Лавров, Песков, а вслед за ними и пропаганда постоянно твердят про «дух Анкориджа» — будто это реальный и что-то объясняющий дипломатический термин «Медуза» рассказывает, зачем он нужен и как его понимать
Российские официальные лица и пропаганда очень охотно оперируют понятием «дух Анкориджа». Иногда с вариациями: «импульс Анкориджа», «формула Анкориджа» и тому подобное. Имеется в виду встреча Владимира Путина и Дональда Трампа в Анкоридже на Аляске 15 августа 2025 года, на которой обсуждались перспективы завершения российско-украинской войны. Встреча не привела ни к каким прорывам — и поэтому отсылки к «духу Анкориджа» выглядят странно.
Пресс-секретарь президента России Дмитрий Песков в ответ на прямой вопрос журналистов «Что такое „дух Анкориджа“?» сказал, что это «целый ряд пониманий» между Россией и США. Эти «понимания», по его словам, «были достигнуты в Анкоридже [и] озвучены еще накануне Анкориджа, во время визита сюда [в Москву] господина Уиткоффа». В чем именно состоят эти «понимания», Песков отказался объяснять, потому что Кремль намерен «в интересах дела вести эти разговоры в закрытом режиме, не заниматься какой-то публичной, мегафонной дипломатией».
Приезд спецпосланника Трампа Стива Уиткоффа «накануне Анкориджа» состоялся 6 августа 2025 года. Ни Кремль, ни Белый дом тогда официально не «озвучивали» никаких «пониманий». Однако из неофициальных источников известно, что Путин объявил свои условия: Украина отказывается от Донбасса, Россия не отказывается от претензий на Херсонскую и Запорожскую области, но готова заморозить конфликт по текущей линии фронта в этих регионах.
В октябре 2025 года, когда началась разработка «мирного плана Трампа», в его основу лег именно этот принцип: Донецкая и Луганская области должны отойти России полностью, а Херсонская и Запорожская — по линии соприкосновения. На всех последующих переговорах в любых составах и форматах все первым делом соглашались отложить «территориальный вопрос» — и попробовать договориться обо всем остальном: о гарантиях безопасности, о возможности Украины вступить в НАТО, о Запорожской АЭС и так далее.
Очевидно, российские территориальные претензии — главное из «пониманий», составляющих «дух Анкориджа». Кроме того, это отказ России от прекращения огня как предварительного условия для начала переговоров о мире. Украина и европейские лидеры выдвигали это условие и перед Анкориджем, и несколько раз после него — а Россия и США на него демонстративно не реагировали.
В этом контексте российские дипломаты и заговорили о «духе Анкориджа». Замминистра иностранных дел Сергей Рябков еще 8 октября 2025 года заявил: «Мощный импульс Анкориджа в пользу договоренностей […] оказался в значительной мере исчерпан» — и обвинил в этом европейцев и «сторонников войны до последнего украинца».
В течение следующих двух дней Рябкова публично поправили помощник президента России по внешней политике Юрий Ушаков, а потом и сам Владимир Путин: оба заявили, что переговоры на основании договоренностей, достигнутых в Анкоридже, продолжаются. Уже 20 октября тот же Рябков говорил: «Альтернативы „духу Анкориджа“ нет».
23 января 2026 года, после очередной встречи с Уиткоффом, Ушаков заявил, что урегулирование конфликта невозможно без разрешения территориального вопроса «по согласованной в Анкоридже формуле».
Газета «Ведомости» со ссылкой на неназванный источник, близкий к переговорному процессу, добавляет к «пониманиям» по территориальному вопросу и по вопросу прекращения огня еще одно — это «налаживание более широкого взаимодействия с США, включая экономическое». Иными словами, снятие с России санкций и дипломатической изоляции на Западе.
Кроме того, в самом подходе российской стороны к переговорам легко различимо еще одно «понимание»: договариваться следует России и США; Украина — скорее предмет переговоров, чем субъект, а Европа должна быть вообще ни при чем. Это «понимание» отчетливо проявилось в заявлении министра иностранных дел России Сергея Лаврова 9 февраля:
То есть вроде бы нам говорят, что надо решить украинскую проблему. Ну вот в Анкоридже мы приняли предложение Соединенных Штатов. То есть, если подходить так, по-мужски, то они предложили, мы согласились, проблема должна быть решена. <…> Неважно, что там будут говорить на Украине, в Европе, мы прекрасно видим пещерную русофобию большинства режимов в Европейском союзе, за редчайшими исключениями. Нам важна была позиция Соединенных Штатов. И раз так, то, приняв их предложения, мы вроде бы выполнили задачу решить украинский вопрос и перейти к полномасштабному, широкому, взаимовыгодному сотрудничеству.
Пока на практике все выглядит наоборот: вводятся новые санкции, война против танкеров устраивается, как вы знаете, в открытом море в нарушение Конвенции по морскому праву. Индии и другим нашим партнерам пытаются запретить покупать дешевые доступные российские энергоносители.
Вообще говоря, в международной политике понятие «дух какого-нибудь места» всегда подразумевает нечто большее, чем набор конкретных договоренностей или «пониманий».
«Дух Ялты» — это не просто то, о чем договорились Сталин, Рузвельт и Черчилль на Ялтинской конференции в феврале 1945 года. Это признание СССР великой державой и согласие западных лидеров мирно выделить ему значительную сферу влияния.
«Дух Хельсинки» — это не просто конкретное Хельсинкское соглашение 1975 года о мире и сотрудничестве в Европе, подписанное в том числе СССР и США. Это идея — пусть утопическая — миропорядка, основанного на всеобщем уважении прав человека и государственного суверенитета, на мирном разрешении споров и укреплении взаимного доверия ради избежания войн.
Наконец, «дух Рейкьявика» — это не просто результаты встречи Рональда Рейгана и Михаила Горбачева в столице Исландии в 1986 году. Тем более, что практических результатов не было: два лидера собирались договориться о ядерном разоружении, но не договорились. Однако «дух» — идея отказа от доктрины гарантированного взаимного уничтожения — остался.
Российские дипломаты, вероятно, видят в российско-американских «пониманиях» нечто большее, чем позиции по конкретным вопросам российско-украинского урегулирования, а именно — какие-то новые принципы решения международных проблем (только эти принципы они не объясняют).
Сложность, однако, в том, что в американском дипломатическом языке так и не появилось ни «духа Анкориджа», ни какого-то его аналога. Трамп и его администрация по-прежнему предпочитают в разных контекстах (будь то российско-украинский конфликт, палестино-израильский или любой другой) говорить о «сделках». И саммит в Анкоридже для них остается очередным этапом очередных переговоров об очередной сделке.
