12 немецких церквей принимают биеннале «Манифеста». В одном храме играют в баскетбол, в другом висит ковер с изображением намаза, в третьем — турецкий амулет. Закат Европы, не иначе! Сейчас расскажем, почему так и надо

В Рурской области на западе Германии идет «Манифеста» — кочующая биеннале современного искусства. Выставка стартовала в июне и продлится до 10 октября. Нынешняя, 16-я «Манифеста» — юбилейная: ее проводят уже 30 лет в разных городах Европы (кстати, однажды, в 2014-м, биеннале принимал Санкт-Петербург). В этом году выставочными площадками служат модернистские церкви, стремительно теряющие или уже потерявшие прихожан. Цель, которую ставила перед собой команда биеннале, — придумать пустующим зданиям новое содержание. Критик Антон Хитров рассказывает, что из этого получилось.

После Второй мировой эти храмы стали витриной новой Германии. Теперь туда никто не ходит — и «Манифеста» собирается это исправить

Модернистские церкви привлекают куда меньше туристов, нежели романские или готические памятники. Все знают Кельнский собор, но собор Богородицы в соседнем городке Невигес не знает почти никто — хотя этот бруталистский шедевр притцкеровского лауреата Готфрида Бема по-своему не менее великолепен. Правда, команда 16-й «Манифесты» в основном имела дело даже не со знаковыми храмами, а с рядовыми — скромными маленькими зданиями, рассеянными по Рурскому региону, некогда средоточию немецкой промышленности. Это типичный подход кочующей биеннале — приводить посетителей туда, куда бы сами они ни за что не доехали.

Протестантские и католические церкви, где проходит нынешняя выставка, в основном возводили на скорую руку после Второй мировой войны — нередко на замену старым, разрушенным бомбежками. Строили из обломков — самого доступного в те годы стройматериала. 

Главным жанром церковной архитектуры стал тогда храм по соседству, такой, куда можно зайти в домашних тапочках: их так и называли — Pantoffelkirchen, «тапочные церкви». Обычно в этих зданиях много света и мало декора. Алтарь вынесен ближе к центру, чтобы прихожане обступали его со всех сторон и видели глаза друг друга. Храмы той эпохи — прежде всего места для собраний, провозвестники новых демократических ценностей в посттоталитарной стране.

Сегодня многие «тапочные церкви» остались без прихожан — одни закрылись, другие вот-вот закроются. У епархий не хватает денег, чтобы их содержать; здания либо бросают на произвол судьбы, либо продают бизнесменам. Критик и куратор Майкл Курц из команды 16-й «Манифесты» в своем программном эссе сравнивает эти храмы с местными сталелитейными заводами и угольными шахтами, которые когда-то кормили весь регион, а ныне стоят без дела. Пустующие церкви, пишет Курц, как нельзя доходчивее говорят о социальной атомизации.

Тема биеннале — «Это не церковь». Подразумевается вопрос: а что тогда? Что нужно добавить в эти здания, чтобы те снова выполняли свою прежнюю функцию — объединять соседей в сообщество? Постановка проблемы — характерная для «Манифесты»: организаторам этой кочующей выставки мало просто показывать искусство — они стремятся развивать территории. 

Творческих лидеров биеннале называют не кураторами, а «креативными медиаторами»: так институция подчеркивает их посредническую роль между художниками и горожанами. В этом году их восемь, это люди разных поколений, национальностей и профессий. Двум медиаторам — берлинке Леони Хервег и лондонцу Майклу Курцу — нет и тридцати, в то время как их коллега Рене Блок, легендарный берлинский куратор, еще полвека назад привозил в Нью-Йорк звезду послевоенного европейского искусства Йозефа Бойса.

Американские гастроли Бойса вошли в историю

50 лет назад художник Йозеф Бойс провел неделю взаперти с койотом Это один из важнейших перформансов XX века, который невозможно представить сегодня. Что это за койот, откуда и что с ним было потом — до сих пор неизвестно

2 года назад

«Манифеста» уедет, а церкви останутся: есть ли хоть малейший шанс, что туда в самом деле вернется какая-то жизнь — или это просто красивая концепция для выставки? Шанс далеко не нулевой, взять хоть Барселону, где «Манифеста» проходила два года назад. Биеннале подарила будущее по меньшей мере двум площадкам, на которые город практически не обращал внимания. Закрытую электростанцию, известную в народе как «Три трубы», после выставки решили переделать в деловой и выставочный центр, а модернистскую виллу Гомис близ аэропорта выкупило у прежних владельцев испанское министерство культуры — для публичных проектов.

