истории

Монитор-1 Главу грозненского «Мемориала» Оюба Титиева судят за наркотики. Шура Буртин рассказывает его историю — и историю современной Чечни

Meduza
Строящаяся мечеть в Курчалое, родном селе Оюба Титиева, сентябрь 2018 года
Строящаяся мечеть в Курчалое, родном селе Оюба Титиева, сентябрь 2018 года
Дмитрий Марков для «Медузы»

20 сентября процесс по делу правозащитника Оюба Титиева закрыли для публики. 60-летнего Титиева арестовали в январе 2018 года: в его машине якобы нашли наркотики. Правозащитники заявляют, что дело сфабриковано. Оюб Титиев, бывший учитель и тренер по боксу, возглавил чеченский «Мемориал» девять лет назад, после похищения и убийства предыдущего лидера Натальи Эстемировой. До ареста о Титиеве мало кто слышал — как и о том, что «Мемориал» все еще работает в Чечне. Это неудивительно: его деятельность была секретной. По сути он и его коллеги были маленьким партизанским отрядом — только таким, который не убивает людей, а спасает. Журналист Шура Буртин был знаком с Титиевым много лет. Когда его арестовали, Буртин поехал в Чечню, — чтобы через его биографию рассказать послевоенную историю республики.

Обновление от 27 сентября. С 27 сентября судебные заседания по делу Оюба Титиева снова проходят в открытом режиме.

— Помню, как-то мама поставила ему заплатку на брючках, сзади, — рассказывает старшая сестра Оюба. — Он был во втором или в третьем классе. [Мама] говорит: «Иди в этих в школу, другие еще мокрые». Он недовольный оделся, собрался, портфель, все взял. Ничего не сказал. Мама мне говорит: «Знаю, он, наверное, где-то спрятался, иди следом тихонечко». Я пошла, проследила — он у соседей за угол спрятался и стоит. Я жду-жду — не выходит. Я подошла, говорю: «Мама будет ругаться…» — она у нас еще и строгая была. «Посмотри, вообще не видно. Иди сегодня так, Оюб. Сядешь — будет незаметно». И он еле-еле — пошел. Вот этот случай я всегда вспоминаю почему-то, не знаю…

Я не собирался вставлять этот эпизод — вроде ни к селу ни к городу. А потом заметил, что тоже его вспоминаю. Видимо, потому, что в нем и правда отражается правильная, застенчивая и упрямая натура Оюба.

Мы познакомились с Титиевым лет десять назад. Он был другом и коллегой моей сестры, они восстанавливали разрушенные школы в горных районах Чечни и вывозили на лечение в Москву раненых и больных. Это был молчаливый мужчина средних лет, на первый взгляд ничем особо не запоминавшийся.

Как-то мне надо было написать текст про чеченские адаты, и Оюб пару дней возил меня по горам, знакомил со стариками. Почему-то он всех там знал. Оказалось, что человек он приятный — и сразу чувствовалось, что надежный. При этом вел себя по-деревенски просто, мы сразу перешли на «ты», хотя он был значительно старше. Тогда я заметил, что за простецкой манерой скрывается что-то еще. Рассказывая о селах, Оюб иногда упоминал происходившие тут эпизоды войны — с номерами частей, именами командиров, цифрами погибших и конкретными, ужасными обстоятельствами их гибели. И кто, когда, у кого и за сколько выкупил тело такого-то убитого. Чувствовалось, что все это он знает совершенно точно и не из интернета.

Позднее мне стало понятно, что Оюб — человек гораздо более информированный, чем все мои знакомые мемориальцы и другие правозащитники и журналисты. Казалось, он знает подноготную всего, что происходило и происходит в Чечне. На любой вопрос он обычно давал короткий, конкретный ответ. Например, мог сказать «нет, это не так» — и было ясно, что дальше он распространяться не будет, но это ровно столько информации, сколько необходимо для понимания ситуации. Свою осведомленность Оюб никак не комментировал и явно нисколько ею не гордился. Он выглядел как скромный деревенский учитель, по необъяснимой причине обремененный огромным объемом знаний о человеческих бедах. Все это было до убийства Наташи Эстемировой и до того, как Оюб возглавил чеченский «Мемориал».

Хотя мы не раз тепло общались, о себе Оюб никогда не говорил, поэтому что еще о нем написать, я не знал.

— В Чечне с вами вряд ли кто вообще будет говорить, — сказала мне знакомая Оюба. — Я бы лично не стала, если бы там была…

Она ошиблась: у меня не хватило времени пообщаться со всеми, кто хотел рассказать про Оюба. Правда, никого из чеченцев я не могу назвать по имени. Я ни к кому не мог зайти в гости; ночевать пришлось только в гостиницах. Любой местный житель, впутанный в эту историю, очень рискует.

