В мае на онлайн-платформе Start вышел второй сезон сериала «Мост». Это российский римейк шведско-датского шоу о детективах из разных стран, вынужденных работать вместе. В первом сезоне следователь Максим Казанцев и инспектор эстонской полиции Инга Веермаа расследовали убийство депутата, чье тело нашли на мосту между двумя странами. Теперь детективы снова объединяются, чтобы поймать преступника по кличке Инсталлятор — он делает из мертвых скульптурные группы, похожие на картины из галереи знаменитого миллионера. Сыщика из России играет Михаил Пореченков, а его эстонскую коллегу — Ингеборга Дапкунайте. Специально для «Медузы» критик Антон Хитров поговорил с актрисой о сериале «Мост» и работе в экспериментальных спектаклях.

— Прямо сейчас выходит второй сезон сериала «Мост». Что для вас ценного в этом проекте?

— Компания, которая собралась на съемках первого сезона, была талантливая, на мой взгляд, и взаимодополняющая. Костя Статский, режиссер, вместе с операторами [Улугбеком] Хамраевым и [Ильей] Авербахом создали некую картину мира, в которой мы существуем. Может быть, поэтому нам с Мишей Пореченковым было естественно существовать в этих всех достаточно — как их назвать? — экстремальных обстоятельствах. Второй сезон я не видела. Мы снимали его давно, я даже сюжет не совсем помню.

— Ваша героиня — комиссар эстонской полиции, вынужденная работать с коллегой-мужчиной из России. Как вы думаете, почему люди так любят сыщиков?

 — Я задумывалась об этом. Они все блестяще распутывают преступления, но с другой стороны, обладают качествами, которые проявляют их слабую сторону.

— Кто ваш любимый детектив?

— Героиня «Моста» мне нравится. Очень. Может, потому, что я вгрызлась в нее. Она странная, но мне абсолютно понятная. У нее есть возможность в силу своей замкнутости концентрироваться на задаче, не отвлекаясь на другие вещи. Хотя окружающие воспринимают ее не совсем положительно, мягко говоря.

— «Мост» — это римейк шведско-датского шоу, которое, к слову, адаптировали и в США, и во Франции. Вы знаете какие-нибудь еще сериалы, которые стоило бы переснять в России?

— Зависит от того, кто адаптирует. Талантливые люди могут сделать актуальной и понятной любую, даже совершенно неподходящую для России историю. 

— А все-таки?

— Сериал «Девочки» интересно лег бы на Россию. Хочется посмотреть на жизнь девушек с какой-то негламурной стороны. Еще знаете, что можно попробовать? Крутой американский сериал, мой любимый. Называется «Барри». Этот парень, не могу сейчас вспомнить его фамилию (речь об актере, сценаристе и режиссере Билле Хейдере — прим. «Медузы»), сам написал сериал, сам срежиссировал и сам сыграл. Это про наемного убийцу, который попадает в актерскую школу и думает, что может стать прекрасным актером — но вынужден совмещать это со своим старым делом, хотя уже и не хочет. Чем-то перекликается с Killing Eve («Убивая Еву»), но, вообще, остроумный сериал.

— Есть какие-нибудь героини из зарубежных сериалов, которых вы хотели бы сыграть?

— Не думаю. Когда я смотрю хороший сериал, я думаю: «О, как здорово сделано» — а не представляю себя на месте актрисы. Я работаю, отталкиваясь от сценария, а не фантазирую на пустом месте.

— В последнее время у вас было много заметных театральных ролей, в том числе в экспериментальных проектах. К примеру, прошлым летом вы сыграли Воланда в «Мастере и Маргарите» Мобильного художественного театра. Там, как и в большинстве спектаклей этой компании, зрители ходят по Москве и слушают аудиоспектакль, который накладывается на городской пейзаж. Для начала, как вам такой формат?

— Думаю, это здорово, хотя бы по одной причине: это привлекает молодых людей к литературе. Но не только. Это новый формат: соединение традиционной формы искусства и новых технологий. [Создатель проекта] Миша Зыгарь круто нашел точку соприкосновения одного с другим.

— Воланда кто только не играл. У романа было пять экранизаций, а еще — множество постановок на сцене: только в Москве сейчас идет девять штук. Вы пытались добавить в персонажа что-то новое?

— Честно, нет. Могу признаться, что изначально не очень знала [как играть эту роль]. Миша Зыгарь точно знал, чего он хочет. Для меня это было приятной неожиданностью, что он оказался хорошим режиссером — в смысле, он круто ставил задачу. Большинство его замечаний было абсолютно в точку. Мы несколько раз переписывали, потому что он слушал и думал: ага, вот это надо поменять все-таки.

— И какие задачи он ставил?

— Забыла. Знаете, есть такая штука у актеров: стирание памяти, как в компьютере. Сделала роль, и все стерлось. Есть только один фильм, фразы которого я помню — «Циники». Сценарий написал Валера Тодоровский, а снял Дима Месхиев. Там есть какие-то фразы, которые у меня застряли в голове, потому что, наверное, они написаны Мариенгофом.

— Например, какие?

— «Стрелялась как баба, пуля застряла в позвоночнике». Они ничего не значат сами по себе.

— Вы играете Эмму Шмидт-Паулсен, бывшую телеведущую и жену премьер-министра, в спектакле Виктора Рыжакова «Иранская конференция» на сцене Театра Наций. В пьесе Ивана Вырыпаева ученые, журналисты и писатели спорят о религии и либеральных западных ценностях. Вы с кем-нибудь из них согласны?

