РПЦ продолжает забирать иконы из музеев. Зачем это нужно патриарху Кириллу? И правда ли древние иконы «сильнее» современных? Разбираемся в вопросе с Ксенией Лученко, автором канала «Православие и зомби»
3 апреля, накануне православной Пасхи, Третьяковская галерея передала Русской православной церкви Владимирскую и Донскую иконы Божьей Матери — шедевры византийского и древнерусского искусства. Сейчас они выставлены в храме Христа Спасителя. Патриарх Кирилл заявил, что решение о передаче икон принял Владимир Путин. Это не первые музейные экспонаты, переданные церкви за последние годы: в 2023 году Третьяковка отдала церкви «Троицу» Андрея Рублева, а Эрмитаж — серебряную раку Александра Невского. В музейном сообществе эту практику критикуют, поскольку церковь не может обеспечить хрупким древним памятникам должных условий. Журналистка Ксения Лученко, автор телеграм-канала «Православие и зомби» и книги «Благими намерениями: Русская православная Церковь и власть от Горбачева до Путина», объясняет, зачем РПЦ понадобились древние шедевры, почему церковной власти безразлична судьба памятников — и почему с богословской точки зрения древние и чтимые иконы ничем не отличаются от новых.
Иконы стали забирать у церкви и передавать в музеи только после революции?
Не совсем. Для церковных предметов, в том числе ценных, почитаемых икон, издавна создавались фактически музеи при храмах — ризницы, древлехранилища. Так что идея музейного хранения икон исторически вовсе не претила церкви. Эта конфронтация возникла позже, в XX веке.
В то же самое время художественную ценность икон долгие столетия никто не сознавал. Их поновляли, записывали, убирали под оклады. Это изменилось лишь во второй половине XIX века, когда появилось понятие культурного наследия и у исследователей возник интерес к русской иконописи. Церковь с ними сотрудничала, во всяком случае не препятствовала передаче икон реставраторам и даже приглашала их: ту же самую «Троицу» Андрея Рублева первый раз раскрыли еще в 1904 году по приглашению наместника Троице-Сергиевой лавры. Просто тогда еще не очень понимали и как реставрировать, и как вообще обращаться с иконами, поэтому ее вернули в иконостас, и она снова потемнела.
Однако многие иконы действительно попали в музеи после революции, во время и вследствие кампании по изъятию церковных ценностей: большевики использовали эти ценности в том числе для атеистической пропаганды. Скорее всего, музеефикация церковного наследия продолжалась бы и без революции — другое дело, что она шла бы естественным путем, с согласия церкви.
В РПЦ всегда хотели вернуть то, что было отнято после революции, — или это тренд последних лет?
Об иконах речи не шло — хотя, например, храмы и монастыри церковь всегда хотела вернуть. Но при советской власти это было практически невозможно. Напряжение между государством и церковью никогда не исчезало, хотя отношения между ними иногда смягчались, а в позднем СССР окончательно сложился статус-кво, когда епископат научился работать и с КГБ, и с Советом по делам религий.
Даже в 1980-х, когда государство само инициировало празднование тысячелетия Крещения Руси и начало возвращать церкви имущество, о музейных иконах речи еще не шло. Среди церковной общественности уже тогда шли разговоры, что можно было бы их вернуть, — но исходили эти разговоры не от церковной власти.
В числе самых ценных икон, возвращенных церкви в постсоветский период, стала Боголюбская икона Божьей Матери: в 1992 году Владимиро-Суздальский музей-заповедник передал ее в Княгинин монастырь. В то время в церкви мало кто понимал, что древние шедевры требуют особых условий хранения, — и икона пришла в ужасное состояние. В итоге ее спасли, но ценой больших усилий. Искусствоведы и реставраторы по-прежнему помнят об этой истории.
Что касается Владимирской иконы Божьей Матери, в 1993 году, во время конфликта между Борисом Ельциным и Верховным советом, патриарх Алексий II попросил ее у Третьяковской галереи, чтобы вывезти в Елоховский собор. Патриарх опасался гражданской войны и призывал молиться перед святыней — однако у него и в мыслях не было забирать ее из музея насовсем ради укрепления собственной власти.
Позже церковь и музейное сообщество нашли для Владимирской иконы компромиссный вариант: ее перенесли в восстановленный храм Святителя Николая в Толмачах при музее. У этого храма двойной статус — он одновременно считается выставочным залом Третьяковской галереи и в нем поддерживают климат, необходимый для сохранения хрупких шедевров.
Зачем церковь стремится вернуть иконы сегодня?
По моим представлениям, это проявление власти. Патриарх Кирилл хочет показать: церковь получает все, что захочет, поскольку государство с ней считается как с политической силой. Мистические соображения не играют здесь никакой роли: у патриарха все-таки есть богословское образование и он прекрасно понимает, что можно с тем же успехом молиться перед списком иконы.
С богословской точки зрения действительно нет разницы, на что молиться — на икону Рублева или на ее бумажную репродукцию? «Намоленных» икон не бывает?
Разницы действительно нет. Есть догмат об иконопочитании, принятый на VII Вселенском соборе, еще до разделения церквей, — то есть его признают и православные, и католики. Этот догмат появился в результате многолетних дискуссий между иконопочитателями и иконоборцами.
Церковь учит, что почитается не образ, а первообраз, — иначе говоря, люди не молятся доске, каким бы совершенным ни было изображение на ней, [а молятся тем, кто изображен на иконе]. Образ только помогает раскрыть первообраз. Та же «Троица», например, — сложное богословское высказывание: Андрей Рублев образно описывает христианский догмат о триедином Боге.
