Перейти к материалам
истории

Диссидент, который стал идеологом Путина Полная история Глеба Павловского — человека, придумавшего современную российскую власть

Источник: Meduza
Иван Клейменов для «Медузы»

В 1970-х Глеб Павловский был молодым одесским марксистом и давал в КГБ показания на местного антисоветчика. В 1980-х издавал диссидентский журнал и сидел за это в Бутырке. В 1990-х стал одним из первых в России политтехнологов и помогал с предвыборными кампаниями Борису Ельцину, Сергею Кириенко и Александру Лебедю. В 2000-х превратился в главного политтехнолога при власти — и разрабатывал идеологию «суверенной демократии» и «путинского большинства». В 2010-х Кремлю Павловский оказался не нужен — и стал активным критиком режима. Жизнь Павловского — краткий учебник современной политической истории России и путеводитель по ее многочисленным парадоксам. Спецкор «Медузы» Таисия Бекбулатова поговорила с самим Павловским, его коллегами и недругами — и рассказала его биографию целиком.

Глава 1

Поклонник Че Гевары и его друзья

«Свидетель Павловский Глеб Олегович. 1951 года рождения. Исключен из ВЛКСМ за неуплату взносов. Окончил истфак Одесского государственного университета. Не работает с февраля 1976 года».

Так в марте 1976 года представляли одного из свидетелей в Одесском областном суде. Слушалось дело 27-летнего Вячеслава Игрунова: будущего создателя партии «Яблоко» и депутата Госдумы обвиняли в распространении сведений, порочащих советский строй. Игрунов держал библиотеку запрещенной литературы и самиздата, которой пользовались люди по всей стране. В поле зрения КГБ он попал давно, но собрать доказательства у чекистов долго не получалось. До сей поры.

Как сообщила на заседании судья, в августе 1974-го свидетель Павловский написал «собственноручное заявление в органы». Он рассказал, что Игрунов — человек с «чрезмерно критическим складом ума» — приносил ему книги Солженицына, Цветаевой и номера журнала «Хроника текущих событий».

В 1974 году Павловский выпросил у Игрунова «Архипелаг ГУЛАГ»: это был особый экземпляр размером больше обычного, и он хотел дать его почитать своему преподавателю, историку Вадиму Алексееву-Попову, у которого было слабое зрение. На Алексеева-Попова кто-то донес; во время обыска на даче нашли книгу; на допросе историк назвал имя Павловского. Он, в свою очередь, дал показания на владельца книги. Игрунов понял, кто его сдал, еще на допросе, — когда чекисты выложили на стол редкий экземпляр «Архипелага».

За несколько лет до того, в сентябре 1971-го, студент одесского истфака Павловский вместе с тремя друзьями-марксистами пришел в мастерскую Игрунова на фабрике народно-художественных промыслов, где тот зарабатывал деньги на издание подпольной литературы. Распространение самиздата в те годы фактически делало Игрунова центром социальной сети инакомыслящих, и он считал своим долгом перезнакомить их между собой: по его словам, в этой среде мирно уживались и либералы с социалистами, и сионисты с националистами.

Вячеслав Игрунов (крайний слева) с друзьями — писателем Анатолием Гланцем и Аликом Феллером. Одесса, 1967 или 1968 год
Из архива Вячеслава Игрунова
Глеб Павловский в начале 1970-х в Одессе
Из архива Вячеслава Игрунова

В углу мастерской, среди опилок и деревянных заготовок, Игрунов проговорил с новыми знакомыми несколько часов. Речь шла о российской истории и перспективах государства. Павловский показался Игрунову неформальным лидером группы — гости «держались вокруг него». Несколько часов студенты слушали авторитетного антисоветчика, а потом заговорили сами — и ничего приятного в их словах не оказалось. Павловский и его друзья — Константин Ильницкий, Вячеслав Килеса и Игорь Иванников — были поклонниками Че Гевары и пришли знакомиться с профессиональным революционером, а обнаружили перед собой либерала, называвшего их «господами». Они жестко раскритиковали Игрунова, обвинив его в буржуазности, но знакомства прерывать не стали: больше нужные книги достать было не у кого.

Павловский с друзьями работал на истфаке над студенческой газетой «XX век и мир», куда писал острые критические статьи. Как позже рассказывал Килеса, в итоге деканат передал один из выпусков в КГБ и устроил редакции выволочку: «Особую ярость вызвал нарисованный в центре газеты гриб атомного взрыва, расцененный парторгом как левацкий призыв к третьей мировой войне». Иванников вспоминал, что 19-летний Павловский уже тогда был настолько самоуверен, что набросал «в записной книжке эскиз своей мемориальной доски, которая должна непременно появиться, когда ему стукнет 60–70 лет».