У «Манифесты» нет главной площадки, а самые зрелищные проекты — вроде храма, упакованного в синюю пленку — достались маленьким городам

Рурский регион, или Рурштадт, — пятимиллионная агломерация в земле Северный Рейн-Вестфалия, недалеко от Кельна и Дюссельдорфа. Она сгруппирована вокруг трех городов: Дортмунда, Эссена и Дуйсбурга. «Манифесту» принимают последние два. Плюс еще два города поменьше, университетский Бохум и совсем уж депрессивный Гельзенкирхен, где раньше были угольные шахты. У биеннале 12 площадок, среди которых едва ли можно выделить главные: чтобы составить представление о выставке, по-хорошему, посетить нужно все.

Чем там заняться? Можно, например, забраться на хоры церкви святой Гертруды в Эссене, чтобы подглядывать за работой студентов-художников в огороженных ячейках-мастерских: местный Университет искусств добрался до нее раньше, чем «Манифеста», и команда биеннале решила превратить учебный процесс в перманентный перформанс. Можно прыгать на батуте в виде колокола — вроде тех, что лили на местных фабриках: его сделала для Гефсиманской церкви в Бохуме Марина Напрушкина, художница и активистка, в начале нулевых перебравшаяся из Минска в Берлин.

Еще можно слушать музыку, смотреть документальное кино, учиться ткать гобелены или готовить новые блюда. Есть программы, адресованные только местным сообществам — вроде школьников: им организуют экскурсии и мастер-классы. Кстати, все события биеннале — бесплатные.

Децентрализация — неофициальный девиз «Манифесты», неслучайно самые масштабные проекты, попадающие в каждый обзор, показывают не в Эссене и не в Дуйсбурге, а в городах-спутниках, Гельзенкирхене и Бохуме. Например, арт-группа Penique Productions из Барселоны построила в гельзенкирхенской церкви Святого Иосифа еще одно здание — надувное, из синей полиэтиленовой пленки: ощущение, будто храм бережно упаковали, прежде чем отправить в музейное хранилище.

Едва ли не самую зрелищную инсталляцию показывают в церкви Христа Царя в Бохуме. Ее создала пражская художница Эва Котяткова, которая представляла Чехию на Венецианской биеннале 2024 года. Тот венецианский проект она посвятила первому чехословацкому жирафу по кличке Ленка: та прожила в зоопарке всего два года, не выдержав европейского климата. В павильоне лежал расчлененный тряпичный жираф; чтобы узнать историю Ленки, нужно было забраться в ее мягкие внутренности. 

Что еще было на той биеннале

Зрители Венецианской биеннале бродят по палаццо XVIII века среди мусора, а в чешском павильоне — залезают в мертвого жирафа (спокойно, он плюшевый) Рассказываем о самых интересных проектах главного арт-форума планеты

2 года назад

Для «Манифесты» Котяткова снова придумала проект о животных, на сей раз — о синантропных, то есть таких, которые живут рядом с человеком, не будучи домашними: участь этих существ горожан обычно не слишком волнует. В церкви Христа Царя в Бохуме, на полу центрального нефа, разбросаны большие, в человеческий рост, куклы — вороны, мотыльки, червяки. Картина прямо-таки апокалиптическая, кажется, все эти птицы и насекомые попадали с неба. Но это не кладбище — скорее больница: страдающим созданиям предоставили одеяла и простыни. 

Мягкая игрушка по-немецки — das Kuscheltier, «зверь для объятий»; иных посетителей так и тянет обнять или хотя бы погладить «пациентов» «больницы». Художница создавала инсталляцию вместе с детьми — пражскими и местными, бохумскими; согласно пояснительному тексту, ее соавторы регулярно навещают больных кукол. Котяткова настаивает: как бы ни сложилась судьба этого здания, — останется ли оно церковью, превратится ли в музей, в общественный центр, — главное, чтобы это было пространство эмпатии.

Неофициальный маскот биеннале — голубь. Это символ угнетенных, о которых «Манифеста» всегда помнит

Таких масштабных инсталляций, как у Penique Productions или Котятковой, на всех двенадцати площадках не наберется и пяти штук. В отличие от той же Венецианской биеннале с ее размахом, «Манифеста» превыше всего ценит экономный, лаконичный жест, уместный именно здесь и именно сейчас. Один из самых красноречивых проектов на всей выставке, «Друг» мюнхенской художницы Гюльбин Унлю — это просто-напросто большая фотография голубя, которую она вырезала по контуру, напечатала на виниле и наклеила на стеклянный фасад церкви святого Фомы в том же Гельзенкирхене.

