Канны-2026. «Любовь моя» Родриго Сорогойена с Хавьером Бардемом — фильм о самодуре-режиссере и его дочери-актрисе. Это что, еще одна «Сентиментальная ценность»? На первый взгляд да, а на деле этот фильм гораздо интереснее (и безумнее)
В Каннах продолжается 79-й кинофестиваль. 16 мая там показали фильм испанского режиссера Родриго Сорогойена «Любовь моя» с Хавьером Бардемом и Викторией Луэнго в главных ролях. По сюжету, знаменитый режиссер сотрудничает с дочерью-актрисой — и та быстро вспоминает, почему они много лет не общались. Главное отличие от «Сентиментальной ценности», прошлогоднего фестивального хита с похожим сюжетом — что это в большей степени кино о кино. Чтобы усилить этот эффект, Сорогойен и оператор Алекс де Пабло разработали для фильма ни на что не похожий киноязык. Антон Долин рассказывает о картине.
После долгих лет разлуки и прерванного общения отец — знаменитый на весь мир режиссер — возвращается на родину и встречается со взрослой дочерью, актрисой по профессии. Он предлагает ей главную роль в новом, самом личном и важном для него фильме…
Если вам кажется, что вы уже смотрели такое кино в прошлом году, что оно участвовало в Каннском фестивале и даже получило «Оскара» — вам не кажется: «Сентиментальная ценность» норвежца Йоакима Триера действительно стала одним из ярчайших событий киносезона. Теперь у нее появился двойник — испанская «Любовь моя», и вы имеете законное право на чувство дежавю.
Это не плагиат, а роковое совпадение. Почему же Родриго Сорогойен — не менее маститый и уважаемый, чем Триер — не отрекся от своего замысла, не отложил съемки, не переписал сценарий? Наверное, потому что режиссеры — люди волевые, настырные, самовлюбленные и вечно уверенные в своей правоте, иначе бы выбрали другую профессию. А в одержимости Сорогойен, судя по предыдущим фильмам («Мать», «Хищники»), понимает лучше многих.
Впрочем, зритель только выиграл. «Любовь моя» сложнее, многослойнее, травматичнее и изобретательнее «Сентиментальной ценности» — и, хоть дублирует саму ситуацию по сути, устроена совершенно иначе. К тому же, ее основное содержание — то, что у Триера вовсе не попало в кадр: совместные съемки отца и дочери.
Трудно представить, что фильм-антипод повторит прокатный и фестивальный успех «Сентиментальной ценности» — но исключать этого тоже нельзя: как минимум не стоит сбрасывать со счетов талант Хавьера Бардема. Еще одна смешная деталь: судить его работу в каннском жюри будет исполнитель зеркальной роли в норвежской драме — Стеллан Скарсгард.
Кинематограф как игра зеркал, где отражаются наши затаенные страхи и желания — слишком уж соблазнительная тема, чтобы перестать волновать авторов. «Любовь моя» — очередное тому подтверждение.
Тестом для создателей и актеров становится уже первая сцена, до титра с названием — внушительная, почти двадцатиминутная встреча дважды оскаровского лауреата Эстебана Мартинеса (Бардем) с дочерью Эмилией (новая звезда испанского кино Виктория Луэнго, которую в двух последних картинах снял и Педро Альмодовар). Они не виделись почти полтора десятилетия. Свидание назначено в ресторане.
Сначала отец и дочь робко пытаются настроиться на волну друг друга, дежурно обсуждают меню. Потом — коротко обмениваются бессодержательными новостями: не общались так давно, что толком ни о чем не расскажешь. Наконец переходят к делу: Мартинес снимает на экзотическом острове Фуэртевентура амбициозный проект о колониальном прошлом Испании в Сахаре — и хочет, чтобы Эмилия сыграла главную роль. Та обещает подумать, но, похоже, склонна согласиться.
Крупные планы Бардем и Луэнго не покидают экран ни на минуту. Актеры творят что-то магическое. Без уловок и спецэффектов, избегая драматизма и не повышая голоса, они устанавливают драматургическую структуру того спектакля власти, любви и обиды, который будет разворачиваться перед нами в ближайшие два часа.
Ресторан — не просто общепринятое место для деловых или семейных встреч, но важное заявление автора о намерениях. «Любовь моя» атакует дискомфортную тему: речь о физической, телесной зависимости актера от режиссера, а ребенка, даже выросшего — от родителя.
Эмоциональной кульминацией фильма становится сцена со съемок — столь же непропорционально долгая, как и первая экранная встреча отца и дочери. По сюжету стол накрыт под небом, на природе. За ним сидят персонажи в костюмах — мужчины, женщины, дети — и едят рыбную похлебку, поддерживая непринужденную беседу. Но что-то постоянно идет не так. Сперва барахлит и не держит кадр камера, приходится делать несколько дублей. Потом один из исполнителей отказывается по-настоящему есть суп — еще девять утра, он не голоден.