Глава 1

Прощение

Видимо, одно случившееся в детстве событие сильно повлияло на судьбу Оюба: его отец, сельский милиционер, убил человека. Это был несчастный случай, и все понимали, что отец не виноват. Титиевы просили прощения, и род убитого простил их. В Чечне действует закон кровной мести: убийство не может остаться безнаказанным. Семья убитого должна отомстить — или простить семью убийцы. Ведутся долгие переговоры, предлагаются компенсации, привлекаются старейшины других родов, религиозные авторитеты. Важно понимать, что кровная месть — не право семьи, а ее обязанность: окружающие ждут от нее правосудия. Оставить убийство неотомщенным — значит загубить репутацию рода, а на ней держится весь уклад жизни. Простить можно — но для этого нужна специальная процедура и очень веские основания, с которыми все вокруг согласны.

Прощение налагает на семью убийцы огромные обязательства. Отныне они должны помогать семье убитого и в любой сложной ситуации быть первыми, кто приходит на помощь — словно стараясь заменить погибшего.

— Мы сейчас [с семьей человека, которого убил отец Титиева] как родственники, — рассказывает сестра Оюба. — С тех пор им помогаем. Когда сын женился, помогали, когда дочь выходила замуж, помогали. И по полям осенью-весной тоже. Мы обязаны так дружить — если нормальная семья.

Социальная жизнь самого убийцы кардинально меняется: он как бы умирает или вечно скорбит. Он должен уехать из родных мест либо вести себя подчеркнуто скромно: нельзя жить публичной жизнью, участвовать в сельских собраниях, быть на виду.

— Их отец ушел с работы и должен был просто сидеть в доме, не показываться никому, — объясняет один из друзей Титиевых. — И вот он вынужден был так жить, а мать взяла на себя заботу [о семье]. Ей тяжело приходилось, она такая сильная женщина…

Отец Оюба был человеком очень мягким и, несмотря на советские порядки, набожным. Мать, напротив, строгой. Оюб был младшим из четырех братьев. Не знаю, имеет ли это отношение к делу. Мне кажется, младшие братья часто страдают от бедлама, учиняемого старшими, больше жалеют родителей и стараются быть правильными. Подозреваю, что трагедия отца наложила на Оюба сильный отпечаток — на его закрытость, скромность и неприязнь к насилию. И мне кажется, что над ним всю жизнь висело какое-то чувство вины.

Оюб Титиев (в центре в светлом пальто) с семьей, дата съемки неизвестна
Оюб Титиев (в центре в светлом пальто) с семьей, дата съемки неизвестна
Архив семьи Оюба Титиева
Глава 2

Физрук

Что было дальше, в его детстве и юности, я не знаю. Знаю, что в армии он служил на Украине и два года просидел в дисбате. Будучи «салагой», он, как частенько бывало с чеченцами, отказался выполнять приказы «дедов». Ему попытались устроить «темную», их было одиннадцать человек, и Оюб выхватил нож. Это совсем не вяжется с его миролюбивым характером. Однако Оюб воспитан в чрезвычайно строгих представлениях о чести и достоинстве, и думаю, что выбора у него вообще не было. Позже опыт дисбата ему неожиданно пригодится.

Оюб отучился в сельхозтехникуме, потом в институте в Новгороде, вернулся в Курчалой и стал работать физруком в школе. В середине 1980-х они с товарищем организовали там секцию бокса, одну из первых в республике. Все друзья говорят, что Оюб трогательно, фанатично влюблен в спорт.

— Он ставил один из клубов бокса в Чечне, из которого вышли какие-то чемпионы с тех пор, — рассказывает председатель «Мемориала» Александр Черкасов. — Он очень следил за этим делом, для него чрезвычайно важна судьба этого клуба и тех, кто из него вышел, его учеников. Это не какая-то случайная черта, а один из стержней жизни.

Я очень хорошо представляю себе Оюба в роли тренера — серьезный такой, немногословный. Представляю, как он любит своих ребят, хоть и не подает виду; терпеливо с ними возится. Секция эта сыграла в его судьбе огромную, противоречивую роль.

В перестройку Оюб ушел из школы. Торговал, кажется, мебелью и еще чем-то, держал магазинчик в Гудермесе. Женился. Судя по рассказам, тогда он был другим — веселым, открытым и дружелюбным парнем. Так продолжалось до войны. А когда российские войска вошли в Грозный, Оюб, как и очень многие, пошел в дудаевское ополчение. Пошел, несмотря на мнение старших братьев.

— Вначале-то призывы были такие: «Давайте, выходите! Жены, матери, отпускайте мужей! Если мужчина — продай корову, купи автомат!» Ну, некоторые поддались, честные, хорошие ребята, — говорит Якуб Титиев. — А я с самого начала, когда появился Дудаев по телевизору, братьям сказал: нет, я за этими усами не пойду, это не мужские усы. Если надо будет, оружие найдем, выйдем, нас четверо. А сейчас нет никакого смысла защищать, у нас родину отбирать никто не собирается…

Но Оюб все же пошел. Вслед за ним из села ушло много молодежи — в том числе его ученики. Однако в Грозном он пробыл недолго.

