«План Кремля, судя по всему, состоял в том, чтобы образцы Навального никогда не были проанализированы» Эксперт по химическому оружию Марк-Михаэль Блум — о том, как власти РФ могли выбрать яд для убийства Навального и почему их не пугает разоблачение
14 февраля Великобритания, Германия, Нидерланды, Франция и Швеция обвинили Россию в убийстве Алексея Навального. В биоматериалах политика, исследованных в национальных лабораториях этих стран, были выявлены следы смертельного токсина — эпибатидина. Именно этим ядом, по версии пяти государств, был отравлен Навальный. Почему для расправы над политиком российские власти могли выбрать именно такое экзотическое оружие? Откуда они могли его добыть? И что им грозит за потенциальное нарушение ряда международных конвенций? Эти и другие вопросы отдел «Разбор» задал Марку-Михаэлю Блуму — биохимику, специалисту по химическому оружию, много лет проработавшему в Организации по запрещению химического оружия. В частности, он участвовал в расследовании отравления Сергея и Юлии Скрипалей в Великобритании.
Дорогие читатели! Российские власти, похоже, решили окончательно сломать телеграм. Что делать? Срочно скачайте приложение «Медузы». Оно умеет обходить блокировки — VPN не нужен!
Аудиоверсию этого текста слушайте на «Радио Медуза»
— Когда Великобритания и другие страны заявили, что вещество, которым был отравлен Алексей Навальный, — это эпибатидин, какой была ваша первая мысль? Вы удивились?
— Первой мыслью было то, что это интересный выбор яда. Если спросить людей в нашем профессиональном сообществе, что это могло бы быть, [какое вещество было использовано для отравления Навального], то точно никто не назвал бы эпибатидин. Это действительно экзотика. Да, его действие соответствует наблюдавшимся симптомам, так что задним числом такая догадка имела бы смысл. Но предсказать это было невозможно.
Также стало ясно, что перед нами очень чистый случай: нет никаких сомнений в том, что это отравление. Когда человек находится в исправительной колонии на севере России, где не водятся лягушки-древолазы из южноамериканских джунглей, он точно не может отравиться [эпибатидином] случайно. Я полагаю, что и принести в колонию такой яд случайно нельзя. Поэтому, на мой взгляд, обстоятельства совершенно очевидны: его кто-то убил. Не медленно, лишая медицинской помощи, нормального питания и условий содержания. А просто приняв решение: «Все. Теперь ты мертв».
Когда глава МИД Великобритании [Иветт Купер] сделала заявление, там постоянно говорилось: «Это яд лягушки-древолаза из Южной Америки». Но я бы сказал: нет, это определенно не яд природного происхождения, это его синтетический аналог.
Этих лягушек трудно найти, еще труднее получить из них яд. Первые образцы были получены в 1970-х годах. Только в 1990-х удалось окончательно установить химическую структуру вещества. Были попытки обнаружить его у других видов лягушек, но безуспешно. Судя по всему, выработка яда в организме зависит от питания животных — от того, что они едят.
Однако сейчас существуют способы химического синтеза этого же вещества. Вы, вероятно, видели публикацию ГосНИИОХТ, российского института, занимавшегося химическим оружием, где был описан полный синтез эпибатидина (специалисты того же института опубликовали и метод поиска следов этого вещества в крови в другой статье — прим. «Медузы»).
Справедливости ради надо сказать, что и другие страны, а также фармацевтические компании давно изучают эпибатидин, потому что считалось, что он может стать перспективным обезболивающим. У фарминдустрии с момента изобретения метода синтеза этого вещества была надежда, что можно изменить молекулу так, чтобы обезболивающий эффект сохранился, а токсичность исчезла. Тогда эпибатидин стал бы ценным препаратом для лечения боли без риска образования зависимости. И фарминдустрия, особенно в 1990-х, проявляла к нему большой интерес. Изучают его и сейчас, но уже не так интенсивно.
Что не ясно — это мотив выбора в качестве орудия убийства именно этого вещества. Возможно, дело в том, что если вы работаете с ацетилхолиновыми рецепторами, эпибатидин часто полезен в качестве контроля, для сравнения результатов. Некоторые лаборатории используют его именно по этой причине. Его даже можно купить — есть поставщики, которые продают, например, [по] пять миллиграммов. Поэтому он может находиться в лаборатории как стандарт и с ним могут постоянно работать. Возможно, это и навело кого-то на мысли о том, что его можно использовать как орудие убийства.
