ее появление привело к падению смертности от этого заболевания в развитых странах на 60–80% всего за пару лет.
25 лет назад, июнь 2001 года. Генеральная Ассамблея ООН впервые в своей истории провела сессию, полностью посвященную одному заболеванию — ВИЧ-инфекции. Тогда государства — члены ООН обещали резко увеличить расходы на борьбу с эпидемией, что зафиксировали в принятой Политической декларации по ВИЧ/СПИДу.
Июнь 2026 года. В штаб-квартире ООН в Нью-Йорке прошло очередное заседание высокого уровня по ВИЧ. Это последняя подобная встреча перед 2030 годом (к этой дате планировалось покончить со СПИДом). «Угрозы готовы обратить вспять все наши достижения», — сказала на заседании исполнительный директор ЮНЭЙДС Винни Бьянима.
Как мы тут оказались
Почему у стран не получилось бороться с ВИЧ отдельно друг от друга
С самого начала эпидемии ВИЧ-инфекция показала, что это не только медицинская, но и нравственная проблема — проверка на то, кого общество вообще готово считать достойным спасения. Эпидемия заявила о себе в 1981 году, когда врачи описали загадочную пневмонию у пяти прежде здоровых молодых мужчин-геев в Лос-Анджелесе. Болезнь без названия быстро получила клеймо «чумы геев». В первые годы диагноз означал почти верную смерть и, кроме того, среди заболевших все чаще стали появляться люди, употребляющие инъекционные наркотики. Все это стало причиной того, что людей, живущих с ВИЧ, стали бояться, к ним испытывали отвращение. Администрация тогдашнего президента США Рональда Рейгана игнорировала проблемы этих людей.
В 1983 году вирус иммунодефицита человека выделили во французском Институте Пастера (за это Франсуаза Барре-Синусси и Люк Монтанье позже получили Нобелевскую премию), но до лечения было еще далеко.
Прорыв случился во многом благодаря самим пациентам. Активисты — прежде всего движение ACT UP с его лозунгом «Молчание = смерть» — заставляли шевелиться государство, фармацевтические компании и врачей, выходя на улицы, срывая конференции и требуя ускорить испытания лекарств. Первый противовирусный препарат, AZT (зидовудин), появился в 1987 году, но был токсичен и в одиночку вирус не сдерживал. Настоящий перелом случился в 1996-м, когда на международной конференции по СПИДу в Ванкувере представили комбинированную, «тройную» терапию. Можно сказать, что именно тогда ВИЧ-инфекция из приговора превратилась в управляемое хроническое заболевание — но только для тех, кто мог за это платить.
И здесь начала разворачиваться, возможно, главная драма этой истории — очевидный и глубокий разрыв между Глобальным Севером и Глобальным Югом. Антиретровирусные препараты (АРВ-терапия) для лечения ВИЧ-инфекции стоили 10–15 тысяч долларов в год и были физически недоступны Африке. Там от СПИДа умирали миллионы людей, в первую очередь женщины, дети и представители так называемых уязвимых групп. Но, к счастью, на рубеже веков наметился перелом.
Сработало все сразу: конференция в Дурбане в 2000 году, где обсуждалось снижение цен, давление активистов — таких, как южноафриканская Treatment Action Campaign. Но самое главное — появились дешевые индийские дженерики, сбившие цену годового курса примерно до 140 долларов. Благодаря этому доступ к лечению стал превращаться из привилегии в право.
Кроме того, в 1996 году появилась ЮНЭЙДС — Объединенная программа ООН, собравшая под одной крышей несколько агентств. Но самое главное — она включала в свой состав представителей сообществ, наиболее уязвимых к ВИЧ, — практически на равных с государствами.
В 2001-м Генеральная Ассамблея ООН провела первую специальную сессию по ВИЧ и приняла первую политическую декларацию. В 2002 году заработал Глобальный фонд для борьбы со СПИДом, туберкулезом и малярией, а в 2003-м президент США Джордж Буш — младший запустил PEPFAR — самое крупное в истории финансовое вложение одной страны в борьбу с ВИЧ.
