2025-й окончательно показал: крайне правые с нами надолго. Как от них могут защититься демократические режимы? И что делать, если ваш близкий попал в маносферу? Объясняет исследователь фашизма Крейг Джонсон
В декабре 2025-го в Чили президентские выборы выиграл ультраправый кандидат Хосе Антонио Каст, пообещавший жесткий поворот к «закону и порядку» и ужесточение миграционной политики. Вслед за Дональдом Трампом, Владимиром Путиным, Виктором Орбаном, Джорджей Мелони и десятком других политиков он стал очередным мировым лидером, чья политика строится на идеях национализма, мужского превосходства и культурных войн.
Правые не просто приходят к власти по всему миру — они расширяют свои полномочия, применяют насилие к тем, кто им сопротивляется, и не хотят никуда уходить. При этом все больше молодых людей увлекают их идеи — и, кажется, правая идеология с нами надолго. Нужно ли государствам с ней бороться? И что делать, если ваш ребенок попал в маносферу? Автор исследовательского проекта «Игра в цивилизацию» Георгий Биргер поговорил обо всем этом с Крейгом Джонсоном — автором подкаста «15 минут о фашизме» и книги «Как говорить с сыном о фашизме».
— 2025 год был переломным для США: второй президентский срок Трампа оказался совсем не похож на первый, и многие действия президента выглядят как подготовка к авторитарному захвату власти. При этом кажется, что все это вполне укладывается в общую мировую авторитарную тенденцию. Для вас такое развитие событий было неожиданным?
— Бо́льшая часть событий 2025-го была предсказуемой. Трамп давно намекал на атаку на систему правосудия. Нападки на права женщин, квиров и меньшинств — это не новости еще с тех пор, когда он впервые заявил о намерении участвовать в президентских выборах.
Многих продолжает удивлять тотальная лояльность Республиканской партии Трампу, но не меня. В своей научной работе я занимаюсь Латинской Америкой, и происходящее с Республиканской партией сильно напоминает то, что часто случалось в латиноамериканских авторитарных режимах. Они становились персоналистичны: люди там ориентировались не на какую-то конкретную политику, а на лидера. Был Хуан Мануэль де Росас, его последователи назывались «росисты» — вот и у Трампа «трамписты», и не важно, что именно он говорит и в какой партии состоит.
— Выглядит так, будто демократы недооценили возможность переизбрания Трампа. Почему?
— Не сказал бы, что недооценили. Многие партийные деятели понимали, что [Камала] Харрис с большой вероятностью проиграет. Тут другое дело: они почему-то думали, что нас ждет повторение первого срока Трампа, будто забыв (или, еще хуже, проигнорировав), что [в 2021 году] он пытался устроить переворот. Если об этом помнить, то очевидно, что он будет держаться власти любыми методами — в том числе нелегальными. Поэтому меня поразила пустая, бессмысленная тактика сопротивления Демократической партии. Она даже не смогла организованно действовать во время приостановки правительства.
— Есть мнение, что ничего страшного не происходит: левые порулили немного, теперь пришло время правых, это естественный порядок вещей.
— Есть нюанс: в США настоящих левых у власти не было со времен «Нового курса» Рузвельта. С тех пор и до Трампа страной правили разного рода центристские или неолиберальные администрации. Теория маятника — что избиратели голосуют то за левых, то за правых, потому что им не нравятся те, кто правит конкретно в момент голосования — улавливает принцип работы американской политики, но все-таки реальных левых в США сейчас просто нет, если сравнивать с другими развитыми демократиями.
— Как проявляется наступающий авторитаризм?
— Вещи вроде тарифов и облав на мигрантов видны всем, а структурные изменения часто теряются из виду. Одно из главных: реорганизация вооруженных сил США. Нелояльные Трампу офицеры теряют должности. Например, руководивший Южным командованием ВС США адмирал Элвин Холси подал в отставку после [декабрьских] атак на венесуэльские корабли в Карибском море. Очевидно, что он был против и не хотел в этом участвовать. Параллельно происходит остановка механизмов внутренней отчетности, как в Белом доме, так и в Пентагоне. Большинство американцев даже не знают, что такие механизмы были, так что они не в курсе и их исчезновения.
— Что общего есть у Трампа с другими авторитарными лидерами?