Но я бы не стал говорить, что сама по себе публикация [ГосНИИОХТ] 2013 года о синтезе из российской лаборатории говорит о том, что именно эти люди синтезировали яд, который был использован. Хотя это интересное совпадение. Однако любые квалифицированные химики могут провести такой синтез. Он относительно сложный, не то чтобы просто смешиваете два вещества и получаете эпибатидин, он включает множество стадий. Но если кто-то решает использовать вещество с такой целью и у него есть лабораторные ресурсы, то синтезировать его не составит проблемы.
Интересно также, что эпибатидин может существовать в двух формах, которые являются зеркальным отражением друг друга, как левая и правая рука. В природном виде существует только одна форма, тогда как синтетический эпибатидин всегда представляет собой смесь обеих форм. Поскольку обе они токсичны, никто не занимается их разделением при синтезе. В принципе, если у вас достаточно вещества для анализа, то вы сможете доказать, что это синтетический аналог. Но это даже не вопрос — никто не будет ехать в джунгли, чтобы соскребать яд с лягушки. Если вам нужно это вещество, вы синтезируете его в лаборатории.
Для тех, кто проводил анализ яда и установил его природу, большим преимуществом именно эпибатидина является то, что он не метаболизируется в организме человека. Многие яды разлагаются даже тогда, когда со смертью прекращается нормальный метаболизм, и это сильно затрудняет их обнаружение, если после отравления проходят недели или месяцы. Особенно если речь идет об умершем. Но эпибатидин не разлагается, [его обнаружить проще].
— Может ли быть, что именно поэтому было выбрано такое вещество — например, чтобы таким образом послать сигнал?
— Мы видели, как после смерти Алексея Навального российские власти упорно не желали предоставлять кому-либо доступ к телу. Долгое время никто не мог его увидеть, взять образцы. Насколько мне известно, его вдова просила взять образцы, но получила отказ. Поэтому аргумент о «сигнале» я не считаю убедительным. План, судя по всему, состоял в том, чтобы образцы вообще никогда не были проанализированы.
Аргумент о «сигнале» всегда сомнителен. Я слышал то же самое после отравления [Навального] «Новичком» [в 2020 году] и всегда отвечал, что в такое не верю. По моему мнению, предполагалось, что он умрет в самолете. Что самолет приземлится в Москве, где он будет уже мертв, и что его доставят в морг, где придумают какую-то причину смерти, не связанную с отравлением. Не думаю, что предполагалось, что о применении «Новичка» должно было стать известно.
Конечно, так бывает не всегда. Например, в случае отравления Александра Литвиненко полонием это было не так. Там сигнал был очевиден. Вероятно, это было послание российской диаспоре в Великобритании: «Мы вас достанем, вы не сможете скрыться здесь».
— «Новичок» и эпибатидин — совершенно разные вещества. Но у них есть сходство: оба влияют на метаболизм ацетилхолина. В чем разница механизмов действия и можно ли различить их по симптомам?
— Нервно-паралитические вещества, такие как «Новичок», блокируют ацетилхолинэстеразу — фермент, который разрушает ацетилхолин. Ацетилхолин играет важную роль в организме. Когда мозг посылает сигнал мышце, например: «Подними руку», этот сигнал вызывает сокращение мышцы, [а передатчиком сигнала выступает как раз ацетилхолин]. Но важно, чтобы сигнал затем прекратился. Для этого ацетилхолинэстераза разрушает ацетилхолин и таким образом останавливает сигнал. В норме это происходит очень быстро, потому что нервная система должна так работать.
Если же фермент блокирован, ацетилхолин в синапсе остается в высоких концентрациях. Он продолжает связываться с рецепторами и активировать их. Эти рецепторы представляют собой ионные каналы, которые открываются и так и остаются открытыми. В результате нервный сигнал не останавливается должным образом. Вся система нервной передачи нарушается, и в результате у человека возникают паралич или судороги.
