«Одиссея» Кристофера Нолана — самая громкая кинопремьера года. Режиссер понял о Гомере больше, чем критики в соцсетях Рецензия Антона Долина

В прокате — «Одиссея» Кристофера Нолана, фильм, о котором начали спорить задолго до премьеры и который, вероятно, будут обсуждать еще много после. У картины колоссальный бюджет — 250 миллионов долларов — и звездный состав: Мэтт Дэймон, Том Холланд, Энн Хэтэуэй, Роберт Паттинсон, Зендея — далеко не все знаменитости, упомянутые в титрах. А еще, разумеется, это не иллюстрация к древнему эпосу, а авторская трактовка «Одиссеи» — хоть во многом и близкая к духу первоисточника. Антон Долин рассказывает о самом ожидаемом и спорном блокбастере года.

• Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который 
• Долго скитался с тех пор, как разрушил священную Трою… 

«Одиссея» Гомера начинается со слов аэда, взывающего к небесам с просьбой о вдохновении. «Одиссея» Кристофера Нолана — со сходных по смыслу реплик, произнесенных рэпером Трэвисом Скоттом: его режиссер взял на роль сказителя.

Звезда хип-хопа в роли, по сути, Гомера. Афроамериканка Лупита Нионго — Елена Прекрасная. Да еще Эллиот Пейдж, в прошлом Эллен Пейдж, играет какого-то Синона (только редкие читатели «Одиссеи» его припомнят). Буря в стакане воды чуть не потопила мощный флот под предводительством Нолана. Общественное мнение задолго до выхода фильма вынесло безапелляционный вердикт: прежде обожаемый массами — и, кстати, регулярно критикуемый левыми активистами — постановщик продался «воукистам», набрав исполнителей по разнарядке неведомого и невидимого голливудского обкома. 

Кастинг оказался не единственным раздражителем. Следом посыпались обвинения в неточно пошитых костюмах, антиисторичных доспехах и какой-то уж слишком американской речи древнегреческих персонажей. Самый ожидаемый фильм года за считанные недели превратился в самый ненавидимый. Даже интересно проверить, насколько это «сарафанное радио» влиятельно, но на этот вопрос ответят лишь кассовые сборы. 

Защищать Нолана смешно. Король бокс-офиса и неизменный любимец публики выбил себе уникальное право снимать авторское кино с монументальными бюджетами, которые потянут не любые продюсеры (250 миллионов долларов — кажется, его рекорд), при этом не идя на творческие компромиссы. У «Одиссеи», полностью снятой на тяжеловесные камеры IMAX, еще и рейтинг R. Что хочет, то и делает: поэтому так анекдотична конспирология вокруг чьих-либо «требований», «норм» и даже «квот», якобы повлиявших на выбор исполнителей. Что ж, чем сильнее обожают Нолана одни, тем яростнее его ненавидят другие. А тут и повод есть. «Одиссея» в самом деле отнюдь не развлекательное шоу, а беспрецедентно радикальный эксперимент. 

Все обновленные прочтения канонических, известных каждому — включая тех, кто их не читал, — текстов делятся на две категории. Первая — попытки проиллюстрировать первоисточник: взять хоть телевизионную «Одиссею» Андрея Кончаловского. Вторая — авторские интерпретации, в которых материал осовременивается и переделывается: эта традиция огромна, от «Энеиды» Вергилия и «Приключений Телемаха» Фенелона до «Улисса» Джойса. 

Бюджет «Одиссеи» огромен, вот все и ждали иллюстрации. Отсюда побоище вокруг кастинга и бессмысленные разборки на предмет исторической точности. Зря Нолан, что ли, снимал на местах событий, задействовал многотысячную массовку, строил практические эффекты! «Одиссея» отвечает этим ожиданиям: это самый скрупулезный и тщательный перенос эпоса Гомера на киноэкран. Но и превосходит их: при всем уважении к Гомеру Нолан снял предельно личную и весьма смелую интерпретацию древней поэмы. Каждое авторское решение в ней продуманно и неслучайно. Что не помешает назвать его возмутительным как специалистам, так и публике. 