— Приехали его мама и сестра, — рассказывает один из друзей, — и просто на коленях, плача, уговорили его, что отца нет, нельзя так бросать семью и так далее. И мать сказала ему: если ты сейчас не послушаешься и не уйдешь со мной, ты мне не сын. А у Оюба было такое чувство вины перед матерью — что она жизни не видела, что ей всегда тяжело приходилось… Из-за этого ему пришлось уйти.

Оюб послушался и вернулся. А ученики его остались воевать — и погибли, 17 человек в один день. Оюб ходил по полю, собирал их по частям — руку, ногу, где-то ботинок…

Глава 3

Депрессия

После гибели учеников Оюб долго не выходил из дома, ни с кем не общался. Друзья думали, что он помешался:

— Все время только сидел, обтесывал «чурты» эти каменные, камни надмогильные, ставил им на могилы. Для него это был удар, что он вернулся, а они погибли.

Все говорят, что следующие несколько лет Оюб провел в депрессии. Характер у него поменялся, он стал таким, каким мы его узнали, — тихим и замкнутым. Он помогал односельчанам искать задержанных родственников, тела убитых, выкупать их у федералов.

— Обычно поисками пропавших женщины занимались. Потому что мужчины все равно стояли тогда за женщинами, опасно было. А Оюб не боялся, никогда за юбки не прятался, — говорит один из друзей.

Я думаю, именно тогда, в том состоянии Оюб и научился делать очень опасные вещи, выполнять задачу, игнорируя страх. Возможно, он пытался искупить свою вину или надеялся погибнуть.

— Он с успехом мог собрать эти останки, похоронить, как другие делали, и заняться хозяйственными делами, — говорит один из соседей Оюба. — У всех кого-то убили — но все равно люди продолжали жить, как-то смирились с этим. А Оюб от этого не отошел.

— Это не самая распространенная нынче модель поведения, — объясняет Александр Черкасов. — Такие люди становились в то время, например, главами сельских администраций, старостами, это люди, которых выдвигали от села на переговоры с военными, которые несут ответственность за всех — не только за свою семью, но и шире: за всех родственников, коллег, учеников. За всех, кто тебе доверяет. Ну, вот он такой…

— Он рисковал, действительно рисковал, — рассказывает сосед Оюба. — Помните, был такой боевик Радуев? Они зашли в Гудермес, стреляли. А федералы в ответ как начали бабахать. Мы с ним поехали в Гудермес, центр проехали, через мост, много трупов было. Я даже узнал одного человека — Наренко Николая, работал в ГАИ. А люди убегали из города: бомбят, стреляют. И Оюб давай на своей машине тех людей вывозить из Гудермеса. Под бомбежкой целый день он ездил. Крыло пробило, там вот такая дыра была. Потом трупы хоронил…

Тогда же, видимо, Оюб начал запоминать все, что он услышал о происходящем. Все коллеги говорят, что много раз поражались его феноменальной памяти на даты, цифры, события.

— Компьютер, наверное, столько не запомнит. Начиная с девяностого — каждый год, месяц, день, когда это было, что в этот день было. Если там, допустим, кого-то убили — буквально все помнил, я просто удивлялся его памяти, — рассказывает сосед.

— У мусульман это есть, как и у евреев, — говорит Черкасов. — Если ты не можешь ничего сделать, даже если сказать не можешь — хотя бы запомни. Тебе и это зачтется на Страшном суде.

Глава 4

Волонтер

В войну магазин Оюба в Гудермесе сгорел дотла. Его свояки стали его восстанавливать, но Оюб потерял к этому интерес. Он вернулся в школу — его старший брат Султан работал в ней директором. Школа была разрушена, братья своими руками отстроили ее заново, Оюб стал вести физкультуру и историю. Когда началась вторая чеченская война, Оюб опять вытаскивал односельчан из фильтрационных пунктов.

В 2000 году в Курчалой приехала Наташа Эстемирова из правозащитного центра «Мемориал». Она собирала данные об убитых и похищенных. Наташу отвели к Оюбу, он вызвался помочь. Так они познакомились — он стал передавать ей информацию.

Поначалу Оюб и мемориальцы отнеслись друг к другу с недоверием. У правозащитницы Светланы Ганнушкиной возникло ощущение, что они не сработаются: «Не слишком улыбчивый, говорит немножечко сквозь зубы. Как с таким человеком работать? Первая его реакция, выражение лица как бы говорило о том, что мы занимаемся ерундой. Но постепенно он увидел, что мы делаем серьезное дело».