— Там есть одна фраза: «Что происходит в мире, зависит от того, какую прессу вы читаете». Подумайте: реклама в соцсетях влияет на то, как мы голосуем. А рекламу нам кинули, исходя из того, что мы лайкаем. Нам показывают то, что мы хотим [видеть]. Это не только про Россию, а про весь мир.

— А что насчет вашей героини? Она считает, что жители нищей деревни в джунглях Перу счастливее европейцев.

— Вы знаете, когда я играю, моя задача — служить сценарию. То, что написано в тексте, должно стать для меня естественным. Нет такой возможности — рассуждать, близко это мне или нет. Вот видите, я начинаю говорить [с такими же интонациями], как она. Конечно, если вы меня застанете на улице и спросите: скажите, Ингеборга, а как вы думаете, счастливо ли живут люди в Перу, в деревне на реке Укаяли? Я вам отвечу: о чем вы говорите, вообще с ума сошли, что ли? Но на сцене я глубоко убеждена, что она права. Это очень по-актерски звучит, но я становлюсь ею.

— «Иранская конференция» — ваш четвертый проект с Театром Наций. А одним из первых был «Идиот» Максима Диденко — пантомима по Достоевскому, где вы играете князя Мышкина. Для России физический театр, театр тела — довольно специфическая вещь. Как так вышло, что вы владеете этой техникой?

— Роль давалась с трудом. Максим сам не скрывает: мы не знали, что делаем. Это была наша первая совместная работа, мы вообще не понимали, сможем ли сработаться. Я только и думала о том, что если не получится, я хотя бы буду в хорошей физической форме. 

Эксцентрическая клоунада не была для меня чем-то совсем неизвестным. Я все-таки работала и училась у Йонаса Вайткуса. Будучи студентами, мы делали детский спектакль «Приключения макакенка» [в Каунасском драматическом театре], я играла макаку-маму. Мы все двигались в одной плоскости, как в мультике. Во время репетиций поделили, кто что ставит, мне досталась массовая сцена. Нужно было, чтобы все твои однокурсники тебя слушались, это всегда трудно. Но как-то мы справились: дети этот спектакль любили.

Так что какой-то опыт у меня есть, может, он и пригодился. Хотя Максим знает этот стиль в сто раз лучше нас [актеров].

— Раз уж мы вспомнили про ваш ранний театральный опыт, расскажите о работе с Эймунтасом Някрошюсом. Я слышал, он не всегда объяснял артистам смысл своих сложных метафор. Это правда?

— Эймунтас мог сказать так: «Ну понимаешь… Понимаешь… Ну, сама понимаешь!» Вы знаете, мне всегда все было понятно, даже когда было непонятно. Это вопрос доверия. Я знала: все, что он делает на репетиции, в конце концов соберется во что-то осмысленное. Представляете, сколько лет назад это было, — и все равно это одни из самых ярких моих воспоминаний от работы в театре.

— Вы были среди руководителей фестиваля театра и кино «Текстура» — одного из знаковых проектов пермской культурной революции. Как вы оцениваете всю эту историю теперь — когда Пермь уже не стремится стать столицей современного искусства?

— Я не готова говорить о том, как пермский опыт изменил российскую культурную жизнь. Это было бы слишком амбициозно. Если говорить о фестивале «Текстура», для меня самым дорогим была возможность знакомиться с современными писателями и драматургами. С каждым годом было все больше молодых людей, которые приходили смотреть современные пьесы и современное кино. Жаль, что это не развивалось дальше.

— Как поклонник киновселенной Marvel, не могу не вспомнить ваши роли в сольных фильмах «Человека-паука»: вы ведь озвучивали все его гаджеты в русском дубляже. Как вам вообще кинокомиксы?

— Я люблю все. На каждый жанр есть зритель. Люди разные, им нравятся разные вещи. Я вообще осторожно отношусь к идее, что нужно воспитывать публику. Публика — взрослые люди. Лично я могу смотреть Тарантино, могу смотреть Ханеке, могу — «Паразитов», могу — Marvel. Не вижу в этом никаких противоречий. Кто-то не любит кинокомиксы, потому что просто не смотрит. Я обожаю Железного человека. И конечно, Марка Руффало. Как его не любить.

— А чем вы сейчас занимаетесь?

— Репетирую «Разбитый кувшин» с [режиссером Тимофеем] Кулябиным [в Театре Наций]. Он интересно решил. Действие происходит в разваливающемся Евросоюзе. Судья ведет дело о разбитом кувшине. На самом деле этот кувшин он сам и разбил.

— Кувшин — это что, Евросоюз?

— Да нет, кувшин — это кувшин. И все бы было хорошо у этого судьи, но тут-то приехала я — ревизор из Брюсселя. Мы уже вышли на сцену. Не знаю, сколько людей будет сидеть в зале на премьере, но надеюсь, мы ее выпустим.

— Буду ждать.

— Слушайте, сделайте одолжение, спросите меня про фонд помощи хосписам «Вера».

— Спрашиваю! Что изменилось в работе фонда сейчас, во время пандемии?

— Главное в работе фонда — сделать так, чтобы люди могли достойно и безболезненно прожить последние дни. Один из самых важных принципов наших хосписов — не ограничивать посещение: пациенты могут провести со своими близкими столько времени, сколько им угодно. Но сейчас это нереально из-за карантина. Наши волонтеры и медсестры делают все возможное, чтобы помочь подопечным общаться с родственниками по видео.

— Знаете, многие люди хотели бы помогать фондам, но сомневаются, что их 50 рублей кому-то помогут.

— Поможет любая сумма, даже самая маленькая. Я не буду сейчас перечислять, что купишь на 50 рублей, но маленькие пожертвования нам невероятно дороги и важны, особенно сейчас. Говорю не только за фонд «Вера», а за все фонды.