Нолан не раз признавался (хотя внимательным зрителям это было ясно и без его комментариев), что в «Одиссее» его привлекла нелинейная хронология. Режиссер — большой любитель вольных игр с экранным временем: об этом помнят все, кто видел «Помни», «Начало», «Интерстеллар», «Дюнкерк» и «Довод». Как и поэма Гомера, фильм Нолана отказывается от последовательного повествования. Он начинается на Итаке, во дворце Одиссея, давно оставленном пропавшим без вести царем. В тронном зале пируют и бесчинствуют самозванные женихи царицы Пенелопы, принц Телемах на грани отчаяния. Вместе с наставником Ментором он отправляется искать отца. Телемах плывет к Спарте, где вместе с женой, той самой Еленой, правит соратник Одиссея по взятию Трои — Менелай. 

Зачин картины, как и первые четыре песни «Одиссеи», посвящен путешествию Телемаха — второго главного героя и для Гомера, и для Нолана. Это и вообще «роман воспитания», перемешанный с мифом о возвращении. Его начало таково: погруженный в забвение Одиссей уже семь лет томится на острове нимфы Калипсо. Героя мы встречаем посреди его пути, большая часть приключений позади. На экране они разворачиваются как серия флешбэков. Взятие Трои при помощи засады в чреве коня, встреча с циклопом Полифемом, великаны-лестригоны, Цирцея, сирены, Сцилла и Харибда: об этом Одиссей, будто с удивлением вспоминая былые невзгоды и потери, рассказывает прекрасной нимфе Калипсо — своей возлюбленной. 

Одно из наиболее серьезных сюжетных отклонений: из интриги исключены гостеприимные феаки вместе с милосердной принцессой Навсикаей — у Гомера именно они спасали странника, доставляя на Итаку. Второе — отсутствие Эола: Нолан не даровал итакийским скитальцам помощника в лице бога ветров. Третье — купирован эпизод с лотофагами, о которых и в поэме сказано совсем немного. Единственный, кто питается дарующим забвение лотосом — сам Одиссей. По версии Нолана, Калипсо лечит травмы героя и одновременно удерживает его рядом с собой, потчуя лепестками терапевтических цветов. 

Стоит Одиссею сменить диету, и он начинает вспоминать — в том числе жену и сына, к которым поклялся вернуться. Тогда он берется строить плот из обломков собственного корабля. Калипсо смотрит, не препятствуя. У Гомера ей не оставлено иного выхода: такова воля богов. У Нолана боги дают о себе знать громом, молнией, штормом, не более того. Персонажам возвращена свобода выбора, у каждого появляются понятные нам мотивы.    

Быть может, это поражает в «Одиссее» сильнее всего. Невероятным образом Нолану удается удерживать баланс между зрелищностью в классическом смысле — это головокружительный каскад смертельно опасных авантюр, от которых трудно оторваться — и психологическими нюансами во взаимоотношениях героев, далеко не идеальных и усложняющихся по ходу действия. Режиссер не желает выбирать не только между иллюстрацией и интерпретацией, но также между погружающим в детство аттракционом и взрослой драмой. 

Виртуозность отдельных актерских работ адекватна неподъемности задач. Дождавшийся своей главной роли у Нолана (это их третье сотрудничество) Мэтт Деймон — неоспоримый царь не только Итаки, но всего этого действа — действительно радикально похудел, подкачался и год отращивал бороду. Вне зависимости от этого трагический накал сыгранных им сцен взятия Трои или встречи с Пенелопой заставит вспомнить драматургию античных греков. Вечное амплуа everymanʼа американского кино, от солдата Райана до Джейсона Борна (того самого «Никто» — так называл себя у Гомера хитроумный Одиссей), больше идет нолановской версии героя, чем какая-либо исключительность. Он прирожденный выживальщик, который и сам не рад способности пережить остальных, буквально преследующих его беспорядочной толпой теней. 