Эпибатидин тоже связывается с ацетилхолиновыми рецепторами. Их существует два типа: никотиновые и мускариновые. Эпибатидин преимущественно связывается с никотиновыми, но при высоких концентрациях — с обоими. Причем он связывается даже эффективнее ацетилхолина. Это вызывает открытие канала и тоже нарушает передачу сигнала, пусть и другим путем. Все это приводит к тем же симптомам: параличу, судорогам и, в конечном итоге, смерти от дыхательной недостаточности. Несмотря на различие механизмов, воздействие происходит на одну и ту же систему — нервную передачу. Поэтому симптомы будут одинаковыми или очень похожими.
— В случае с «Новичком» выглядит правдоподобным, что в какой-то момент было принято решение разрешить отправку Навального в Германию, потому что отравители были уверены, что вещество просто не обнаружат. Как будто они просто не знали про методы детекции остатков вещества на ацетилхолинэстеразе с помощью масс-спектрометрии.
— Или, возможно, люди, принимавшие решение, получили неверную консультацию. То, что тогда они выпустили его в Германию, меня удивило. Моя теория состоит в том, что они спросили какого-то эксперта: «Смогут ли они это обнаружить?» И тот ответил: «Нет». Хотя другие эксперты могли бы знать, что это вероятно.
Но возможно, им было просто все равно. Кажется, что во многих случаях ответ на все наши вопросы именно такой — им просто все равно. Сейчас многие возмущены, шокированы тем, что стало известно. Но что будет дальше? Какие будут последствия? Вероятно, никаких, к сожалению.
И тем не менее, я считаю, что очень важно, что все это было сейчас обнаружено и обнародовано. Это само по себе сигнал: как бы там ни было, мы все равно узнаем, что произошло. Современная аналитическая наука настолько развита, что даже спустя длительное время можно установить природу отравляющего вещества. И не стоит рассчитывать, что подобные действия можно скрыть.
Это важный сигнал с другой стороны. Но в плане политических последствий я настроен более пессимистично.
— Если говорить о политических последствиях, то как они зависят от природы использованного вещества?
— Причина, по которой после отравления Навального в 2020 году дело было передано в ОЗХО, заключается именно в типе вещества — это было вещество группы «Новичок». Такие вещества были разработаны в 1970-х и 1980-х в Советском Союзе специально для ведения химической войны. У них нет гражданского применения. Это не природное соединение. Оно было создано для военных целей — для убийства людей в условиях войны. И именно такой характер вещества стал основанием для передачи дела в ОЗХО. То же самое касается дела Скрипалей.
В случае Литвиненко использовался полоний — это особый случай. Но, например, был также случай в 1970-х годах с [болгарским диссидентом Георгием Марковым], отравленным рицином. Если бы это произошло сегодня, это тоже подпадало бы под рассмотрение [ОЗХО], потому что рицин включен в контрольный список ОЗХО. Это дает основание сказать: «Это вещество включено в список, мы должны рассмотреть этот случай». А эпибатидин в этот список не входит.
В целом Конвенция о химическом оружии гласит: «Любое токсичное химическое вещество, используемое со злым умыслом, является незаконным». Но на практике основной смысл конвенции относится к войне между государствами, а не к отдельным убийствам.
Можно вести долгие юридические споры, но если смотреть с практической точки зрения, возникает вопрос: что реально может произойти? Даже если будет международный суд, Россия просто проигнорирует его. Им все равно.
Иногда предполагается, что государства могут быть сдержаны репутационными рисками. Если [вы нарушаете Конвенцию и] вас в этом уличили и разоблачили, это плохо для вашей репутации, у этого есть политическая цена. Но Россия давно вышла за пределы этой логики. Им, еще раз повторимся, все равно.
Подобное происходило уже слишком много раз. И всякий раз Россия использует стандартную стратегию встречных обвинений и десятков абсурдных объяснений. Это создает информационный шум, в котором никто больше никому не верит. Поэтому и репутация больше не является сдерживающим фактором.
— В конвенции говорится, что она применяется к химическому оружию или химическим веществам, которые могут быть использованы в качестве оружия. Но что может или не может использоваться в этом качестве — вопрос довольно субъективный. Как вы считаете, можно ли считать эпибатидин потенциальным химическим оружием?
— Если обратиться к статье 2 конвенции, где даются определения, химическое оружие — это токсичное химическое вещество или прекурсор, если они используются в запрещенных целях. Таким образом, любое токсичное химическое вещество может подпадать под действие Конвенции о химическом оружии.