К 1971-му четверо товарищей съехались вместе в организованной ими коммуне СИД («Субъект исторической деятельности»). Она представляла собой флигель на улице Амундсена в Одессе: несколько комнат, газовая плита с баллоном, кухонный столик со съестными припасами; на подоконнике — ведро с питьевой водой. Личную собственность на вещи, книги, идеи и будущее молодые люди отменили, договорившись вместе осуществлять «работу по изменению мира». «Научные изыскания убедили нас в том, что марксизма-ленинизма как такового не существует, — рассказывал Килеса в своей книге „СИД“. — Это открытие лишило нас почвы и уверенности; мы казались себе робинзонами, попавшими на необитаемый остров, где, чтобы выжить, приходилось самим создавать свое будущее». Павловский считал, что «достаточно трех человек, которые идеально понимают друг друга, для того чтобы произвести любой переворот в государстве».

Игрунов был оскорблен своей неудачей на встрече с молодежью — и стал часто ходить в гости к четверке, устраивая с ними многочасовые дебаты. Молодые люди тем временем были озабочены бытовыми проблемами. Иванников не хотел убираться и готовить. Ильницкий, сын заместителя прокурора, чувствовал себя неловко в грязных комнатушках. Павловский начал проявлять склонности к вождизму. Постепенное превращение мечтателей в «обычных квартирантов» закончилось тем, что все разошлись по домам — и СИД развалился.

Будущие создатели коммуны СИД. Глеб Павловский — крайний справа. Одесса, 1969 год
Из архива Вячеслава Игрунова
Ольга Гапеева, Глеб Павловский и их сын Сергей. Одесса, 1974 год
Из архива Вячеслава Игрунова

Вскоре Павловский женился на Ольге Гапеевой, поэтессе, студентке истфака и общей подруге всех участников СИД. Родители молодоженов сначала выгнали их из дома, не одобрив брак, но потом мать Ольги, работавшая в Одессе прокурором, смягчилась и сняла для них дом на Ромашковой улице. Жили небогато. К дому прилагалась хозяйская овчарка Альма, бидончик помоев для которой обходился в 50 копеек в день.

В поле зрения КГБ Павловский попал, вернувшись из глухого украинского села Бирносова, где ему пришлось поработать учителем — без этого на истфаке неудобному студенту отказались выдать диплом (Павловский протестовал, сидя на полу в деканате, — это не помогло). О злополучном «Архипелаге» его расспрашивали два одесских чекиста: один представился «Александром Сергеевичем», другой — «Николаем Васильевичем» (Гоголь с детства был одним из любимых писателей Павловского). Позже, объясняя, почему он стал давать показания на Игрунова, он объяснял, что «в таких случаях из человека лезет тайный неадекват» — и в его случае это выразилось в недоверии к либералу: как ему казалось, тот и сам «мог запросто сдать». Самому Павловскому вынесли только официальное предостережение — «профилактировали».

На следующее утро после того, как Игрунова увезли на допрос в КГБ, его жена столкнулась с Павловским у молочной кухни, расположенной рядом с их домами: у Игрунова был полуторагодовалый ребенок, у Павловского только-только родился сын. Когда жена Игрунова рассказала, что мужа забрали, Павловского это почему-то шокировало — он словно не ожидал, что этим кончится. Он пришел каяться к Игрунову, которого временно отпустили домой. Они отправились гулять, разговаривали несколько часов — и решили, что Павловский прекратит давать показания, а на суде откажется от того, что уже сказал чекистам.

Так он и сделал: на заседании в марте 1976 года судья зачитала его показания, но он от них отказался — и из дела их пришлось исключить. Игрунов в итоге провел несколько месяцев в психбольнице на Слободке, где его даже навещали друзья. По тем временам это был «курорт».

Теперь, вспоминая тот процесс, 69-летний Игрунов защищает Павловского. Он и сам как-то признавался, что в 1968 году сдал чекистам товарища, приняв его за провокатора. «Не все люди оказываются морально готовыми к столкновению, — спокойно рассказывает Игрунов. — Я понимал, что меня посадят, и я был готов сесть. Павловский вел себя на суде достаточно твердо. Но для многих это осталось фактом: вот он сдал товарища. А я говорю, что это неправильная претензия».

Самому Павловскому после процесса грозила уголовка за отказ от дачи показаний. Работать в школе он больше не мог. Одновременно совсем разладилась семейная жизнь.

Сложности появились еще во время процесса Игрунова. В доме лежала принесенная им запрещенная литература — а мать Ольги, прокурор, называла Павловского «контрой» и обещала посадить. Обострились и бытовые проблемы. В декабре 1975 года Одессу парализовало: из-за обледенения проводов отключилось электричество, встали котельные, в магазинах заканчивались продукты. На пятые сутки, когда температура в доме опустилась до девяти градусов, Павловский в задумчивости съел у окна семейный неприкосновенный запас — банку шпротов и банку сгущенки. Как Гапеева вспоминала позже, она сорвалась: «Лучше бы у тебя был запой, было бы понятнее и уважительнее!»

После суда над Игруновым в 1976 году Павловский, несмотря на уговоры родственников, решил окончательно уйти в диссидентское движение. Этого брак уже не выдержал. Развели их с женой за три дня — благодаря теще-прокурору.