— Знаешь, в правозащитной среде очень много хороших людей, — говорит сотрудница Human Rights Watch Татьяна Локшина. — Много креативных персонажей, интересных разговоров, прекрасных инициатив. И зачастую человек искренне хочет сделать что-то большое и хорошее, верит в это на 150% — но потом он в чем-то погрязает, и все. А Оюб никогда не пускался в философские рассуждения о том, что будет с родиной и с нами, но очень пытался помочь реальным людям. И всегда делал то, что обещал. Когда ты просил у него что-то узнать, проверить — если он сказал, что сделает, это была стопроцентная гарантия. И он мог сказать «нет» — знал свои ограничения, что тоже очень важно…

Все друзья говорили мне, что «Мемориал» стал для Оюба спасением, иначе бы он действительно мог помешаться. Сначала он просто передавал информацию как волонтер. Писал от руки и ездил за 50 километров и десятки блокпостов в Хасавюрт, чтобы переслать документы москвичам. Он подписывался не своим именем — просто «Монитор-1».

В 2000-х Чечня подчинялась Кадыровым еще не полностью. Москва поддерживала сразу несколько вооруженных кланов, которые боролись за власть или отстаивали свою независимость, — ямадаевцы, байсаровцы, какиевцы, хасамбековцы. Все они были очень кровавые ребята. Курчалой был вотчиной Хамзата Эдельгириева, начальника местного РОВД, который тоже прославился невероятной жестокостью и, как говорили, Рамзана не боялся. В горах у села Ялхой-Мохк у него была собственная секретная тюрьма, где пытали похищенных. Курчалоевский РОВД находился в ста метрах от дома Оюба.

— Этот РОВД был одним из самых страшных в Чечне мест, — говорит журналистка «Новой газеты» Елена Милашина. — Он рисковал тогда каждый божий день. Мы понимали, что вечером мы возвращаемся с работы домой, а он — в логово врага.

Глава 5

Село

Из разговоров с родственниками и соседями я узнал о такой стороне жизни Оюба, про которую даже не слышал раньше: в Курчалое и за его пределами он известен как уважаемый мирильщик.

Вообще нужно понимать, что общественных сфер в Чечне две. Есть внешняя, про которую говорят по телевизору, и есть сельская, тейповая вайнахская жизнь, где люди сватаются и крадут невест, женятся, разводятся, рождаются и умирают, где разгораются и решаются конфликты между семьями, теплится кровная месть, творятся мировые суды.

Главным фактором здесь являются родственные связи, но это вполне себе общественная жизнь — при этом совершенно непубличная в нашем смысле слова. Конфликт, даже если все вокруг о нем говорят, считается частным делом двух семей, писать в газете о нем никто не станет. Но каждый чеченец так или иначе живет в обеих сферах, и любое сложное событие интерпретируется в двух измерениях.

Эта слоистость была всегда, все полтораста лет со времени завоевания Чечни. Наличие этой вайнахской сферы, почти невидимой для советской власти, имело очень важные последствия: развитая подпольная экономика и шабашки в брежневское время, выживание суфийских братств, одномоментный крах государства в 1991 году, хорошая организация отрядов боевиков, слабость режима Масхадова и масса другого.

— Допустим, кто-то поссорился, — рассказывает один из родственников Оюба, — или человек в аварию попал, а другой водитель умер. Люди звали Оюба, если надо помирить. Если он поедет поговорить, те не могут ему отказать, потому что уважаемый человек приходит просить. Не только родственники звали — односельчане, с соседнего села, с республики. С Ингушетии даже люди к нам приходили, я помню.

— А с чем люди приходили?

— Не знаю, это же между ними там. Если я пришел к нему, что-то рассказал, он это другому никогда не скажет.

— Есть шариатские правила, коранические, — объясняет Якуб Титиев, — есть житейские правила, по адату, но все равно там справедливость должна быть. Люди ищут, где потише вопрос закрыть: «Давай, пойдем к Оюбу — или к Усману, к Магомеду?» — «Давай». Уже идет молва, что, значит, этот объективно, честно судит. Вначале заключается устный договор: «Мой вердикт будет окончательным, обе стороны согласятся. Если нет, то тогда я не начинаю…» Рассудил, ты прав-виноват — все, значит, точка. Не имеешь права возмущаться.

В «Мемориале» об этой стороне его жизни мало кто знал. Но становится примерно понятно, откуда у Оюба было столько источников.