— Он явно как минимум многим из них симпатизирует. Точно — [Владимиру] Путину, [Нарендре] Моди и [Виктору] Орбану. Последний, наверное, больше всех похож на Трампа. Они оба стремятся быть долгосрочными лидерами персоналистских движений с опорами на христианство и национализм. И в случае Трампа еще и с налетом напыщенного американизма — например, он публикует картинки с собой в образе бога-императора из Warhammer и прочие безумные вещи.
Более глубокое сходство между ними в том, что они оба поднялись на волне низовых правых движений, появившихся в 1990-х и зиждущихся на идеях превосходства белых мужчин. Кстати, сексистское измерение — идея превосходства мужчин над женщинами — тут часто остается недооцененным, но на деле оно ключевое.
— А они все как-то координируют между собой действия?
— Как минимум в рамках ЕС точно есть взаимосотрудничество ультраправых партий, особенно на молодежном уровне. К молодежной политике часто относятся как к любопытной детали или побочной части политической организации. Но сегодняшняя молодежь — это завтрашние лидеры. И молодые лидеры из «Альтернативы для Германии», «Братьев Италии», «Национального фронта» и подобных партий за последние 10–20 лет активно встречались и развивали связи.
За пределами Европы альянсы тоже есть — например, между американскими правыми и Орбаном в Венгрии. Американская конференция CPAC при Трампе стала международной, ее уже проводили в Будапеште, Мехико, Сеуле. Это такой интернационал правых — как интернационалы социалистических партий Европы.
Авторитарные правительства в первую очередь перенимают друг у друга удобные цели для поражения в правах. После холодной войны это в первую очередь были мигранты и ЛГБТК-люди. В случае Трампа еще одна заимствованная практика — это то, как люди «исчезают» из-за ICE: анонимные вооруженные бойцы просто забирают их на улицах. Это явно перенято у латиноамериканских диктатур XX века. Правда, они, в свою очередь, сначала сами заимствовали эту тактику у США, а там она появилась под влиянием имперских практик Франции в Алжире и Юго-Восточной Азии.
— Многие академики считают, что как только крайне правые движения получают государственную власть, насилие становится неизбежным. Это так?
— Политическое насилие присутствует в современной политике практически любой страны и почти в любое время. Вопрос в том, насколько оно распространено и на каком уровне.
В истории США политическое насилие было нормализовано около ста лет: с Гражданской войны до эпохи борьбы за гражданские права. При Трампе насилие просто вернулось, но с одним нововведением (и это делает его похожим на Мелони и Орбана): они пригласили в консервативную мейнстрим-коалицию правых радикалов, готовых на насилие, чего конкретно в США не было со времен ку-клукс-клана. Они долго ошивались где-то на периферии, имея разве что только косвенное влияние на мейнстрим-политиков.
— И дальше будет только хуже?
— Избежать эскалации насилия можно. Отчасти это зависит от того, насколько далеко крайне правые готовы зайти, а мы этого пока не знаем. Нужно посмотреть, как в ноябре 2026 года пройдут первые полномасштабные федеральные выборы при нынешней администрации Трампа. Пока все указывает на то, что будут попытки манипулировать и красть голоса, а упомянутые правые радикалы снова вмешаются в процесс и попытаются запугать избирателей. Снова — потому что это уже было в 2024-м: попытки перехвата бюллетеней, звонки о бомбах на тех участках, где больше голосуют демократы.
Дальше встает вопрос, что будет с теми, кто это все устроил: привлекут ли их к ответственности, будут ли судить, ждет ли их масштабное общественное порицание. Боюсь, что в нынешнем американском контексте ничего из этого не произойдет.
— Когда мы говорим о крайне правом политическом насилии, это обычно насилие в отношении «другого», какой-нибудь маргинализированной группы. И, кажется, люди, которые его поддерживают, никогда не подозревают, что могут оказаться следующими. Неужели история ничему не учит?
— Я сам работаю в сфере образования, так что, как говорится, «у кого что болит» — именно там и вижу корень проблемы. Многие просто недостаточно знакомы с историей подобных движений, не понимают, как они развиваются и что такие режимы на самом деле не помогают людям.