Унлю рассказывала в инстаграме, что планировала выставить в окне живописную работу — и нарисовала «тысячу эскизов», пока ее не осенило: на фасаде должен быть голубь — самый тривиальный голубь из фотобанка. Этот образ она уже использовала на персональной выставке «Ultrahappy»: птицы сутки жили в музейном зале, пока художница снимала их на видео.

В современном искусстве голубей вообще любят. К примеру, Маурицио Каттелан, еще до того, как приклеить банан к стене, как-то усадил на вентиляционные трубы итальянского павильона в Венеции две тысячи голубиных чучел, а недавно в нью-йоркском парке Хай-Лайн на полтора года поставили пятиметровую статую сизаря, которую создал художник Иван Арготе. Даже на «Манифесте» голубь Унлю — не единственный: в инсталляции Котятковой тоже был один. Неудивительно, ведь голубь — духовное животное всех отверженных и непокорных: эти птицы не питают ни малейшего почтения к славной человеческой истории и ее памятникам (прямо как иные художники) — но и люди презирают их, обзывают летучими крысами и разносчиками заразы. Впрочем, если голубь белый (и желательно не живой, а, допустим, деревянный) — это, напротив, сакральный христианский символ.

Художница недаром остановилась на фотоснимке, отбросив амбициозную затею с живописью. Приземленный облик ее «Друга» нарочно контрастирует с условным, полуабстрактным языком религиозного искусства, что модернистского, что средневекового, ведь работа эта — про зазор между декларируемым и действительным. Христианские консерваторы по всему миру, от американских республиканцев до немецкой партии ХДС в ее нынешнем изводе, призывают ужесточить контроль над миграцией — но продолжают, по крайней мере, на словах, славить Иисуса Христа, который буквально был беженцем с Ближнего Востока; ситуация примерно как с голубями.

Унлю — внучка турецких иммигрантов, для нее это личная история. Художница не раз напоминала, что голуби, живущие у нас на чердаках — это потомки домашних птиц, которых разводили для еды и почты: люди сами переселили их в города и теперь сами же на них жалуются. Аналогии с гастарбайтерами — рабочими, которых немецкие власти сами приглашали из разных стран, в том числе из Турции — вполне очевидны.

Фотовитраж Унлю — первое, что видят посетители площадки. Он работает как вывеска, яркая и доходчивая: здесь, мол, нет изгоев — мы рады всем. В сущности, самое христианское послание, какое только можно придумать.

Иммигрантов и их потомков в команде «Манифесты» традиционно много; некоторые площадки целиком отведены под их искусство — в том числе церковь святого Фомы, где работала Гюльбин Унлю. 

Многие работы на биеннале отсылают к культуре исламских стран — к примеру, платок мюнхенской художницы Айзин Бостан с принтом назара, турецкого оберега от сглаза, или ковер берлинца Мехтапа Байду, где напечатана фотография мужчин-мусульман во время пятничной молитвы. Выставлять эти вещи в бывших христианских храмах — бесспорно, вызов, в том числе в современной Германии, где сильны антимигрантские, антимусульманские настроения. 

Впрочем, если вспомнить историю немецкого искусства второй половины XX века, ничего принципиально нового в этом нет: местные арт-институции уже много десятилетий выступают за культурный диалог. Хрестоматийный пример — выставки турецкого искусства, проходившие в 1970-х в знаменитом берлинском арт-центре Kunstraum Kreuzberg/Bethanien в пространстве бывшей больницы, где тоже хватает христианской символики (начиная с названия «Вифания» — в честь местности, где Христос воскресил Лазаря — и заканчивая церковью на втором этаже). 

Собственно, команда «Манифесты» предлагает Бохуму, Гельзенкирхену и другим городам Рурской области ровно то, что когда-то предложил Берлину Kunstraum Kreuzberg. В их понимании, современный аналог «тапочной церкви» — это такое место, которое могут считать своим все горожане, независимо от языка, происхождения или религии.

Вспоминаем турецкое искусство на нашей выставке «No» — в том самом Kunstraum Kreuzberg

Легенда современного турецкого искусства и бывшая политзаключенная Гюльсун Карамустафа показывает на выставке «No» детскую военную форму Мы поговорили с художницей о схожести турецкого и российского милитаризма, тюремном заключении и силе искусства

год назад

Художники «Манифесты» переделывают церкви, чтобы те стали демократичнее. Например, в одном храме из скамеек построили кафедру, на которую может подняться любой желающий — а не только священник

Всячески подчеркивать гуманное, демократическое начало христианства, менять пространство храма, чтобы оно больше отвечало этим ценностям — та самая задача, которую ставили перед собой послевоенные архитекторы-модернисты, а теперь подхватили многие художники и креативные медиаторы 16-й «Манифесты». Иными словами, биеннале доказывает: можно ставить под сомнение церковные устои и в то же время продолжать работу, начатую христианскими конфессиями.