Чеченское село Шатой, сентябрь 2018 года
Чеченское село Шатой, сентябрь 2018 года
Дмитрий Марков для «Медузы»
Продавщица кур и уток на Северном рынке в Грозном
Продавщица кур и уток на Северном рынке в Грозном
Дмитрий Марков для «Медузы»
Цветочный парк в центре Грозного
Цветочный парк в центре Грозного
Дмитрий Марков для «Медузы»
Коровы на шоссе и новые дома в центре чеченского города Аргун
Коровы на шоссе и новые дома в центре чеченского города Аргун
Дмитрий Марков для «Медузы»
Глава 6

Темная сторона

— Когда я приезжала в Чечню, мы садились куда-то, и он мне начинал рассказывать все, что происходит, с мельчайшими подробностями, — рассказывает правозащитница Екатерина Сокирянская. — Человека похитили, держали где-то в нелегальной тюрьме, пытали, в итоге убили. Сотни таких дел он отработал, сотни человеческих судеб. Тела либо захоронены непонятно где, либо выброшены, а потом кем-то захоронены где-нибудь на сельском кладбище. Он долго расследовал, очень скрупулезно. Тихо-тихо сплетал, будто узор, соединял разные концы, перепроверял, уточнял — пока не получалась картина.

— Оюб понимал, что нужно фиксировать, документировать, потому что люди уходят — и родственники, и местные жители, которые эти тела обмывали, хоронили. Они еще помнили, как труп выглядел, во что был одет, но было понятно, что скоро эта информация потеряется навсегда, — продолжает Сокирянская. — Нужно было выезжать к людям, это чаще всего жены, матери, брать у них показания. Это очень тяжело психологически — снова заставлять людей вспоминать эти истории. И удивительно, как люди забывали: иногда даже матери не могли вспомнить цвет глаз детей, в какой день это произошло, в какой месяц. Что-то они помнили очень четко, а какие-то детали совершенно уходили, мы понимали, какое количество информации теряется.

Постепенно Оюб создавал для «Мемориала» уникальную базу данных, по которой можно не только искать пропавших, но и выявлять преступников, в том числе военных. Ему надо было перепроверять старые дела людей, данные прокуратуры, адвокатские запросы, систематизировать, собрать в одно место всю информацию про каждого пропавшего — или объединить некоторые дела, потому что часто люди пропадали группами, например вокруг одной военной базы. По данным «Мемориала», за 2000-е годы в Чечне силовиками было похищено и убито от трех до пяти тысяч человек.

— Он берег меня от этого, зашифровывал все эти файлы — про искалеченных, повешенных, тех, кого пытали, — рассказывает одна из сотрудниц «Мемориала». — Все эти страшные тексты, фотографии скрывал от меня: «Это не для твоей психики, не для женской». Даже когда что-то нужно было мне показать, он говорил: «Это не смотри, только вот это…» Он жил всем этим, что случилось, вся история этих двух войн, в нем столько было информации! И он на этом был зациклен — иногда люди от него шарахались. Он некоторым казался нудным, даже мой муж говорил: «Он меня грузит, все время об одном рассказывает…»

Думать надо было не только о мертвых. После войны в тюрьмах оказались десятки тысяч кавказцев, осужденных за участие в незаконных вооруженных формированиях. Часть из них правда воевала; тысячи людей стали жертвами фабрикаций. На зонах всех их считали террористами и обращались ужасно. 

— Однажды в три часа ночи, — вспоминает Светлана Ганнушкина, — мне позвонил кто-то: «Я не знаю, кто вы, но ваш телефон написан у нас на стене». Я спросила: «Вы откуда?» — «Я сижу в тюрьме. У нас сейчас человека забрали, избивают, помогите как-нибудь…» Я узнала, на какой зоне, позвонила дежурному. Он: «А кто вам сказал?» Говорю: «Человек сказал, что работает в вашей колонии. У вас же есть приличные люди?» И скоро получаю эсэмэску: «Вы нам очень помогли, парня вернули не очень избитого». И вскоре Оюб мне сказал, что они ему тоже звонили. Мы поняли, что нужно что-то делать, отправлять туда адвокатов и так далее.

Оюб с коллегами придумал проект по защите чеченцев и ингушей в пенитенциарной системе. Принимали жалобы родственников, писали запросы в прокуратуру и ФСИН, отправляли на зоны адвокатов. Добиться справедливости было нельзя, но человека могли перестать пытать, а больному — наконец оказать медицинскую помощь.

— Он же сидел в дисбате и понимал всю эту кухню тюремную, — говорит один из коллег. — Даже если человек мог что-то недоговаривать, изложить проблему в одном предложении, Оюб описывал ее изнутри, объяснял весь контекст. Например, понимал, что здесь надо реагировать немедленно. Даже адвокат, который посещает тюрьмы, — он приходит и уходит, а у Оюба был взгляд заключенного.

Глава 7

Бирюк

— Когда мы с ним начали работать, — рассказывает сотрудница одной из правозащитных организаций, — москвичи говорили, что он какой-то бирюк. Дочь у меня секретарем была, она боялась даже с ним за стол сесть вместе пообедать, настолько он серьезный. Я ее успокаивала: он просто с виду такой, на самом деле он душевный человек. А он мне сам говорил, что его, наверное, не любят, потому что он необаятельный, все его как-то сторонятся.