По воспоминаниям Гапеевой, в сентябре 1976 года она вышла из одесского психоневрологического диспансера «после неудачной попытки самоубийства и принудительного лечения». Ее встречал бывший «сидовец» Константин Ильницкий, приехавший по телеграмме Павловского. Вскоре Гапеева и Ильницкий поженились.

Сам Павловский к тому времени уже жил в Москве. «Одесса — слишком маленький город для травмированных чувств, — вспоминал он позже. — На каждом углу ты вспоминаешь: здесь ты целовался, здесь ты ждал. Невозможно ходить».

Глава 2

Диссидент с булыжником

В Москву Павловский часто ездил с 1972 года — сначала ночевал на Ярославском вокзале, потом, подружившись с известным историком Михаилом Гефтером, останавливался у него. (Встречу с Гефтером он позже назовет самой важной в своей жизни — и даже посвятит ему одноименный интернет-журнал.) Работать в столице он, впрочем, не мог: у молодого диссидента не было ни трудовой книжки, ни прописки. Помог бывший секретарь ЦК ВЛКСМ и известный публицист Лен Карпинский — пару месяцев в начале 1975 года Павловский числился сотрудником Высшей комсомольской школы. «В Одессе меня с собаками искали — а я себе жил у Гефтера, работая в ВКШ. Система была очень неоднородной, дырявой», — объяснял он позже.

Спустя два года, после окончательного переезда, Павловскому пришлось заняться более приземленным трудом. Еще в Одессе, решив найти работу, на которой никого не будут волновать его взгляды, он выучился столярному делу. Вспоминая упреки родни, что он и гвоздя не может вбить, Павловский для начала купил килограмм гвоздей и научился вгонять их с одного удара в пенек у дома Игрунова. Позже он называл себя «плотником с Мандельштамом в кармане телогрейки».

Первую работу после переезда он нашел под Владимиром — строил коровник в деревне Новоселово. Приезжая по выходным в Москву, он останавливался в сквоте Игоря Авдеева (его писатель Венедикт Ерофеев, с которым Павловский иногда пересекался в сквоте, позже вывел как Черноусого в «Москве — Петушках»). В Москве разряд столяра-краснодеревщика давал свои преимущества: какое-то время у Павловского была мастерская в ИНИОНе, где хранилась литература с жестким режимом допуска — после окончания рабочего дня весь институт отходил «царю по всем дверям и замкам». В Институте системных исследований, где в 1980-е трудились Егор Гайдар и Петр Авен, Павловский чинил двери. Самиздатом занимался в столярной мастерской в Староконюшенном переулке — теперь там посольство Камбоджи.

В 1977 году Игрунов вышел из психиатрической больницы с новой идеей: создать журнал, направленный на поиск компромисса с государством и выработку альтернативного пути развития страны. Он обсудил этот план с Павловским (из Москвы делать такой проект было проще) и познакомил его с возможными авторами. Как утверждает Игрунов, через три месяца он обнаружил, что заказанные им материалы вышли в другом новом самиздатском журнале — «Поиски», в редакцию которого вошел и Павловский; самого Игрунова ни о чем не предупредили. «Павловский со мной прошел столько лет, нас уже вроде столько связывало, — вспоминает про это Игрунов. — Он так и не понял, что это было нехорошо, очень удивлялся».

Поначалу в списке редакторов Павловский фигурировал под псевдонимом П. Прыжов. В частности, этим именем был подписан текст «Третья сила», который произвел большое впечатление на правозащитницу Людмилу Алексееву. «Очень настоящая статья, посвященная такому, простите меня, дерьму, как брежневская конституция, — вспоминала она. — Некий срез советского общества во всей его лжи и несвободе». Настоящим именем Павловский стал подписываться с шестого номера «Поисков»: после ареста своего коллеги по журналу Валерия Абрамкина он считал себя не вправе пользоваться псевдонимом.

За журнал в КГБ решили взяться в 1979 году, перед Олимпийскими играми. Слежку Павловский замечал, даже когда работал на лесоповале. В январе 1980-го его привезли на допрос на Лубянку и посоветовали уехать из страны; Павловский согласился, но не уехал. Через месяц его вызвали снова: на этот раз договорились, что он останется, но откажется от всех видов политической деятельности. Павловский снова согласился — и сразу нарушил обещание, продолжив издавать журнал.

Валерий Абрамкин слушает приговор в Московском городском суде, 4 октября 1980 года. Видимо, именно в это окно Павловский бросал кирпич
Из архива Дмитрия Сорокина
Здание Мосгорсуда в день, когда состоялся суд над Абрамкиным. На заднем плане — крыша гаража, на которой сидели Павловский и фотограф
Из архива Дмитрия Сорокина

В октябре 1980-го Абрамкина осудили на три года. Во время последнего заседания в окно Мосгорсуда влетел камень, разбив стекло и едва не задев подсудимого. Кинул его Павловский. Вместе с фотографом он забрался на крышу соседнего дома, чтобы сделать снимок для следующего номера «Поисков»; увидев оттуда, что в одном из помещений судьи спокойно курят, а на столе уже лежит готовый приговор, он неожиданно для себя в ярости схватил кирпич и запустил им в окно. Убегая от милиции, Павловский сорвался с крыши, упал и потерял сознание — но его не нашли. Той же ночью друзья привезли его с переломанной ногой и чужим паспортом в институт Склифосовского. Операцию сделали неудачно — Павловский говорил, что видит халтуру «взглядом плотника». После этого он стал хромать.