На этих опорах держались все последующие успехи: десятки миллионов человек, получающие лечение, и падение смертности, — которыми по праву гордятся сегодня. И нынешние изменения в системе ощущаются не как рутинная реформа, а как слом целой эпохи.
Как в борьбу с ВИЧ вложились СССР и Россия
Пока западный мир проходил через развитие активизма, прорывы в лечении и строительство глобальных институтов, в СССР предпочитали считать СПИД чужой бедой — болезнью «загнивающего Запада». Больше того, советская пропаганда приложила руку к одной из самых живучих конспирологических теорий XX века. С 1983 года КГБ вел операцию «Денвер» (на Западе ее чаще называют «операцией INFEKTION»), внушавшую миру, что ВИЧ — американское биологическое оружие, выведенное в военной лаборатории в Форт-Детрике. В 1985-м этот тезис растиражировала «Литературная газета» статьей «Паника на Западе»; много позже, в 1992-м, причастность КГБ к распространению этой идеи признал директор Службы внешней разведки Евгений Примаков. Это может показаться безобидным историческим курьезом, однако недоверие к официальной версии происхождения вируса мешает профилактике опасного заболевания и в наши дни.
В 1990-е эпидемия в постсоветском пространстве пошла прежде всего через инъекционное употребление наркотиков, а не половым путем, как тогда на Западе. Чтобы замедлить распространение ВИЧ в этом случае, нужно сделать так, чтобы люди не передавали друг другу использованные шприцы, а также знали о том, есть ли у них вирус. Такого рода помощь называется снижением вреда, и подобные программы — распространение стерильных шприцев, аутрич-работа, тестирование на ВИЧ — начали появляться в регионе Восточной Европы и Центральной Азии, к которому относится и Россия, в конце 1990-х и начале 2000-х. Они существовали на деньги международных доноров (фонда «Открытое общество» миллиардера Джорджа Сороса, затем Глобального фонда) и какое-то время успешно работали, сдерживая распространение вируса.
Затем маятник качнулся обратно. Россия окончательно запретила заместительную терапию метадоном и бупренорфином. Этот подход позволяет не использовать инъекционные наркотики (а значит, не способствовать передаче ВИЧ) и при этом не переживать синдром отмены. Метод одобрен Всемирной организацией здравоохранения и работает во многих других странах.
По мере роста благосостояния Россия из получателя помощи превратилась в донора Глобального фонда, а затем отказалась от его финансирования. Предполагалось (и в 2016 году это закрепили в официальных документах), что теперь государство само будет поддерживать основные группы людей, среди которых активно распространяется ВИЧ. Но этого не произошло.
Зато появились «иностранные агенты» и «нежелательные организации». В том же 2016 году «иностранными агентами» признали одни из крупнейших профильных НКО, работавших в России, — «Эсверо» и Фонд имени Андрея Рылькова. Это произошло, по сути, из-за того, что организации получали деньги от Глобального фонда — который прежде финансировала сама Россия.
В 2025 году в стране с ВИЧ жили около 1,25 миллиона человек — это больше 1% взрослых от 15 до 50 лет, то есть примерно каждый сотый. Восточная Европа и Центральная Азия в целом остается единственным регионом мира, где смертность от причин, связанных со СПИДом, и количество новых случаев продолжают расти.
Переломный момент
Плохая новость № 1
Плохая новость (но будет и хорошая, подождите) заключается в том, что прогресс затормозил ровно тогда, когда нужно было поднажать. В 2025 году 22% людей с ВИЧ в мире по-прежнему не имели доступа к лечению, было зафиксировано 1,2 миллиона новых инфекций и 570 тысяч смертей. Но начался обвал финансирования. Объемы международной помощи именно на здравоохранение снизились на 40% по сравнению с 2023 годом.