Хороший пример — хлор. Хлор не включен ни в один из списков. Но он применялся в Сирии как химическое оружие. И поскольку он использовался в вооруженном конфликте в качестве оружия, он безусловно подпадает под действие конвенции, даже несмотря на то, что не входит в списки. Это называется критерием общего назначения. Это универсальное положение конвенции, и это правильно.
Но обладает ли эпибатидин свойствами, которые делают его пригодным в качестве боевого отравляющего вещества для военных операций? Конечно, нет — прежде всего потому, что его слишком сложно и дорого синтезировать. Как вы помните, во времена холодной войны речь шла о тысячах тонн химических веществ. И существует множество других веществ, которые гораздо дешевле и которые проще синтезировать, чем эпибатидин.
Однако сейчас, рассматривая то, как химическое оружие может применяться в современном мире, мы перешли от масштабной войны к целенаправленным убийствам. В таком контексте требования к веществам меняются. Стоимость перестает играть важную роль: если вам для проведения операции нужно всего 10 миллиграммов вещества, то какое значение имеет его цена?
Традиционно для военного применения выбирают вещества, которые можно вдыхать или которые проникают через кожу. Но для целенаправленного убийства можно использовать и введение через пищу, напитки или инъекцию. Это существенно расширяет круг возможных веществ.
Классические требования к боевым отравляющим веществам — высокая токсичность, стабильность, относительная простота производства, возможность хранения и применения в боеприпасах, термическая устойчивость. Но для целенаправленного убийства эти требования, опять же, не являются обязательными. Здесь приоритеты другие.
— В заявлении Великобритании и других стран говорится о нарушении двух разных конвенций: не только конвенции о химическом оружии, но и конвенции «о запрещении разработки, производства и накопления запасов биологического и токсинного оружия». Во-первых, почему страны используют этот аргумент, хотя, кажется, в нашем случае он не слишком подходит — ведь мы явно не имеем дела с боевым применением? И во-вторых, почему эти две конвенции кажутся взаимозаменяемыми? Они дублируют друг друга — или это устроено иначе?
— Начну со второго вопроса. Оба соглашения применимы, потому что речь идет о токсине. Конвенция о биологическом и токсинном оружии была принята раньше [Конвенции о химическом оружии], в 1970-х годах. Она слабее, потому что не предусматривает механизмов проверки. Нет организации, аналогичной ОЗХО [ответственной за соблюдение Конвенции о химическом оружии]. Но токсины прямо подпадают под ее действие.
В то же время токсины подпадают и под Конвенцию о химическом оружии, потому что являются химическими веществами. Поэтому можно ссылаться на обе конвенции и утверждать, что произошло нарушение обеих.
Можно спорить, является ли это просто убийством с использованием яда или нарушением конвенции. Но с точки зрения Великобритании основной аргумент заключается не только в применении вещества, но и в том, что существует продолжающаяся программа разработки химического оружия. Это означает, что в стране продолжается разработка токсичных веществ с целью их применения против людей.
Важно понимать, что конвенция [о химическом оружии] прямо запрещает не только производство и применение, но и разработку химического оружия. С учетом контекста, включая отравления «Новичком», выдвигается обвинение, что такая программа в России продолжает существовать — пусть и в меньших масштабах, чем во времена холодной войны.
Конечно, для оборонительных целей работа с такими веществами разрешена. Многие страны проводят исследования средств защиты, антидотов и защитного оборудования. Это законно. Но если разработка ведется с целью применения [против людей], это нарушение Конвенции. И именно это основной аргумент Великобритании [и других стран].
— Возможно, в этом конкретном случае аргументы о нарушении конвенции [о химическом оружии] выглядят не особенно весомыми именно потому, что эпибатидин — это, в общем-то, «обычное» вещество? Это не VX, не «Новичок», это алкалоид, который исследуется по всему миру и рассматривается как потенциальное лекарство.
— Да, он изучался как потенциальная основа для разработки лекарств, хотя это и не привело пока к практическим результатам. Как я уже говорил, его можно купить у химического поставщика. Это не запрещено. Поставщик может отказаться продавать из-за токсичности, но университетские или исследовательские учреждения могут приобрести небольшие количества. Эти количества даже могут быть достаточны для убийства человека. Но вообще, существует множество токсичных веществ, которые можно приобрести законно и использовать для убийства человека — и это не делает их автоматически химическим оружием.