Лежа в больнице, Павловский окончательно разочаровался в борьбе со властью и решил, что компромисс действительно пора искать. Ситуация, в которую он попал, казалась ему пошлой: «Живописная безбытность диссидентства обернулась безвкусицей — погони, прятки, женщины, весь этот Дюма, за которого люди расплачиваются друг другом, во всем виня „власть“. Новых идей никаких; уезжать из страны стыдно; дальше идти некуда. Звериное чувство тупика — закупоренность в собственной биографии. Я решил бежать из биографии».

В апреле 1982 года его арестовали — по делу «Поисков». В отличие от Абрамкина, Павловский начал давать показания, оправдывая это своими новыми взглядами. «Когда мне сказал адвокат, что [диссиденты Виктор и Соня] Сорокины уехали на Запад, я и их добавил в показания, — рассказывал он позже. — Ни на кого из действующих лиц я компрометирующих показаний не дал, это для меня был важный момент того, что я считал тогда основой „новой позиции“. Но, конечно, позиции в этом не было, а была сделка».

Дожидаясь суда, Павловский провел в Бутырке около года, прочитав за это время всю русскую классику. «[Сидел] в тех же камерах, кстати, где недавно они убивали Магнитского. Из его записей видно, как сильно Бутырка деградировала за 20 демократических лет, — отмечал он позже. — Гигиеничные тюремные унитазы времен позднего тоталитаризма теперь заменила засранная национальная дыра в полу». Академики-эксперты нашли в эссе Павловского из «Поисков» антисоветскую клевету; чтобы получить более мягкий приговор, он согласился на ряд условий — признать себя виновным, осудить сам проект журнала и лично сооснователя «Поисков» Петра Абовина-Егидеса, который к тому времени жил во Франции. На суде Павловский заявил, что его деятельность была криминальной и противоправной. Среди его друзей, стоявших в день вынесения приговора у здания Люблинского райсуда, царила растерянность: его слова многих поразили.

Суд выбрал относительно мягкое наказание: вместо лагерей — пять лет ссылки; с учетом времени, проведенного в Бутырке, — три. Павловский просил, чтобы его отправили в Одессу, но уехал в Троицко-Печорск в Республику Коми. На этап его повезли 10 ноября 1982 года, в день смерти Брежнева. «Когда камеры вели на прогулку, каждую встречал замначальника тюрьмы и говорил шепотом: „Товарищи, тише — Леонид Ильич умер“, — рассказывал Павловский. — Естественно, вся Бутырка — а она, можно сказать, посреди Москвы — орала: „Ура!“»

Удостоверение ссыльного, выданное Павловскому
Из архива Глеба Павловского

В Коми Павловский работал кочегаром и маляром, а свободное время тратил на переписку с друзьями и разбор бумаг Гефтера. В диссидентской среде многие считали его предателем. Жена Андрея Сахарова, правозащитница Елена Боннэр позже говорила, что «оценила Павловского по полной его стоимости в 1980 или 1981 году, когда он давал в ГБ показания». Сам Павловский вспоминал, что возмущены были и члены редакции «Поисков», и близкие ему люди — даже с Гефтером настал «глубокий кризис отношений».

Побег из биографии удался не слишком. По собственному признанию, в ссылке Павловский пребывал в состоянии «державнического неистовства»: «Писал в Политбюро и в КГБ трактаты с поучениями, как спасти СССР, упорно именуя его Россией. Местный алкоголик-оперуполномоченный читал их и подшивал к моему делу. Так мы переписывались с историей».

Срок Павловского завершился 25 декабря 1985 года. Вернувшись в Москву, он отремонтировал квартиру, где поселился, — и больше не вбил ни одного гвоздя.

Начиналась перестройка.

Глава 3

Сорос, Дугин, Ходорковский

Павловский теперь был осужденным по политической статье — и формально в Москве (и других крупных городах) ему было жить запрещено. Получив два протокола о нарушении режима, в 1986 году он написал злобное письмо первому секретарю московского горкома Борису Ельцину — и потребовал оставить его в городе. Отредактировать и передать текст помог все тот же Лен Карпинский. Через некоторое время они вместе поехали на дачу к Ельцину. Карпинский долго уверял того, что бывший политзэк — парень толковый и «государственный». Ельцин молчал. Павловский терпел. Через некоторое время ему пришла бумага, позволившая получить временную московскую прописку.

Рассорившись с прежним кругом, Павловский погрузился в новую среду неформалов — и стал одним из создателей «Клуба социальных инициатив» (КСИ), первого легального политического кружка в Москве, где знакомились и взаимодействовали активисты разного толка. Настало странное время: с одной стороны, бывший ссыльный, пока ему не выдали разрешение на проживание, бегал от милиции, с другой — стучал кулаком в райкоме, требуя помещения для клуба. И его дали — в здании на Волхонке.