Главный удар нанесли США. В январе 2025-го — после прихода к власти администрации Трампа — американские международные программы помощи (USAID) сначала заморозили, а затем профильное агентство просто распустили. Это коснулось и программы борьбы с ВИЧ: уже упомянутая PEPFAR пережила серию потрясений и сокращений. Эффект виден в свежих данных самой PEPFAR, которые разобрали эксперты портала Think Global Health.
На первый взгляд, система устояла. Число людей на лечении почти не изменилось: 20,3 миллиона в четвертом квартале 2025-го против 20,4 миллиона годом ранее. Но это обманчивая устойчивость. Проблема в том, что лечение — это запаздывающий индикатор. Пока людям выдают таблетки на несколько месяцев вперед, показатели выглядят прилично. Но тестирование, профилактика и работа в сообществах — это главное в борьбе с эпидемией.
Тестирование при поддержке PEPFAR упало с 23,7 до 19,6 миллиона тестов; как следствие, число выявленных случаев тоже уменьшилось: с 450 до 380 тысяч. Больше всего просели сервисы на базе сообществ — те самые, что находят людей на периферии системы, самых маргинализированных и стигматизированных пациентов. Количество диагнозов в таких программах снизилось на 35%, а ранняя диагностика среди младенцев рухнула местами на 60%.
Когда объемы тестирования сокращаются, новые случаи никуда не исчезают — они просто перестают попадать в поле зрения медицинских работников и волонтеров. Авторы доклада называют прогрессирующую ВИЧ-инфекцию у тех, кто слишком поздно обращается или возвращается за помощью, «канарейкой в шахте»: это сигнал, что система перестала добираться до людей вовремя.
Чем это грозит, подсчитали еще в 2025 году. Допустим, международная помощь на борьбу с ВИЧ сократится примерно на 24% и это наложится на прекращение поддержки со стороны PEPFAR. Тогда к 2030 году в странах с низким и средним доходом людей с ВИЧ может стать на 4,4–10,8 миллиона больше, а от 770 тысяч до 2,9 миллиона людей умрут из-за этой инфекции. В худшем сценарии ежегодное число новых случаев к 2030 году способно превысить пик 1995 года — то есть откатить мир на четверть века назад. Если же поддержку PEPFAR удастся восстановить, прирост числа новых случаев будет лишь 0,7–1,73 миллиона (а не 4,4–10,8 миллиона). Иными словами, цена политического решения буквально измеряется миллионами человеческих жизней.
И это не только проблема стран Глобального Юга. Европейский центр по профилактике и контролю заболеваний в своем обзоре признал: страны ЕС/ЕЭЗ не выходят на большинство целевых показателей к 2030 году. В регионе с ВИЧ живут около 800 тысяч человек, заболеваемость с 2010-го снизилась лишь на 20% при цели в 75%, а каждый шестой живущий с ВИЧ в Европе человек может передать вирус другому человеку — то есть либо не знает о диагнозе, либо не лечится. Цели по доконтактной профилактике, программам обмена игл и шприцев и заместительной терапии не достигнуты. Новые случаи сифилиса и гонореи также растут (что говорит в том числе об увеличившейся частоте незащищенного секса, во время которого может передаваться и ВИЧ).
Плохая новость № 2
ЮНЭЙДС, программа, которая 30 лет координировала глобальную борьбу с ВИЧ, теперь находится на грани то ли закрытия, то ли трансформации. И это, пожалуй, один из самых показательных сюжетов всей истории.
Формально процесс начался еще до бюджетных потрясений. Но в 2025 году все ускорилось. В сентябре 2025-го в рамках инициативы по реформе ООН (UN80) генеральный секретарь Антониу Гутерриш в своем докладе прямо написал: «прекратить существование ЮНЭЙДС к концу 2026 года», передав ее функции и экспертизу другим структурам ООН в 2027-м. То есть на самом высоком уровне прозвучало слово «sunset» (буквально — «заход солнца»), что в контексте ООН и международных организаций означает установление фиксированного срока окончания действия структуры, программы, фонда или договора.