Сразу несколько авторов обратили внимание на церковные скамьи, которые, если подумать, закрепляют за прихожанами пассивную роль — в отличие от священников, в чьем распоряжении есть алтарь и кафедра (оба эти сооружения — близкие родственники театральной сцены). Среди них — берлинский художник Насан Тур, которого команда выставки пригласила поработать в Эссене, в недействующей церкви Святой Гертруды. 

Тур придумал коллективный проект: раздал участникам ножи и предложил им вырезать на бесполезной теперь уже мебели свои послания — как на школьных партах. Люди писали: «Мне одиноко», «Страх перед будущим», «Как быть собой?», «Вера, любовь, надежда». Художник расставил скамейки вертикально, словно это деревья, тянущиеся к небу. Название у инсталляции соответствующее — «Elevation» (можно перевести как «Вознесение»). Еще одна аналогия — хор: «сцена», которую церковная традиция закрепила за лидером общины, отдана простым горожанам, чтобы те делились своими надеждами и страхами.

Похожий проект со скамьями создал вильнюсец Августас Серапинас, которому досталась церковь Святого Марка в том же Эссене. Художник построил из мебели колоссальную кафедру, но не для проповедей, а для контакта с архитектурой: любой посетитель может забраться на деревянную башню, чтобы осмотреть пространство с необычного ракурса.

Участники «Манифесты» последовательно борются с иерархией, которая диктует правила поведения практически в любом христианском храме. Берлинский композитор и художник Уильям Энгелен создал для эссенской церкви Девы Марии инструмент, внешне похожий на орган, а по своему устройству — на оркестровые колокола: 148 металлических трубок, по которым нужно бить молоточком. Играть на нем может любой желающий. 

Алин Буви, уроженка Люксембурга, и вовсе пустила публику в ризницу, куда прихожанам обычно вход закрыт, и заменила дверцы шкафов на прозрачные плексигласовые — чтобы можно было рассмотреть облачения, которые по-прежнему хранятся в давно уже не действующей бохумской церкви Христа Царя.

Глядя на вешалки с разноцветными богослужебными одеждами, трудно не думать о театральном закулисье — какой бы непочтительной ни была эта аналогия. В самом деле, стоит отменить жесткий регламент, — открыть алтари, кафедры, ризницы не просто для прихожан, а вообще для всех, — и сакральное пространство перестает быть сакральным. Но команда «Манифесты» готова пожертвовать этим ощущением, чтобы сохранить нечто, как им представляется, более ценное.

Что именно? Исчерпывающий ответ на этот вопрос дает программный проект биеннале — инсталляция «Ошибайтесь громче» в бохумской церкви Святого Людгера, созданная двумя барселонскими коллективами, музыкальной группой CaboSanRoque и архитектурным бюро Flexo Arquitectura. 

По сути, это спортивная площадка, которая работает как музыкальный инструмент. Если забросить мяч в одно из баскетбольных колец или забить гол в футбольные ворота — ничего не произойдет. Но если промазать — раздастся музыкальная нота. Дело в том, что над кольцами натянуты струны, штанги ворот соединены с трубами церковного органа. Словом, любые состязания здесь бессмысленны. Авторы предлагают участникам забыть о победах и поражениях — и отдаться игре как таковой.

Инсталляция никогда не пустует, на площадке часами играют местные дети, которые, скорее всего, никогда по доброй воле не пришли бы ни в церковь, ни на выставку. Участвовать можно разными способами — играть самому или наблюдать за чужими играми, как за бесконечным перформансом: для зрителей художники построили трибуны — прямо в алтаре, так, что сидеть приходится спиной к распятию.

Что останется, если вычесть из искусства высокомерие, из спорта — конкуренцию, из церкви — послушание? Останется коллективный, общедоступный опыт, лучшее противоядие против атомизации. 

Если же работа художника, выставленная в церкви, должна непременно отсылать к христианскому искусству, такую отсылку при желании можно найти и в этой инсталляции. Это просто-напросто образ рая — места, где все равны, никому не скучно и всегда звучит музыка. Причем образ, не созданный в одиночку творцом-художником, а родившийся в соавторстве с публикой.

Что было на предыдущей «Манифесте»

«Манифеста» покидает Барселону Кочующая биеннале напомнила зрителям о миссии искусства в эпоху правого популизма. И показала город совершенно по-новому

2 года назад