4 мая 1987 года милиционеры разогнали сход хиппи на Гоголевском бульваре, избив несколько человек. В толпе с фотоаппаратом ходил и Павловский, отбивавшийся от милиции корочкой представителя журнала «Век ХХ и мир», куда его только что взяли на работу (по иронии судьбы название журнала почти совпадало с названием его студенческой газеты). «Это был жесткий разгон. Надо было как-то двигать это дело и защищать ребят», — вспоминает Павловский. Так он познакомился с Валентином Юмашевым — тогда еще журналистом. Тот помог с освещением истории. «Всех обзванивал, звонил прокурорам. Создали, так сказать, шум, духоту для ментов — они отвалили», — рассказывает Павловский. С этого началась их дружба с Юмашевым — будущим главой администрации президента и зятем Бориса Ельцина.

Павловский описывает неформальную Москву того времени как бульон, в котором варились практически все, кто позже станет известными политиками и бизнесменами. «Ходорковский забегал по пути с работы ко мне в редакцию, Авен бывал, Чубайс. C другой стороны, там мог быть Дугин, Кургинян и другие. То есть была такая очень густая, насыщенная среда перестройки. Сейчас такое невозможно». Новые организации появлялись одна за другой: КСИ, клуб «Перестройка», «Московская трибуна» и другие. «Было такое ощущение, что можно лепить реальность, — вспоминает Павловский. — Я очень любил это ощущение, поэтому пронес его потом с собой в политтехнологии».

Государство как будто жило по прежним правилам, но порядки начали меняться на глазах. «Забавная история была, когда мы организовали первую демонстрацию в защиту Ельцина, в ноябре 1987-го, — вспоминал Павловский. — Тогда в ней участвовал Андрей Исаев, еще не окуклившийся. За мной, как обычно, шла наружка комитетских. Мы с хорошей журналисткой гуляли, много целовались, было за полночь. Подошел человек и сказал: „Глеб Олегович, может, хватит? Пойдем по домам? Поздно уже… А с вас завтра все равно наблюдение снимают!“»

Павловский, как всегда, не совсем совпадал со своим окружением. «Это было время поголовной эйфории, и смысл всех предсказаний сводился к тому, что Россию ждет замечательное демократическое будущее, — рассказывает один из создателей телекомпании НТВ Игорь Малашенко, познакомившийся с Павловским в редакции „Век ХХ и мир“. — У Глеба Олеговича же была более серьезная картина мира, там уже звучали предостережения по поводу этого нереалистического и бездумного восхваления демократии. Поймите меня правильно, я считаю демократию лучшей из существующих систем управления, — как говорил Черчилль, она плохая, но остальные еще хуже. Но вот то, что она плохая, тоже надо помнить. И Павловский об этом упоминал, что меня и зацепило».

Митинг в Лужниках, 21 мая 1989 года. Второй слева — Гавриил Попов, за ним справа — Вячеслав Игрунов. Крайний справа — Тельман Гдлян, за ним на заднем плане — Андрей Сахаров и Глеб Павловский. У микрофона — Борис Ельцин
Из архива Вячеслава Игрунова

21 мая 1989 года в Лужниках состоялся первый массовый митинг за радикальные реформы, приуроченный к началу работы Съезда народных депутатов, — по разным данным, он собрал от 50 до 300 тысяч человек. Вел митинг Гавриил Попов, с речью выступил Андрей Сахаров; наиболее горячо толпа приветствовала Ельцина. Среди выступавших был и Павловский, который входил в оргкомитет митинга. Там он «впервые ощутил мрачную силу массы». «Толпа жестче следователей КГБ. Она заталкивала мои слова обратно мне в глотку, а наружу тащила другие, лающие слова вражды, какие ей и нужны, — вспоминал он о митинге. — Ты говоришь не то, что думаешь, а то, чего от тебя ждет это море голов». После выступления Павловского стошнило. На митинги он решил больше не ходить.

В 1990 году Павловский, по его словам, случайно встретил на улице приятеля, и тот предложил: «Слушай, хочешь, я тебя кое с кем познакомлю?» Знакомым, встретившим их в кафе, оказался американский миллиардер и филантроп Джордж Сорос. В итоге Павловский вошел в совет программы «Гражданское общество» (он также упоминал, что подавал заявку в Фонд Сороса в 1989-м). В течение двух лет после этого на деньги Сороса в рамках программы «Информационная среда» он «разбросал» по стране «чудовищное количество техники» — в стандартный набор входили факс, ксерокс, компьютер и телефон. На этой технике делались, в частности, первые номера новой газеты «Коммерсант»: кооператив «Факт», из которого она вышла, Павловский создавал вместе с Владимиром Яковлевым. «Я верил в параллельные структуры, я был их адептом, — рассказывает Павловский. — У меня было ощущение тогда, что теневая организационная деятельность — проще, и успешнее, и эффективнее, чем политическая борьба». Работать на Сороса ему быстро надоело, и он решил, что будет зарабатывать сам, занимаясь «обеспечивающими политику подсистемами».