Однако и сама ЮНЭЙДС еще до этого плана генсека запустила собственный план трансформации из двух фаз, одобренный ее координационным советом в июне 2025-го. Поэтому безапелляционное заявление Гутерриша, которое противоречило утвержденному плану, вызвало шок и гнев и привело к резкому ответу со стороны более чем тысячи неправительственных организаций со всего мира. После ряда встреч общественников с самим генсеком и его замом риторика штаб-квартиры изменилась, и теперь вместо слова sunset они используют «трансформацию» и «переход» (transition). Но от своих планов по распределению функций и полномочий ЮНЭЙДС среди других ооновских агентств не отказываются.
В любом случае штат секретариата ЮНЭЙДС сокращают на 55% — примерно с 660 до 294 человек. Представители программы теперь будут присутствовать не в 85 странах, а в 54. В Женеве будет находиться на 80% меньше сотрудников — их функции переносят в Бонн, Найроби, Йоханнесбург и Бангкок. При этом директор ЮНЭЙДС Винни Бьянима настаивает, что это именно «трансформация, а не отступление» и что внезапный обвал финансирования в 2025-м, приведший к двукратному сокращению доступных ресурсов, лишь ускорил реформу, которая и так шла.
Часть функций ЮНЭЙДС может уйти странам, часть — одиннадцати агентствам — соучредителям программы, часть — например, Африканским центрам по контролю и профилактике заболеваний.
С одной стороны, у реформы есть рациональное зерно. Координирующая структура из богатой Женевы — наследие эпохи, когда борьба с ВИЧ была отдельной чрезвычайной программой с отдельными деньгами. Логика внедрения борьбы с ВИЧ в национальные системы здравоохранения вполне отвечает глобальным трендам. С другой стороны, есть риск, что под видом «трансформации» исчезнет именно та функция, ради которой во многом и создавалась ЮНЭЙДС, — площадки, где у сообществ и людей, живущих с ВИЧ, было место за столом наравне с правительствами. В обычной системе ООН такого уникального многостороннего управления нет. Тревога гражданского общества именно в этом — в том, что в новой архитектуре сообщества снова окажутся в роли просителей, а не партнеров.
Хорошая и очень хорошая новости
Хорошая новость в том, что смертность от причин, связанных со СПИДом, сейчас упала на 70% с пиковых показателей 2004 года. Антиретровирусную терапию получают больше 32 миллионов человек — против считаных десятков тысяч на рубеже веков. Это один из самых успешных проектов глобального здравоохранения в истории человечества.
Более того, одновременно с финансовым обвалом случился, возможно, главный научный прорыв в профилактике ВИЧ за десятилетия — ленакапавир.
Это инъекционный препарат для доконтактной профилактики, который вводят всего дважды в год. В клинических испытаниях он показал защиту, близкую к стопроцентной. В июне 2025-го его одобрило американское Управление по контролю за продуктами питания и лекарствами (FDA), в августе — Еврокомиссия, а 14 июля 2025-го Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) выпустила рекомендацию применять его как дополнительный вариант профилактики. Глава ВОЗ Тедрос Гебрейесус сформулировал это так: «Пока вакцина против ВИЧ остается недостижимой, ленакапавир — следующая лучшая вещь». Два укола в год снимают главную проблему таблеток — необходимость помнить о них каждый день, прятать их от близких (если человек скрывает, что может заболеть) и преодолевать стигму при каждом походе в аптеку.
Что особенно важно — впервые в истории новый препарат от ВИЧ пошел в бедные страны почти одновременно с богатыми, а не с привычным разрывом в 5–10 лет. Глобальный фонд заключил с производителем, компанией Gilead, соглашение о поставках; в апреле 2026-го США и Глобальный фонд заявили, что планируют обеспечить ленакапавиром до трех миллионов человек к 2028 году. Первые партии дошли до девяти африканских стран, в июне 2026-го свою национальную программу запустила ЮАР. Gilead разрешила шести компаниям производить дженерики препарата для 120 стран. Тем временем Фонд Гейтса, Unitaid и партнеры вкладываются в дешевое производство этих самых препаратов, которое может заработать уже в 2027 году.