— Когда смотришь, кажется, что он такой строгий горец, — говорит сотрудница «Мемориала». — Но потом ты начинал понимать, что он как раз очень эмоционален и как-то пытается это затушевать. И в нем совсем не было ничего пафосного, мачистского. Например, когда какие-то праздники, что-нибудь девчонкам подарить. Сделать приятное человеку — для него это было важно, но неловко. Он нам что-то принесет, с такой очень скромной детской улыбкой: «Вот, угощайтесь…» Ты видел очень трогательную неуклюжесть в его жестах.

— Только потом узнала, что у него четверо детей, — рассказывает еще одна коллега Оюба. — И то — когда нужно было справку какую-то оформить. К младшей, я знаю, он привязан очень. Как-то рассказывал, что, когда он уже спал, она приходила, яблоко к нему под подушку клала.

От курчалоевских соседей и родственников Оюба я услышал ворох историй, где суровость странным образом сочеталась с чем-то детским.

— Мы работали у них во дворе, бетон делали, — рассказывает племянник. — Оюб внизу был, я ведра к нему таскал, отдавал. Он там что-то делал, нагнулся, и Юсуф говорит ему: «Если ты сейчас не возьмешь ведро, я на тебя вылью…» И в тот момент Оюб посмотрел вверх, а ручка оторвалась — и целое ведро на него полностью, на лицо. А Оюб ничего не сказал. Бетон с глаз стер, улыбнулся только. Якуб на его месте нас расстрелял бы.

Племянники Оюба — ребята очень симпатичные, лет тридцати, строители. На Оюба оба чем-то похожи, но по-разному: один по-чеченски сдержанный и суровый, другой, наоборот, открытый, мягкий и непосредственный.

— Оюб никогда меня не ругал, что я только ни делал. Не ругал он никогда никого…

Племянник прячет лицо в сгиб локтя, плачет. Второй, видя это, начинает быстрее рассказывать:

— Один раз я в аварию попал. Новая машина у меня была, меня подрезали, и [другой водитель] очень несправедливо со мной поступил: отрицал все. Я домой пришел, злой такой. Оюб приходит: «Юсуф, у тебя руки грязные? Пойдем, вымой». Открыл мне кран во дворе, я помыл. «Видишь? Это все мирское, как грязь, приходит и уходит. Может, ты его сейчас простишь — Всевышний тебя на том свете простит. Он тоже человек, может, ошибся, всякое бывает. Не надо злиться». Он спокойный был — как пророк Оюб.

Я вообще-то верю, что имена на нас влияют. Не всегда напрямую, конечно. Но печать имени на этой судьбе сложно не заметить. Пророк Оюб (он же библейский Иов) — это идея терпения.

Смотровая площадка бизнес-центра в Грозном
Смотровая площадка бизнес-центра в Грозном
Дмитрий Марков для «Медузы»
Мужчины на улице в Грозном
Мужчины на улице в Грозном
Дмитрий Марков для «Медузы»
Женщины красят подземный переход на проспекте Кадырова в Грозном
Женщины красят подземный переход на проспекте Кадырова в Грозном
Дмитрий Марков для «Медузы»
Посетитель Северного рынка в Грозном
Посетитель Северного рынка в Грозном
Дмитрий Марков для «Медузы»

— У него «Волга» была, он ее разобрал — запчасти, бампер, двери, — рассказывает один из соседей. — Все, что можно, на крышу поставил, чтобы потом собрать. Однажды сидит дома, слышит, кто-то по крыше ходит. Через окно смотрит — а там вор. Оюб его знает, у того тоже была «Волга». Тот все, что надо было, взял и аккуратно ушел. «А ты что, ничего не сказал?» — «Нет, а что я ему скажу?..»

— Они сидели всей семьей, телевизор смотрели. Раз — Оюб вспомнил, что у соседей телевизора нету, бедно они жили. Взял, выключил, им отнес.

— Жена его рассказывала — за месяц до ареста, наверное. Пришел, говорит: посмотри, продукты есть у нас, лук, картошка? На запас оставляйте, в этот месяц зарплаты не будет. «А ты же получил…» Да я тому-то отдал, бедным помог. В горных районах он вообще помогал всем. Швейную машинку отдал! И жена слушалась…

— Как-то в войну услышала я, что на базаре масло и сахар продаются дешево, — рассказывает сестра Оюба. — И он говорит: «Нельзя, это ворованное, это харам. Если бы не ворованное, дешево не продавали бы. Что вам надо, покупайте в магазине. Если мало денег — покупайте мало».

— Сейчас все же муллы у нас стали, а ведут себя как хотят. А Оюб не пропускал ни одной молитвы ни при каких обстоятельствах, он крепкий такой мусульманин. Но никогда он это не демонстрировал, никому не навязывал, не учил этому.

— Оюб, когда куда-то едет, по дороге, если есть похороны, обязательно зайдет. «Потому что ты тоже должен умереть», — всегда он говорил так.