Замечательны, каждый по-своему, Том Холланд и Роберт Паттинсон — обоих одно время считали артистами исключительно жанрового кино. Телемах и Антиной отвечают за баланс повествования, воплощая две крайности одной драматургической функции: очень по-разному играют неуверенных в себе самозванцев, претендующих на престол. Почти Гамлет и Клавдий (не случайно же оба исполнителя англичане). 

Кристально ясно, зачем Нолану нужен Эллиот Пейдж — взятый не по несуществующей «трансгендерной квоте», а по старому знакомству: когда-то совсем юной Эллен Пейдж режиссер дал ключевую роль в «Начале». Его Синон, для которого придумана собственная щемящая драма, — тот самый «неизвестный солдат», обреченный пехотинец Троянской войны, которому никогда не находится места в эпосе. Злобная ирония комментаторов «разве так выглядит греческий воин?» нелепа, ведь и сам Нолан подчеркивает, что на войну попадают отнюдь не только герои, но и обычные слабые люди, не желающие умирать. По контрасту полководец Агамемнон показан как величественная фигура без лица — разглядеть под угрожающими доспехами и богато украшенным шлемом физиономию Бенни Сафди смогут только самые глазастые. За Агамемнона воюют и умирают другие, но это не значит, что ему самому удастся вернуться с войны триумфатором. 

Пора наконец обратиться к Елене. Разумеется, Нолан взял на ее роль Нионго не для того, чтобы позлить консерваторов. Важным фактором могла стать потрясающая работа актрисы в «Мы» Джордана Пила, где она сыграла две противоположные роли. В «Одиссее» ей поручена не только Елена, но и ее сестра-близнец Клитемнестра, жена Агамемнона.

Нолан отнюдь не пытается менять матрицу мифологического мышления, бросая вызов конвенциям. Внешность Елены интересует его значительно меньше, чем актерские данные Нионго, способной сказать многое одной репликой, одним взглядам (вся ее роль уместится минуты в три экранного времени). Ведь, согласно концепции режиссера, баснословная красота Елены — прежде всего политический конструкт, повод, который позволил Менелаю и Агамемнону оправдать нападение на Трою. Она не дочь Леды и лебедя, она casus belli. На лице ее — шрам, полученный то ли при гибели Трои, то ли в наказание за неверность; глядя на здоровяка-спартанца Менелая (брутальный Джон Бернталь), в это легко поверить.

Для каждого женского персонажа Нолан создал собственную арку, не противоречащую Гомеру. Пенелопа Энн Хэтауэй преисполнена горечи, ярости и скорби, но главное ее свойство — достоинство, с которым она принимает неспособность считаться царицей в собственной стране (только мужчине дозволено занимать трон Итаки). В образе Калипсо Шарлиз Терон почти безмолвно играет скрытую силу и великодушие — отпустить подчиненного ею мужчину из любовного плена. Эпизод Саманты Мортон — Цирцеи — впечатляет физической, почти театральной трансформацией актрисы в злую волшебницу, движимую собственными резонами. Зендея воплощает мерцающую галлюцинацию. Ее Афина вплоть до финального твиста — столь красивого, что обойдемся без намеков — не столько богиня-покровительница, сколько воображаемый друг Одиссея. 

Нюансировке характеров ничуть не противоречит действенность экшн-сцен. Почти все они решены в жанре хоррора. Этим объясняется и сумрачный колорит, также осужденный всеведущими пользователями соцсетей. По ходу дела тьма лишь сгущается, достигая апогея в кошмарно-монументальной сцене в Аду — недаром это композиционный центр и у Нолана, и у Гомера. «Одиссея» с античных времен считалась не только увлекательной, но также жуткой историей. 