Но у этого есть оборотная сторона. Во-первых, в США и многих странах Европы фирменный ленакапавир стоит десятки тысяч долларов на человека в год, тогда как ориентир для бедных стран — около 40 долларов. Сократить этот разрыв должны дженерики.
Однако многие страны со средним уровнем дохода остаются без доступа к препарату (полная цена слишком велика для системы здравоохранения, а дженерики можно продавать только в странах с низким доходом). Тем временем в Латинской Америке, к примеру, число новых инфекций с 2010 года выросло на 13%. Во-вторых, профилактический укол должен идти вместе с тестированием. Чтобы начать прием PrEP, человеку нужно сначала узнать свой ВИЧ-статус — а тестирование, как уже было сказано, сокращают первым.
Другими словами, мир получил почти идеальный инструмент профилактики ровно тогда, когда начался откат системы, через которую этот инструмент должен доходить до людей. Авторы доклада о PEPFAR предупреждают: потенциал ленакапавира реализуется только в том случае, если падение объемов тестирования удастся развернуть вспять — причем быстро.
А что с вакциной?
В начале 2026 года стартовали два заметных испытания. Южноафриканское BRILLIANT 011 изучает препарат, заставляющий организм вырабатывать широко нейтрализующие антитела. Показательно, что эту работу сначала прикрыли вместе с USAID, а спасли уже Южноафриканский совет медицинских исследований и Фонд Гейтса. Параллельно идет испытание IAVI G004 — первой вакцины, нацеленной сразу на две уязвимые точки оболочки вируса.
Плюс на подходе ежемесячная таблетка PrEP, вышедшая в третью (последнюю перед регистрацией) фазу клинических испытаний, — обычно такие препараты нужно принимать гораздо чаще. Кроме того, по словам Билла Гейтса, ученые работают над созданием инъекционного препарата, однократное введение которого позволит добиться функционального излечения ВИЧ-инфекции — то есть когда вирус остается в организме, но не приводит к развитию болезни.
Как со всем этим собираются справляться
В апреле 2026 года ЮНЭЙДС выпустила Глобальную стратегию по СПИДу на 2026–2031 годы. Это документ, который объясняет, как миру необходимо действовать до 2030 года — когда с ВИЧ должно быть покончено. Чтобы подготовить стратегию, авторы проконсультировались почти со 100 правительствами, 379 организациями гражданского общества и более чем тремя тысячами участников онлайн-опроса.
В этом документе, по сути, признают новую реальность: международных денег больше не будет в прежнем объеме, и выживет та модель помощи, которая научится обходиться без них. Бороться с ВИЧ должны сами страны и сообщества, помощь должна быть встроена в национальные системы здравоохранения и опираться на права человека. На работу с ВИЧ странам необходимо постоянно выделять деньги. Профилактика, тестирование и лечение ВИЧ-инфекции должны быть доступны всем — без стигмы и дискриминации — и на том же уровне, что и помощь при других заболеваниях. Кроме того, нужно иметь качественную систему сбора данных.
Такие приоритеты — результат не только сложившейся финансовой ситуации, но и оценки предыдущей стратегии. Она показала, что имел место серьезный прорыв в доступе к лечению, но сохранилось неравенство в профилактике и был почти нулевой прогресс в устранении структурных барьеров — криминализации, стигмы, гендерного неравенства. То есть лечить мы научились, а вот менять законы и общественные установки, из-за которых люди боятся прийти на тестирование, — пока нет.
Для постсоветского региона это особенно болезненный пункт. Как уже упоминалось, Восточная Европа и Центральная Азия — регион, где эпидемия продолжает разрастаться и где один из главных ее драйверов — употребление наркотиков инъекционным путем. При этом заместительная терапия запрещена в России и ее применение затруднено в Казахстане и Грузии, программы снижения вреда выдавливаются, и сам язык «ключевых групп» воспринимается властями как идеологическая угроза.