— Это к русским он толерантно относится, а мне при нем даже покурить сложно, — говорит сотрудник «Мемориала», — я уже не говорю про выпивку. На семинарах в отеле ходишь по балкону, покурить хочешь — и не знаешь, в каком он номере, увидит, не увидит? Вниз спускаешься на нервах: а вдруг выйдет сейчас? Он бы не сказал бы ничего, но показал бы всем своим видом. Мы были на семинаре, а у меня день рождения. Одна коллега говорит: «Ой, по такому случаю надо вино! Ну давай, что ты? Вчера же ты пил…» И я вижу в глазах Оюба: «Алкоголик!»

— У меня женился сын, — рассказывает один из друзей. — А дома не все было готово, пришлось провести свадьбу в Доме торжеств. От дома Оюба это 50 метров. Но он меня предупредил: «Если у тебя дома будет свадьба, я приду. А если в банкетном зале — не приду, это не по-чеченски, ты знаешь». Но я не обиделся: на смертельно опасное дело он бы со мной без вопросов поехал. А на свадьбу не пришел — потому что по обычаям надо справлять в доме жениха.

— Это то, что мы называем гылк — правила поведения, кодекс чести, — говорит сотрудница «Мемориала». — Оюб этому следовал на сто процентов. Как нужно себя вести в обществе, особенно где женщины. Даже поза, как ты сидишь, как говоришь, позволяешь ли ты себе какой-то тон. Оюб всегда очень скромно, заботливо, щедро себя вел. Все, что нужно покупать в офис или к чаю, покупал сам, не давал нам тратиться — хотя он не был обязан это делать. Недалеко от нас была кафешка, когда времени бывало мало, мы забегали. Оюб следом туда заходил и сразу расплачивался за нас. Мы старались зайти туда после него, было неудобно, что все время он за нас платит.

— Он сварщик, хоть и самоучка, — говорит сосед Оюба. — Всем все варил. В селе если что-то случится — авария или какая-то беда, — наденет старую одежду, идет. Ему просто звонок сделай или постучи в ворота, даже в три часа, без разницы, встает: «Чем помочь?» Когда я строился, он больше, чем я, работал.

— У него нет «свое — мое». Когда мы в Гудермесе работали, у него была машина «жигули», такая красная. И вот мы все ездили на этой машине, никогда он никому не отказывал. Один приехал, поставил машину — я сел и поехал. Я приехал — другой поехал. И гаишник один в Гудермесе говорит: «Слушай, скажи честно только, кто хозяин этой машины?»

— Я ему один раз пиджак отдал итальянский — он мне большой был. Он потрогал: «Качественный, сколько отдал за него?» — «45 тысяч». — «Ты что, дурак, что ли?! Зачем такие деньги? Ты же бедному мог дать».

— Оюб бедным деньги, садака по-нашему, всегда давал. Сам ходил к ним. Он знал, где они, искал их. Спрашивал меня: «Знаешь, есть такие у вас рядом?» Кто нуждается в селе или в соседнем селе, без разницы, — он или продукты, или деньги привезет, или если детям надо что-то в школу, покупал. Один раз, помню, принес ребятам мячи и форму футбольную.

Спортом Оюб серьезно занимался всю жизнь. Соседи рассказали, что лет пятнадцать назад ночью к нему в ворота постучали и сообщили, что у Якуба обрушился дом, газ взорвался. Оюб побежал на помощь, на другой край села — и не смог добежать, запыхался. С того дня он стал тренироваться ежедневно.

— Вечером Оюба искать не надо, он всегда в спортзале, — рассказывает один из соседей. — Каждый день, пусть он с утра до вечера пахал. Штангой занимался, несмотря на возраст. Боксером он мощным всегда был. Дня не было, чтобы он восемь километров не пробежал. И каждое воскресенье — в Гудермес, двадцать километров. Один раз с другом они поспорили, Оюб надел бронежилет, восемнадцать килограммов, они побежали вдвоем. Друг даже три-четыре километра не смог, а Оюб пробежал туда и обратно, не останавливался…

Спорт для Оюба был частью этики: чтобы помогать людям, он должен быть сильным.

— Он письмо нам писал, — рассказывает племянник, — вот здесь у меня в телефоне есть: «Помогайте, — говорит, — всем, и родственникам, и не родственникам. Мужчина должен всем помогать, у кого трудности. Такая возможность не всегда бывает. Пока вы здоровые, молодые, помогайте людям. Где вы находитесь — там и помогайте». Сейчас перевести на русском не могу я все, но очень хорошее письмо. «И обязательно, — говорит, — ходите в спортзал, тренируйтесь».