Полифем пугает не на шутку, и это редкость, ведь обычно одноглазые циклопы анекдотичны; сцена с пожиранием воина напоминает «Сатурна» Гойи, самую, быть может, страшную картину классической живописи. Еще беспросветней эпизод с лестригонами. В ответ на просьбу чужестранцев пополнить запасы провизии закованные в броню великаны молча учиняют массовую резню. Сцена у Цирцеи — полноценный боди-хоррор. Шестиглавая Сцилла заставит вздрогнуть любого Годзиллу. Монстры и магические создания — одна из причин, по которым визуальные эффекты «Одиссеи» запомнятся надолго. 

Не в меньшей степени достойна внимания изобретательность оператора — неизменного соратника Нолана, Хойте ван Хойтема. Масштаб и размах — его специализация, с массовыми сценами мало кто справляется столь же компетентно. Но еще лучше в «Одиссее» ему удались эпизоды с эффектом присутствия и субъективной камерой, погружающей зрителя в самую гущу событий.

Иммерсивную задачу выполняет и звук, почти осязаемый. Саундтрек Людвига Йоранссона сполна отражает парадоксальную природу фильма: лиры, авлосы и медные гонги органично сочетаются с гобоем или ультрасовременными синтезаторами. Лук Одиссея — его главное орудие и артефакт, вокруг которого выстроена интрига, — тоже использован как музыкальный инструмент.   

Чуть ли не чеховский «звук лопнувшей струны» исполняет реквием по уходящей эпохе «закона Зевса» — непреложного правила гостеприимства, на котором строилась догомеровская цивилизация. Его нарушение — знак конца времен. Именно потому визит на каждый следующий остров для Одиссея и его соратников оборачивается катастрофой. Естественно, в этой системе координат приветливым феакам с их щедрыми дарами делать нечего. Постепенно итакийцы начинают догадываться, что первыми «закон Зевса» нарушили они сами, одарив троянцев посвященным ей гигантским конем с вооруженными воинами внутри. Так вот почему нужно было жевать лепестки успокаивающего лотоса! 

Неожиданно «Одиссея» Нолана находит рифму с романом Кадзуо Исигуро «Погребенный великан» — беспощадным и поэтичным анализом коллективной амнезии, помогающей забыть о несправедливой войне. Как артуровское средневековье из этого романа, так и нолановская Древняя Греция описывают современность, только и всего. Отсюда такое разнообразие этносов и акцентов, внятность и оскорбительная прямолинейность речи — вплоть до «fuck off», которое один из женихов Пенелопы швырнет униженному Телемаху. 

Нет, Нолан вовсе не голливудский невежда, превративший возвышенный гекзаметр в низменный сленг. В отличие от большинства критикующих, он изучил материал в деталях, проштудировал множество переводов «Одиссеи» на английский… а потом, как заправский аэд, предложил собственный.

Чувством утраты — не столько дома, сколько права на возвращение — пронизана его суровая летопись непрекращающегося изгнания и изнурительной войны всех со всеми, где функционально исключительно право сильного. Верность в вывернутом наизнанку мире способны хранить лишь слепой свинопас Эвмей (неожиданно видеть в этой роли густо загримированного Джона Легуизиамо) и дряхлый пес Аргос, чья линия вышибет слезу даже из камня. Сам Одиссей предавал и был предан много раз. Он протагонист, это неоспоримо, но какой из него герой! Человек войны, обменявший кодекс чести на способность к хитростям, профессиональный убийца и разрушитель чужого дома, за это был лишен права на обретение собственного. То ли богами, то ли самим собой. Вот о чем поют Одиссею сирены, вот почему он корчится в муках при звуках этой песни. 

Безымянный аэд Трэвиса Скотта никак не доскажет песнь до конца, потому что конца нет самой этой истории, она длится по сей день. Только на финальных титрах прозвучит трек, где к речитативу рэпера добавится пронзительный вокал Джеймса Блейка (текст написал сам Нолан). А Одиссей уже за кадром отправится — как у Гомера, никаких нарушений — в следующее путешествие, к той далекой суше, где люди не знают ни моря, ни кораблей. Увидев весло на его плече, они спросят: «Это что у тебя, лопата?» Быть может, в тех краях не слышали и о том, что такое война.