«Моя известность вообще всю жизнь очень странно горками колебалась, — рассуждает Павловский. — Я был довольно известный человек в диссидентстве, пока не вышел из него. Потом после ссылки я вернулся и через год уже был очень известным человеком в неформальном движении. Потом отошел от него, поскольку стал заниматься с Яковлевым кооперативом „Факт“. Это все вызывало такое ощущение: каждый раз жизнь как бы начиналась сначала».

Перестройку он запомнил как «быстро захлопнутое окно возможностей».

Глава 4

Компромат как инструмент

Впервые с политтехнологиями Павловский столкнулся в начале 1990-х, участвуя в работе гайдаровского Рабочего центра экономических реформ на Старой площади. По словам Павловского, именно там «была впервые вслух поставлена неприличная проблема, которую просто нельзя было тогда ставить в демократической среде: „Мы хотим проводить реформы. Как бы сделать так, чтобы эти реформы не трогало грязными руками население?..“ То есть как продать эти реформы населению, которое, в общем, туповато и которое, конечно же, будет мешать?..»

Павловскому понравилась «технологизация политики», при которой народ рассматривался как «опекаемый объект». По его воспоминаниям, в центре реформ все еще висели портреты Ленина, но в здании царила «карнавальная атмосфера». Сам он получил кабинет, где впервые стал заниматься анализом социологических данных. Так он понял, что во время соцопросов «человек никогда не отвечает правду».

Симон Кордонский, много работавший с Павловским в разных проектах (сейчас Кордонский заведует кафедрой на факультете социальных наук «Вышки»), рассказывает, что вокруг него всегда само по себе «организуется пространство деятельности». «Например, 19 августа 1991 года [когда начался путч ГКЧП] мы вместе приехали в „Век ХХ и мир“ рано утром. И как-то вокруг него сразу появились люди с деньгами, появилась техника, появилась связь. Хотя он не совершал каких-то действий… Мы реально просто сидели», — вспоминает Кордонский. По его словам, именно через редакцию информация о происходящем шла в зарубежные СМИ. По словам Кордонского, они вдвоем с Павловским вышли из помещения только 22 августа, когда все закончилось. В тот же день к ним пришли «сдаваться» кураторы из КГБ. «Пришли несколько людей, сказали: все, давайте налаживать отношения, что-то такое, — рассказывает Кордонский. — Просто в растерянности все были, как и мы».

Слева направо: Михаил Гефтер, Вячеслав Игрунов, Григорий Явлинский, Глеб Павловский; 1993 год. Как вспоминает Игрунов, именно Павловский организовал их первую встречу с Явлинским, с которой началось создание партии «Яблоко»
Из архива Глеба Павловского

Через два года, осенью 1993-го, выпуская новости о столкновениях в центре Москвы и расстреле Верховного совета, журналисты первого частного информагентства страны «Постфактум», которое возглавлял Павловский, передвигались «на карачках» — редакция находилась недалеко от Белого дома. В знак протеста против превышения Ельциным своих полномочий Павловский даже ушел из «Постфактума», превратив это в политический жест и обвинив президента в цензуре. Агентство к тому времени, правда, было убыточным.

В марте 1994 года один из номеров «Общей газеты» вышел с передовицей «Почки набухают. К путчу?». Речь в ней шла о готовящемся государственном перевороте с целью отстранить Ельцина от власти. В заговоре якобы участвовали высокопоставленные чиновники: мэр Москвы Юрий Лужков, первый вице-премьер Олег Сосковец и другие. Заметка была основана на анонимном документе, пришедшем в редакцию по факсу; его копии также распространялись в недавно приступившей к работе Госдуме. Государство отнеслось к публикации серьезно: Генпрокуратура возбудила уголовное дело по факту клеветы, сопряженной с обвинением в государственном преступлении; «Коммерсант» писал, что Лужкову «пришлось сильно самоограничить свою [политическую] самостоятельность».

Ответственность взял на себя Павловский, член редколлегии «Общей газеты». Он сказал, что у него со стола кто-то украл внутренний рабочий документ под названием «Версия № 1» — и отдал его журналистам. Следователи быстро выяснили, что реальными авторами записки были сотрудники «Постфактума». Один из них, Симон Кордонский, теперь объясняет произошедшее так: «[Глава службы безопасности Ельцина] Коржаков и компания задумали интригу против Лужкова, поэтому была запущена деза, что есть заговор. Естественно, мы собирали все слухи, и все это шло в компьютер. И из моего компьютера агентами Коржакова это было похищено и распространено». Как говорит Кордонский, который в итоге пробыл полтора года под следствием и был амнистирован в связи с 50-летием Победы в 1995-м, Павловский вообще был не в курсе существования документа — но все равно принял удар на себя.

После этого случая похожие конспирологические публикации стали появляться в прессе регулярно. «До этого у нас была гласность, а с появлением „Версии“ гласность превратилась в компромат и стала инструментом политического управления, — говорит Кордонский. — И Глеб это все очень четко почуял. Он сумел организовать формирование этого жанра».