Кто против нового подхода к борьбе с ВИЧ и почему
23 июня 2026 года страны приняли новую политическую декларацию по ВИЧ/СПИДу. Сама по себе декларация юридически ни к чему не обязывает, но задает цели и корректный, нестигматизирующий язык, которые потом используются в национальной политике многими странами.
Сами по себе формулировки в ней амбициозны: декларация подтверждает цель покончить со СПИДом к 2030 году, поддерживает цели новой Глобальной стратегии по СПИДу, обещает справиться с дефицитом финансирования, защищать права человека и гендерное равенство, расширять доступ к лекарствам через передачу технологий и местное производство, укреплять роль сообществ.
Когда принимали предыдущую декларацию (2021 года), Россия потребовала, чтобы это происходило не с помощью консенсуса, а с помощью голосования: в этом случае можно более явно выразить свое несогласие. Дело в том, что Россия возражала против формулировок, которые касались ключевых групп, комплексного сексуального просвещения и снижения вреда. Тогда за документ проголосовали 165 стран, против — четыре: Россия, Беларусь, Сирия и Никарагуа.
То же произошло и в этот раз. Часть стран снова были против (Буркина-Фасо, Бурунди, Демократическая Республика Конго, Израиль, Нигер, Россия, Сенегал, США), 14 государств воздержались.
Тем не менее декларацию приняли — другими словами, в тот момент, когда крупнейший донор хлопнул дверью, а сама ООН переживает процесс трансформации, мир сумел договориться о формулировках. Приложатся ли к словам деньги — еще неизвестно. Но в любом случае государства-члены прямо подчеркнули, что мобилизация внутренних ресурсов и международная солидарность должны дополнять, а не подменять друг друга. Главное, чтобы «национальная ответственность» не оказалась эвфемизмом для «справляйтесь сами».
Победят ли эпидемию к 2030 году
К 2030 году СПИД как угрозу общественному здоровью в заявленном виде, скорее всего, не «победят».
Парадокс 2026 года состоит в том, что с научной точки зрения мир стал ближе к концу эпидемии, чем когда-либо. Есть лечение, превращающее ВИЧ в управляемое состояние, есть профилактика, по эффективности схожая с вакциной, пускай и ежегодной, есть и первые за много лет многообещающие шаги к самой вакцине. Не хватает ровно того, что имелось двадцать лет назад, — денег и политической воли. История с очередной вспышкой лихорадки Эбола, прямо сейчас разворачивающаяся на наших глазах, показывает тот же сюжет в миниатюре: работающие инструменты есть, а вот система, которая делает их доступными для людей, тает на глазах.
Что в итоге определит развязку? Три вещи.
Первое — сумеют ли страны заместить ушедшие внешние деньги внутренними, не обрушив при этом объемы профилактики и тестирования (а не только лечения).
Второе — дойдут ли ленакапавир и его дженерики до тех, кому они нужны, включая страны со средним уровнем дохода.
Третье (и, пожалуй, самое важное) — сохранится ли в новой архитектуре глобального ответа на ВИЧ место для сообществ и прав человека или он окончательно станет техническим, медицинским, словно бы и не имеющим отношения к вопросу, кого общество готово защищать, а кого нет. Тем более что во многих странах продолжается откат в вопросах гендерного равенства, сексуального и репродуктивного здоровья и прав, а также прав ЛГБТК+. В России преследования привели к закрытию сервисов и отбивают (в буквальном смысле слова) у ЛГБТК+ людей желание обращаться за медицинской помощью. В 2026 году президент Сенегала Бассиру Диомай Фай подписал закон, вдвое — до 10 лет — увеличивший максимальный срок заключения за гомосексуальные контакты. Напомним, что обе страны голосовали против новой декларации ООН по ВИЧ/СПИДу.
Впрочем, политические декларации и стратегии — это обещания на бумаге. Их главная ценность — в исполнении. Исполнение, как всегда, будет зависеть не от вируса, с которым человечество уже научилось бороться, а от людей, которые принимают решения.
Алексей Лахов