Но в самом по себе слове «намоленный» нет ничего плохого — просто оно скорее связано с эмоциональным переживанием молящегося, с ценностью подлинности, преемства. Храм, который не закрывался много столетий и где молились десятки поколений, икона, которую вы узнаете, — то и другое может помочь вам достичь нужной молитвенной сосредоточенности. Кому-то, наоборот, комфортнее молиться в храме, расписанном современными иконописцами.
Почему иконоборчество в итоге признали ересью?
Церковь выбрала срединный путь, без радикализма — разрешила почитание икон, но осудила магические практики, связанные с ними. Иконоборчество появилось отчасти как раз из-за этих практик, сложившихся в Византии, — когда верующие, например, пытались лечиться краской, соскобленной с икон, к ужасу образованной церковной элиты. А еще на иконоборцев повлияли другие авраамические религии, иудаизм и недавно возникший ислам, где Бога запрещено изображать.
Тем не менее церковь в конце концов пришла к выводу, что иконы — ее достояние и отказываться от них не стоит. Иконопись и церковная музыка — это приношения человека Богу, попытки к нему приблизиться. В конце концов, в основе христианства лежит идея боговоплощения: Бог стал человеком именно для того, чтобы построить мост между собой и нами.
Вера в чудотворные иконы — это «официальное» христианство или скорее народное? РПЦ признает их существование?
Признает. Но и в этом случае вы молитесь не иконе, а тому, кто на ней изображен. То есть чудо происходит по молитвам, обращенным к Божьей Матери или к святому перед конкретным образом. Паломники, которые едут к чудотворной иконе Божьей Матери, в действительности едут, конечно, к самой Божьей Матери.
Как в РПЦ вообще относятся к музеям религиозного искусства и светским исследователям иконописи? Церковь хочет, чтобы все коллекции иконописи рано или поздно оказались в храмах?
Церковь неоднородна: у патриарха и его окружения, у высшего уровня церковной власти, у фундаменталистов и у православной интеллигенции разные мнения на этот счет. В целом никакого институционального противостояния между церковью и музейным сообществом нет — так же, как нет у церкви негативного отношения к профессиям искусствоведа, реставратора, художника. К тому же среди этих специалистов немало православных людей: скажем, среди прихожан храма Святителя Николая в Толмачах есть сотрудники Третьяковской галереи.
Другое дело, как это сегодня пытается представить патриарх Кирилл. Он считает, что восстанавливает справедливость после многих лет советской власти. Патриарх не раз подчеркивал: сегодня в России православный президент и, возвращая имущество, церковь тем самым доказывает его, президента, величие.
В то же время патриарх забывает, что именно искусствоведы и реставраторы в свое время спасали иконы, убеждая большевиков, что это народное достояние. Было целое поколение искусствоведов-энтузиастов, которые в 1950–1960-х ездили по России в поисках икон, вывозили их из разрушающихся храмов на грузовиках и телегах. В музее Андрея Рублева эти находки стали важной частью коллекции.
А есть еще какие-нибудь конкретные иконы, предметы или здания, которые РПЦ особенно хочет вернуть, но пока не может?
Многие говорят, что «в зоне риска» — Дмитровский крест, который хранится в том же храме Святителя Николая в Толмачах. По моей информации, после Третьяковской галереи настанет очередь Русского музея, где есть, в частности, «Ангел Златые Власы», новгородская икона XII века, значимая прежде всего как памятник искусства. Рано или поздно церковь может потребовать и ее.
Владимирская икона Божьей Матери и так была в храме, пусть и при музее, зачем понадобилось ее «возвращать»? Неужели это вопрос юридической собственности?
На самом деле юридическая собственность не изменилась. Икону нельзя изъять из государственного собрания, для этого нет законодательной лазейки: «Троица», Владимирская и Донская иконы остаются в коллекции Третьяковки, музей передает их церкви в аренду.
В случае с Владимирской иконой это в самом деле бессмысленно — она и так была в церкви, а сегодня доступ к ней даже уменьшился, ведь раньше ее видели все посетители музея, а теперь нужно специально ехать в храм Христа Спасителя. То есть миссионерский смысл несколько утрачен. Поколения людей задумывались о христианстве, увидев иконы в музее — в конце концов, атмосфера там аскетичнее и больше способствует сосредоточению, чем в богато украшенном храме Христа Спасителя.
В РПЦ правда не понимают, что средневековые иконы очень хрупкие и могут погибнуть без нужного ухода? Или им все равно?
Сложно сказать. Возможно, им и правда все равно. Либо они рассчитывают, что музейщики их обслужат, [то есть продолжат следить за состоянием иконы после ее перемещения]. Ведь музеи продолжают отвечать за эти иконы, даже если у сотрудников нет к ним доступа и церковь не соблюдает их рекомендации. Если икона погибнет, скорее всего, церковные власти не будут винить себя — они либо объяснят это недосмотром музейных специалистов, либо сочтут, что это Господь так управил.
Больше текстов о судьбе памятников и не только — в телеграм-канале «Плот». Каждый день редакторы «Медузы» Софья Воробьева и Антон Хитров рассказывают о самых интересных культурных событиях. Например, на прошлой неделе «Плот» писал о реставрации Шуховской башни в Москве, встрече Анны Винтур с Мерил Стрип на обложке Vogue и сомнительном новом клипе Оксимирона. Подписывайтесь — будем вместе спасаться в бурю.
Автор — Ксения Лученко. Записал Антон Хитров