Обвинение в нарушении конвенции — это сложная линия аргументации, потому что изначально она не предназначалась для подобных случаев. И если ее начинают использовать так, это может ослабить уже саму конвенцию.
С другой стороны, утверждение о существовании программы разработки токсичных веществ как оружия является обоснованным аргументом. Но возникает вопрос о последствиях. Что можно сделать на практике? Можно делать заявления, вводить санкции, выступать с обвинениями. Но что дальше?
ГосНИИОХТ и другие институты уже находятся под санкциями США и ЕС. Можно вводить санкции против отдельных лиц, которые в этом участвуют, если их удастся идентифицировать. Но возможности воздействия ограничены.
— Я не уверен, что ученые, работавшие в ГосНИИОХТ даже конкретно с этим веществом, действительно имеют отношение к отравлению, поскольку они просто занимались своей научной работой.
— Я думаю, что фактически речь идет о двух структурах внутри одной организации. Есть обычная, законная деятельность — химическая защита и подобные направления. Вероятно, большинство сотрудников занимается именно этим.
Но внутри существует и другая структура, которая работает с подобными веществами главным образом для спецслужб.
Многие сотрудники лабораторий, которые непосредственно работают с оборудованием, могут даже не знать, чем именно они занимаются и что их работа связана с незаконной деятельностью. Им просто не сообщают об этом. Возможно, только небольшая группа людей знает полную картину. Кроме того, известно, что часть работ передается на аутсорсинг, например, компании «Сигнал».
Таким образом, деятельность может происходить не непосредственно в ГосНИИОХТ. Поэтому можно согласиться, что значительная часть сотрудников не полностью осознает, в чем они участвуют, а некоторые вообще не имеют отношения к подобной деятельности.
По этой же причине санкции должны быть направлены не против отдельных ученых, а против руководства. Предполагается, что руководство института осведомлено о происходящем. Но даже в этом случае возможности воздействия ограничены. Ну, можно заблокировать банковские счета на Западе, если они существуют — что вряд ли. Можно запретить въезд в Европу.
— Да, только сегодня даже обычные граждане России без всяких санкций с трудом могут попасть в Европу. Но все же, если представить, что мир был бы устроен иначе, как должна была бы развиваться процедура расследования? Хотя бы теоретически?
— Прежде всего, надо сказать, что отравление — это преступление и по российскому законодательству. Это убийство. Убийство незаконно и в России. Даже с учетом существующих законов, которые, например, дают ФСБ широкие полномочия по убийству тех, кого они считают террористами, это не применимо к нашему случаю. Алексей Навальный находился в исправительной колонии и не представлял угрозы. Поэтому даже в рамках российского законодательства то, о чем мы говорим, является незаконным убийством.
На международном уровне государства заявили о намерении уведомить ОЗХО. Это правильный шаг, особенно учитывая предыдущий случай отравления Навального, который уже рассматривался ОЗХО, проводились миссии и анализ.
Однако проблема заключается в том, что эпибатидин не является боевым отравляющим веществом. Он никогда не предназначался для военного применения. Возникает вопрос, является ли Конвенция о химическом оружии подходящим инструментом, поскольку она регулирует применение химических веществ в военных целях, а речь идет о предполагаемом убийстве при участии государства. Тем не менее обращение в ОЗХО оправдано, учитывая предыдущие события.
Но главный вопрос остается прежним: а что произойдет дальше? Да, будут обвинения. Российские власти будут от них отмахиваться и выдвигать встречные обвинения. И что дальше? Инспекции не будет. Инструменты, предусмотренные Конвенцией о химическом оружии, ограничены. Теоретически существует процедура, называемая инспекцией по требованию — но она никогда не применялась на практике. Кроме того, речь идет не о крупном заводе, производящем сотни тонн химических веществ, которые легко детектировать. Это обычная лаборатория. Даже если бы инспекция была проведена, следы деятельности можно было бы легко скрыть. И неизвестно, где именно их искать.
Но ничего из этого [скорее всего] не произойдет. В конечном итоге все сведется к дипломатическим обвинениям и встречным обвинениям.
И все же повторюсь — важно, что информация стала публичной. Мы знаем, чем был отравлен Алексей Навальный, и люди будут помнить об этом. Уже нельзя будет сказать, что он просто умер в исправительной колонии из-за проблем со здоровьем. Он был убит. Это, возможно, немного. Но это хотя бы что-то.
Отдел «Разбор»