Глава 8

Горы

Когда мы ездили с Оюбом по Чечне, один знающий старик рассказывал мне про «къонахаллу», путь къонаха. «Къонах» — воин, защитник — центральное понятие традиционной чеченской этики. Во-первых, он должен строго соблюдать все нормы поведения, жить как должно. Это постоянная тренировка выдержки и сдержанности.

Во-вторых, къонах отвечает за более слабых. Прежде всего он должен заботиться о семье — но может сделать ее членами кого-то еще: например, дать себе обет защищать всех соседей или детей, женщин, одиноких стариков и так далее. Некоторые легендарные къонахи брали ответственность за все село или тейп. Это значило, что каждый мог прийти к нему за помощью — и къонах должен был пойти ради него на то же, на что пошел бы ради родного брата. Важнейшим качеством къонаха, объяснял старик, является скромность. Ты берешь на себя ответственность, но никому это не показываешь.

Чтобы остановить насилие, къонах мог взять чужую кровь на себя, стать объектом мести. А самые сильные къонахи брали на себя ответственность за всех вокруг — и отказывались от насилия. Великий къонах безоружен, но своим поведением пробуждает в преступниках движение совести. Я никогда не говорил об этом с Оюбом, но думаю, что именно в этих координатах он и живет.

— Знаете, — сказал мне один его близкий друг, — все наши абреки из бабушкиных сказок для него не были какими-то мифическими персонажами. Для Оюба это просто образцы для подражания.

В 2002 году Оюб стал постоянным сотрудником гудермесского «Мемориала». В дополнение к мониторингу убийств и похищений они с коллегами затеяли огромную социальную работу — организовали курсы ликвидации неграмотности, вместе с комитетом «Гражданское содействие» помогали больным в разоренных войной горных селах.

Система здравоохранения была полностью разрушена — ни поликлиник, ни врачей. И огромное количество больных и изувеченных людей. Сначала надо было этих людей найти, люди в горах забыли, что такое помощь врача. Моя сестра Алена с Оюбом и коллегами из «Гражданского содействия» ездили по горам, расспрашивали жителей, находили больных, покупали медикаменты, вывозили людей на лечение в Грозный и Москву.

— Ездить было опасно, — рассказывала сестра. — В горах продолжали стрелять. Помню, в Веденском районе мы пришли в дом местной фельдшерши. Она так нас испугалась — я даже хотела уйти, боялась, с ней что-то случится. Она трясущимися руками все перебирала какие-то тетрадки, амбулаторные карты и говорила: «Да не надо, не надо, лучше мы здесь умрем, вместе…» Но это была хорошая работа, многих удалось спасти. Всего мы примерно восьми тысячам человек помогли.

Почти все школы в горах были разрушены или повреждены — в войну обе стороны любили устраивать там свои штабы. Сельские учителя пытались своими силами что-то починить, вели занятия в холодных классах, грелись буржуйками. На печках или электроплитках варили детям кашу на воде или молоке от учительских коров. Оюб с Аленой мотались по горам, разбирались, что необходимо сделать, разговаривали с директорами, чиновниками, местными жителями, рабочими. Оюб составлял сметы, общался со строителями. Дело было ему близкое, он сам через все это прошел. Где-то надо было отремонтировать крышу, где-то спортзал, провести проводку. Где-то строили мост через овраг и дорогу к школе.

Оюб Титиев развозит оборудование по сельским школам, 2008 или 2009 год
Оюб Титиев развозит оборудование по сельским школам, 2008 или 2009 год
Архив семьи Оюба Титиева
Титиев зовет детей на урок в отремонтированной школе в Ножай-Юртовском районе, 2007 год
Титиев зовет детей на урок в отремонтированной школе в Ножай-Юртовском районе, 2007 год
Архив семьи Оюба Титиева

Каждая поездка в горы была опасной, в любой момент могло случиться что угодно: люди регулярно исчезали или их находили убитыми где-нибудь на дороге. В апреле 2006-го водитель медпрограммы Булат Чилаев выехал из дома в Серноводском. На посту его машину остановили военные из чеченского батальона «Запад». Булата запихнули в их машину, его попутчика — в багажник, больше обоих никто не видел. Скорее всего, их убили или запытали до смерти.

Многие горные села были покинуты совсем. Федералам это было удобно — боевики лишались еды и убежищ. Военные взрывали оставленные дома, чтобы люди не вернулись. Жители одного из маленьких аулов попросили помочь им возобновить хозяйство. «Содействие» купило деревне трактор, чтобы чинить дороги, скот для нескольких семей. Жизнь Оюба тогда была наполнена всеми этими коровами, «газелями», тракторами. Кажется, несмотря на все ужасы, это было для него счастливое время.

В том старинном чеченском мире, откуда он пришел, можно было искупить вину и вернуть мир в равновесие. Если ты кого-то убил, то платишь кровью или помощью и смирением, как его отец. Оюб чувствовал себя виноватым в смерти учеников и считал, что должен спасать десятки других людей, пострадавших от войны. Он п