Сам Павловский вспоминает, что скандал вытащил его из «позиционного вакуума», в котором он оказался. «Симон попросил его прикрыть, я его прикрыл, — рассказывает он. — В своем тогдашнем резко антикремлевском стиле я это даже еще и форсировал, усилил. Но уже не без хитринки — сознательно, потому что понял, что возник спрос на автора и его ждут». Конспирология теперь стала одним из его рабочих инструментов — способом «управлять теми, кто хочет, чтобы ими управляли». «Таких большинство», — уверен Павловский.

В 1995 году в России проходили парламентские выборы. К тому времени Павловский создал и возглавил Фонд эффективной политики: исходно он задумывался как «фирма, в которой будут работать журналисты и которая будет помогать проводить выборы», а авторство идеи, по словам политтехнолога, принадлежало Михаилу Лесину и Андрею Виноградову. Одним из соучредителей ФЭПа стал куратор и арт-дилер Марат Гельман, уже имевший дело с политическими кампаниями: в тот момент, как вспоминает Гельман, он «искал какие-то возможности поддерживать галерею».

Рекламные брошюры «Конгресса русских общин», ноябрь 1995 года
Станислав Панов / ТАСС

По словам Павловского, создание фонда «не было привязано к какой-то конкретной кампании и тем более не было привязано к Кремлю», к которому глава ФЭПа тогда находился в «острой» оппозиции. Первым большим проектом новой структуры стала кампания «Конгресса русских общин» (КРО) — в его первую тройку входил генерал Александр Лебедь. Идеологическую концепцию КРО Павловский, по его словам, написал за два часа, опаздывая на встречу: «власть, собственность, свобода», невмешательство государства в экономику — «путинизм-софт», как он теперь это определяет.

На выборах КРО не преодолел пятипроцентный барьер — в Думу попали лишь несколько одномандатников. Павловский объясняет провал тем, что штабом партии управляли другие люди. «Ну штабом руководил [основатель партии Дмитрий] Рогозин, — говорит он. — Как он топит собак, так он и это делал».

Глава 5

Ларек подожгли коммунисты

Еще во время думской кампании к Павловскому обратился старый приятель Валентин Юмашев: главред «Огонька» и соавтор книги Бориса Ельцина уже тесно сотрудничал с администрацией президента. Юмашев попросил ФЭП провести социологическое исследование по возможным кандидатам в президенты. Рейтинг Ельцина был крайне низким; в прессе регулярно появлялись публикации о его неизбираемости. По словам Павловского, исследование показало: победить Ельцин может, но только во втором туре — «выходя на прямой выбор с другими [конкурентами], он половину опережает». К концу января Павловский подготовил для Юмашева сценарий победной кампании Ельцина — которого он еще недавно терпеть не мог.

Смену своих взглядов политтехнолог объясняет так: «[Интеллигенция] стала отворачиваться от Ельцина. Я еще не забыл, как она отвернулась от Горбачева, понял, что сейчас они приготовят Ельцина таким же образом, — и я еще раз потеряю государство. Вот тут уже я разозлился окончательно. Моя концепция была очень проста: хватит уничтожать каждого лидера вместе с государством, которое он создал».

ФЭП стал одной из первых структур, получивших контракт после «штабного переворота» в марте 1996 года, когда вместо Олега Сосковца кампанией занялся Анатолий Чубайс. До первого тура президентских выборов оставалось три месяца. «Трудно даже поверить, что за это время мы успели все сделать», — говорит Павловский, признавая, впрочем, что главным человеком в кампании был тогдашний гендиректор НТВ Игорь Малашенко. ФЭП, по воспоминаниям Павловского, занимался региональной прессой, электронными СМИ и «контрпропагандой». «Всякие там антикоммунистические штуки, липовые газеты коммунистов, клипы с озверелыми коммунистами, которые жгут тираж „Не дай Бог!“, исповеди проституток, обслуживающих руководство КПРФ. Замечательные наклейки — вся Москва была обклеена красными наклейками „Этот дом после июня подлежит национализации“, — с явным удовольствием вспоминает Павловский. — Это были не просто наши идеи — это был наш продакшен. Вспоминать стыдно, но это было. Я вошел в дикий азарт к концу кампании и, наверное, психологически был готов даже поджечь ларек и сказать, что это сделали коммунисты. Но до этого, к счастью, не дошло».

Борис Ельцин на съезде движения в поддержку выдвижения его кандидатуры на выборах в Москве, 6 апреля 1996 года
Дмитрий Донской / Sputnik / Scanpix / LETA
Ночь после второго тура президентских выборов в пресс-центре Центризбиркома: экраны показывают цифры, свидетельствующие о победе Ельцина. 3 июля 1996 года
Борис Кавашкин / ТАСС
Агитационный стенд в поддержку Бориса Ельцина в Москве, 9 июня 1996 года
Ираклий Чохонелидзе / ТАСС

Игорь Малашенко роль Павловского и ФЭПа в тех выборах оценивает скептически. «В аналитическом блоке сидели люди, которые и сами что-то соображали, — поясняет он. — С точки зрения информации суперважную роль сыграл Александр Ослон и его социология. Он абсолютно точно предсказал исход первого и второго тура. Ослон был незаменим. У Павловского такого статуса и близко не было».