Ситуация становится все более анекдотической, и вот исполнители раскалываются — они просто не способны повторять необходимый ритуал без глупого смеха. Терпение Мартинеса на пределе. Наконец он срывается, кричит на артистов как на детей, принуждая жевать. А в конце концов накидывается на Эмилию, посмевшую указать на его неприемлемый тон, отчитывает и унижает ее передо всеми. Деспотичный отец и тираничный постановщик отныне неразделимы, неразличимы. Искусство и жизнь слились воедино, и это чудовищный альянс.
Сорогоен использует работу над фильмом как метафору токсичных отношений отца и дочери. Эмилия, чья мать сыграла в ныне культовой дебютной картине Мартинеса, осознанно прервала актерскую карьеру и устроилась официанткой в бар. Кино для нее — место травмы, начиная с детского воспоминания о походе с папой в кино. Тот тогда напился и подрался с другими зрителями. Ходили на «Убить Билла 2»: как известно, Билл в мифическом боевике Тарантино был для Невесты не только любовником, но и отцовской фигурой — и сам же приказал ее убить. Впрочем, именно во второй части дилогии она ему отомстила.
Принципиальное отличие «Любви моей» от «Сентиментальной ценности» в том, что и семейная вертикаль здесь метафорически отражает саму природу кинематографа. В отличие от Триера, Сорогоен снимает свою драму не только о человеческих отношениях, но и о том, как функционирует механизм искусства — в момент его создания и после.
Поначалу в глаза бросается виртуозность актерских работ. Вскоре это впечатление заслоняется удивлением от киноязыка, разработанного режиссером специально для «Любви моей» — и удивление это не ослабевает до самого финала. Реальный оператор Алекс де Пабло здесь не менее важный герой, нежели его отважная экранная коллега Пепа (Пепа Грасио): та после срыва Мартинеса бросает съемочный процесс на полпути, из солидарности с Эмилией.
Де Пабло и Сорогоен перемежают сверхкрупные планы с картинными общими, репортажную мобильность — с открыточными видами вулканического острова (жерло потухшего вулкана работает как еще одна сильная метафора). Безостановочно экспериментируют с линзами, форматами и камерами: снимают кадры статичные и подвижные, с рук и с дронов, на черно-белую пленку и разную цветную, на 65 мм, 35 мм, 16 мм, 8 мм, на цифру и в формате Mini DV. Включен в каталог приемов даже режиссерский комментарий к Blu-ray. А монтажер Альберто дель Кампо собирает прихотливую мозаику, меняя перспективу, ракурс и форму зрения прямо посреди эпизода.
Обычно такие ходы используют, чтобы сломать четвертую стену — когда зрителя необходимо вывести за пределы иллюзии: «Ты смотришь кино, люди на экране выдуманы, актеры просто играют роли». «Любовь моя» выворачивает эту традицию наизнанку: калейдоскоп ракурсов и фильтров погружает публику непосредственно в сознание главных героев. Способы кинематографического видения свободно тасуются, чтобы отменить эксклюзивность режиссерского «отеческого» взгляда, раздробить его навязанную тотальность. На событие можно взглянуть другими глазами, реплику можно услышать и интерпретировать по-своему.
Кое-где, впрочем, разговоры не слышны вовсе — ведь мы смотрим полуфабрикат, фильм еще не отснят! А в другой сцене Мартинес требует включить закадровую музыку, и струнный оркестр накрывает зрелище эмоциями, как волной. Однако не торопитесь ронять растроганную слезу, готовясь к катарсическому примирению: через несколько секунд все изменится вновь. Персонажи как будто обретают автономность, перестают быть марионетками автора. Ведь и с точки зрения фабулы «Любовь моя» — хроника бунта независимой дочери против знаменитого статусного отца.
Женщина против мужчины, актриса против режиссера, ребенок против родителя — увлекательная коррида, трудно оторваться. Но победителя и проигравшего в битве не будет. Подходящего персонажа для самоидентификации придется искать самостоятельно. «Любовь моя» — меняющий формы Протей, вольная движущаяся стихия, универсальный трансформер. Комната зеркал, где, при желании, свое отражение найдет любой неравнодушный зритель.
От любой политической актуальности «Любовь моя» так же далека, как живописная Фуэртевентура от Мадрида. Ничего принципиального нового фильм не сообщит ни о природе творчества, ни о травмах выросших без отца детей, ни о колониальном прошлом Испании, ни о Канарских островах. Зато расскажет каждому что-то о нем самом, и это не менее важно.
Антон Долин