С другой стороны, многие сторонники крайне правых как раз принадлежат к тем группам, в чью пользу эти режимы работают, по крайней мере изначально. Нацистская Германия — это, конечно, экстремальный пример, но возьмем ее: там внедрялись социальные программы и льготы, которые заметно улучшали жизнь сторонников Третьего рейха, но, разумеется, за счет тех, кого репрессировали и чье имущество конфисковывали. В США пока как в известном меме: люди уверены, что леопарды не будут есть их лица. Но американские правые элиты так увлечены экономическим либертарианством, что для обычных людей их политика в итоге обернется ухудшением качества жизни: вырастет уровень бедности, будут потеряны рабочие места, вырастут цены.
— Вы как-то сказали, что денацификация в послевоенной Германии была более-менее декоративной. Можете раскрыть эту мысль? И какие меры для возврата к полноценной демократии были бы, на ваш взгляд, эффективными? Скажем, в США после Трампа.
— На практике «денацификация» означала просто возврат к функционирующей Западной Германии, которой бы управляли немцы, и как можно скорее. Это означало судебное преследование только некоторых членов НСДАП, и никаких последствий для людей, кто голосовал за нацистов и поддерживал их. Эти люди как были основной движущей силой немецкой политики, так и остались на протяжении всего XX века.
Более тщательная денацификация могла бы подразумевать меры, похожие на самые радикальные шаги, предпринятые в США после Гражданской войны: пожизненное лишение конфедератов права занимать государственные должности, перестройка с нуля государственной машины, а также реальные социальные и политические последствия для тех, кто поддерживал Конфедерацию. Но аналог такой политики в послевоенной Германии был невозможен: уже шла холодная война, это была игра с нулевой суммой — ослабление Западной Германии означало бы усиление Восточного блока.
Что до США после Трампа — то тут программой-минимум была бы уголовная ответственность для всех, кто участвовал и планировал события 6 января 2021 года.
— Раз уж мы заговорили о фашизме, то вопрос в лоб: путинский режим — фашистский? В своей книге вы пишете, что фашизм можно определить через революционную идеологию. Путин как бы возглавляет революцию — против глобального либерализма.
— Как академик отвечу: «Нет, но…» На мой взгляд, фашизм требует революционного видения не только для международного, но и для внутреннего порядка. А путинский проект — это авторитарная олигархическая система с заметными элементами идей мужского и этнического превосходства. Это реакционный и жестокий режим, но он не особо революционен для России: это куда больше попытка восстановить и укрепить старые традиции, чем отчетливая фашистская революция.
Но это все академическое упражнение в аккуратной категоризации. Если же мы говорим о повседневности, политических речах и коалициях, лозунгах на митингах и ругательствах в адрес оппонентов — тогда да, смело говорите «фашисты»!
— Как защищаться от всего этого? Кажется, пока самый действенный метод — это тактика «обороняющейся демократии». С другой стороны, такие меры дают правым популистам повод говорить, что их преследуют, выставлять себя жертвами, а демократию — поддельной.
— В этом главная дилемма представительной демократии. Фашизм, к сожалению, действительно популярен. И его популярность всегда возрастает, когда экономическое неравенство растет, а возможности добиться успеха у людей сокращаются.
У демократического общества два варианта, как реагировать. Первый — рассматривать фашизм как обычную идеологию наряду с другими. Но это верный путь к катастрофе, так просто нельзя делать. Поэтому остается только идти по пути «обороняющейся демократии»: не допускать во власть разного рода экстремистов и адептов идеологий ненависти.
Но вы правы: такие барьеры дают крайне правым повод выставлять себя жертвами режима. Что тут можно сделать? Работать в двух направлениях. Во-первых, продолжать держать фашистов подальше от власти с помощью институциональных барьеров. Во-вторых, разбираться с теми проблемами, которые втягивают людей в фашизм, — с неравенством и небезопасностью. Сторонники фашизма всегда будут, от них не избавиться. Но вернуть их на периферию политического пространства — это мы можем.
— Тем временем поддержка ультраправых среди молодых избирателей растет, особенно среди мужчин. Почему так происходит?
— Фашизм привлекает идеей, что мужчины во всем превосходят женщин и должны управлять миром. Идеями увлекаются буквально дети, 10–15 лет. В своих странах они уже на вершине социально-политической иерархии (если речь о западном мире, то они белые и мужчины), но все равно они еще дети. То есть они не решают сами, что есть, когда ложиться спать, когда идти в школу, чем заниматься каждый день. А тут они видят идеологию, которая им внушает: да вы всем миром должны управлять!
Фашизму нужны новые рекруты для совершения политического насилия. Иногда это происходит организованно: буквальная вербовка в группы вроде Proud Boys в США. Но чаще это происходит не централизованно через онлайн-пространства вроде 4chan, где непрерывно звучат призывы к насилию против женщин, квиров и прочих меньшинств. Выглядит так, будто это все стихийно, но на деле правые радикалы занимаются этим в интернете последние лет 15. Есть доказательства и конкретные сообщения от крайне правых лидеров со словами типа «Вот что нам нужно: вербовать 10-летних». Чтобы следующее поколение руководства Республиканской партии, военного командования и бизнес-элит были на их стороне.
— Произошедший в 2014 году «геймергейт» сегодня кажется одним из первых проявлений этой стратегии. Как историк фашизма вы понимали тогда, что именно происходит?
Сперва о том, что такое «геймергейт»
Gamergate — случившийся в 2014 году конфликт в видеоигровом сообществе. Он начался с поста в блоге разработчика видеоигр Эрона Гёни с утверждением, что его бывшая девушка Зоуи Куинн, создательница игры Depression Quest, занималась сексом с Натаном Грейсоном из издания Kotaku и еще несколькими игровыми журналистами ради положительных рецензий.
Эти обвинения не были ничем подтверждены (Грейсон даже никогда не писал рецензий на игры Куинн), но широкие обсуждения на форумах 4chan и Reddit переросли в обширную кампанию за «этику в игровой журналистике», которая довольно быстро превратилась в кампанию против феминизма и прогрессивной повестки в видеоиграх.
Основными целями кампании стали Зоуи Куинн и другая разработчица видеоигр, Брианна Ву, а также блогер-феминистка Анита Саркисян, критиковавшая сексизм в видеоиграх. Они получили множества сообщений с угрозами убийством или изнасилованием, в том числе на свои домашние адреса, из-за чего им пришлось переехать ради безопасности. «Геймергейт» часто называют первым эпизодом современных культурных онлайн-войн.
— Конечно. «Геймергейт» был, наверное, первой большой волной подобного рекрутинга, и с его последствиями мы живем до сих пор. Про внутреннюю историю этого конфликта даже говорить не буду, это слишком глупо, но по сути «геймергейт» стал массированной атакой на женщин в публичной и профессиональной среде. Попыткой сделать так, чтобы их не было видно и слышно, чтобы они не критиковали мужские субкультуры.
Геймерская культура в тот момент как раз трансформировалась из преимущественно мужской в более инклюзивную, а когда такое происходит, ядро всегда сопротивляется. Это был идеальный микрокосм, чтобы протестировать тактику политического насилия, которую сегодня используют крайне правые: координация и организация, казалось бы, бесструктурной онлайн-толпы. Раньше такое было невозможным и до сих пор это сложно объяснить с точки зрения традиционной политологии. Но мы видим, что крайне правые рассматривают эту кампанию как свой успех. Что именно было успешным? Людей запугивали, посылали угрозы убийства, выгоняли с работ.
— В одном из главных хитов Netflix 2025 года, «Переходном возрасте», наглядно показаны результаты этой стратегии, в том числе как так называемая маносфера влияет на подростков. Но в то же время там не особо показывают причины изменений подростка, только мельком упоминают Эндрю Тейта. Насколько это существенно?
— Не думаю, что сейчас есть другое произведение, которое лучше показывает, как маносфера цепляет подростков. Хотя есть более удачные примеры, когда изображаются персонажи, уже попавшие в эту сеть: например, в первом фильме «Достать ножи» есть как бы MAGA-персонаж, но он там шутки ради, объект насмешек, не более.
«Переходный возраст» великолепен тем, что он сначала дает возможность сочувствовать ребенку и только потом раскрывает, что мальчик сделал и откуда взялась идеология, послужившая катализатором. И да, там не особо раскрываются детали, как эта идеология работает, но это же история мальчика, а не Эндрю Тейта. Как человек, который давно уже пытается привлекать внимание к этой проблеме, могу назвать еще одну причину такой поверхностности: детали тут слишком отвратительные. Ни аудитория, ни продюсеры не хотят погружаться в эту грязь. И их можно понять, я тоже бы с удовольствием никогда не слушал Эндрю Тейта.
— Что могут сделать родители, чтобы их сыновья не попали в маносферу?
— Лучший (и, по сути, единственный) способ — это обращать внимание на ребенка и на то, что он смотрит и слушает. Вам нужно знать, кто на него влияет и как, если вы хотите уберечь его от попадания в ультраправую «кроличью нору». Профилактика намного важнее и эффективнее лечения — проще сделать «прививку» сыну, заранее поговорив с ним об этих идеях и их опасности. Тогда ему проще будет их опознать и противостоять им в будущем.
А вот если мальчик уже попал под влияние этих идей, важно сохранить эмоциональную связь, быть заботливыми. Если вы сразу начнете реагировать злобно и обвинять, вы только загоните ребенка глубже в политическую перспективу, из которой пытаетесь его вытащить. Вместо этого нужно говорить что-то в духе: «Мне такое не импонирует, а что тебе тут кажется привлекательным?» Или: «Мне не попадалось такое в соцсетях, а где ты об этом прочитал? Кто тебе это показал?»
Когда вы задаете такие нериторические вопросы, вы создаете атмосферу доверия. А если только ругаться — ну подумайте, вы хоть раз выигрывали в споре с кем-то, крича на человека?
— Нет.
— Конечно, вы так только сильнее разозлите людей. Мы все знаем, что это не работает. Единственный путь — быть спокойным, заботливым, честным.
— А если идеи ненависти навязываются сверху на государственном уровне, как сейчас в России? Что делать родителям и учителям, которые хотят предотвратить индоктринацию?
— Для учителей и других бюджетных работников такая ситуация — это бесконечные сложные расчеты. Например: стоит ли активная борьба моей работы? Но это же не просто работа, это еще и позиция, с которой хоть на что-то можно влиять, и, потеряв позицию, вы уступите ее кому-то более лояльному. Но у каждого акта сопротивления есть последствия. Поэтому я не могу давать советы.
— А со взрослыми как разговаривать? Сейчас между людьми с разными политическими взглядами много взаимной ненависти, каждая сторона часто дегуманизирует другую.
— В первую очередь крайне не рекомендую пытаться спорить со случайными фашистами и спрашивать: «Ой, кто же вас так обидел?» Не нужно вам этого, поверьте. Спорьте с теми, кто вам близок и дорог.
— Подождите, но речь же не обязательно о фашистах. И, кстати, кого вы называете фашистом, а кого — просто правым или крайне правым?
— Основное различие между фашистами и просто правыми в том, что фашисты кровожадны и не играют по правилам. Фашисты будут использовать абсолютно все доступные им средства, чтобы добиться своих целей. Им все равно, если эти средства незаконны (например, вооруженные восстания или махинации на выборах). Они предпочитают насилие другим методам. Во многих политических движениях есть некоторая нормализация насилия, фашисты же просто считают, что насилие — это хорошо. Собственно, поощрение насилия — это первый признак фашиста; и если вы замечаете такое среди друзей и близких, то лучшее, что можно сделать, — сказать им, что вы переживаете за них, искренне и без осуждения.
Я даже больше скажу: если, к примеру, ваш дядя за праздничным столом произнесет что-то шовинистское или расистское, то буквально ваш долг — ему возразить. Вы, вероятно, его не сможете переубедить, но вас услышат другие. Особенно это важно, если за столом есть дети и подростки.
И рекомендации к действию тут те же: оставайтесь спокойными и заботливыми, отвечайте на гнев рациональностью. Впрочем, ровно поэтому моя семья совсем перестала разговаривать о политике за столом.
— Завершим разговор на более позитивной ноте: что вас вдохновляет — или, по крайней мере, напоминает, что дела не так плохи, как кажется?
— Это легко! Недавно в США был День благодарения, когда мы по традиции перечисляем вещи, за которые благодарны. Я вот благодарен за то, что Бразилия сделала с Жаиром Болсонару. Он теперь в тюрьме — и не по каким-то мелким обвинениям, а именно за то, что попытался устроить госпереворот.
— И это ровно то, что должно было случиться с Трампом?
— Именно. И бразильцы показали, что таких людей можно победить и привлечь к ответственности за их действия. Пока неясно, отсидит ли Болсонару полный срок — 27 лет, — но это и неважно. Важно, что они показали, как надо.
Беседовал Георгий Биргер