«Я даже не сразу заметил, что [Павловский] работал с Кремлем. Он публично нигде это не оглашал», — вспоминает Вячеслав Игрунов. Новая работа товарища вызывала у него «крайнее раздражение»: «Он делал гадкие вещи. Занимался черным пиаром, например: „Коммунисты готовятся к вооруженному перевороту“. А что это за коммунисты? Ребятки из каких-то маргинальных групп, в которых в каждой по три человека. А публикуется это, как будто КПРФ готовит тренировочные лагеря, чтобы свергать власть. Павловский все время такими методиками проводил свою линию».

«Это ощущение, когда со всех сторон, из каждого утюга — Ельцин, Ельцин, Ельцин — и страшные-престрашные коммунисты, — оно сработало на короткий срок. Этого срока хватило», — говорит сам Павловский. Борис Ельцин выиграл выборы во втором туре у Геннадия Зюганова. После первого тура Александр Лебедь, которому пообещали пост секретаря Совета безопасности РФ, призвал своих сторонников голосовать за действующего президента.

Глава 6

Технологический крейзи

В конце августа 1996 года новый глава администрации президента Анатолий Чубайс собрал у себя на совещание экспертов и сообщил, что «есть проблема». «Борис Николаевич идет на последний срок, мы все это понимаем. Но он должен уйти достойно, не как Горбачев. У нас есть три года с небольшим, и надо подготовить уход Ельцина», — вспоминает слова Чубайса Павловский, добавляя: в том, что Ельцин должен будет уйти, никто не сомневался. С того момента глава ФЭПа стал одним из участников регулярных совещаний в АП. По его словам, фонд участвовал в разработке сценария отставки Лебедя — своего бывшего клиента, — а потом стал заниматься информационным планированием: «самыми разными вещами, включая календарь „Оптимальные окна для операции Ельцина“ — политические, разумеется, окна, не медицинские».

Администрация президента в то время была «бюрократическим коллектором» и «несерьезным местом», вспоминает Павловский: там почти ничего не могли и не знали. Глава ФЭПа хотел добавить АП полномочий: «Нужно было построить машину, танк, который будет под Борисом Николаевичем». Главной целью было «доминирование президента в информационном поле». Для этого нужно было придумывать новые идеологемы — «сейчас бы сказали, мемы». ФЭП участвовал в создании нового управления по связям с общественностью, которое возглавил Михаил Лесин.

Одной из главных задач АП было удержание рейтинга Ельцина на приемлемом уровне. Павловский каждую неделю выступал с предложениями по созданию подходящих событий; за оценку их результативности отвечал Александр Ослон и фонд «Общественное мнение». ФЭП готовил для администрации календарь будущих событий, который Павловский называет «биг-датой вручную». «В какой-то момент мы довольно далеко зашли в экспериментах по управлению массовым поведением, — утверждает он. — Мы создавали огромные массивы разных данных, планов и накладывали их друг на друга, — и иногда это было впечатляюще. У вас начинают проступать какие-то точки сгущения возможных, вероятных событий…»

И сам Павловский, и бывшие сотрудники администрации президента отрицают, что идея проекта «Преемник» с Владимиром Путиным в главной роли принадлежала ему. Павловский вообще поначалу не интересовался, кто будет следующим кандидатом в президенты, — хотя ему нравилась идея с Борисом Немцовым, который в 1997 году стал вице-премьером. «Он был хорош: и фактурен, и умен. С ним приятно работать было, — вспоминает Павловский. — Ну а потом началась война, как известно. Березовский и Гусинский пошли в атаку на Чубайса с Немцовым. И все, его зарезали». На атаку в АП отвечали «слабо», признает он, — это был момент наибольшей информационной беспомощности Кремля: «В этот период у нас был только второй канал… Ну, „Радио России“. Все остальное было очень зыбко. Проводили какие-то акции в поддержку Чубайса. Но очень трудно, понимаете, провести убедительную акцию народную в поддержку Чубайса».

Глеб Павловский в рабочем кабинете, июнь 2018 года
Иван Клейменов для «Медузы»
Иван Клейменов для «Медузы»

К концу 1998 года Павловский вошел в состояние «технологического крейзи», уверенного в том, что избрать можно любого. «Мне было все равно, понимаете? У меня есть машина, которая выберет кого угодно. Назовите покойника — мы сделаем конструкцию, встроим его, и его тоже выберут», — рассказывает он. К тому моменту политтехнолог, на его взгляд, уже «перешел черту», став «радикалом» при власти. Когда почему-то речь зашла о том, что преемником может стать министр путей сообщения Николай Аксененко, он и с этим не стал спорить: «Черт с ним, пускай Аксененко!.. Вы понимаете, я был абсолютно всеяден тогда. Абсолютно».

В кабинете у Павловского висела большая «карта страхов» — она показывала, чего боятся люди в разных регионах. «Ленинградская область, абсолютно депрессивная, лежавшая абсолютно на дне экономически, без движения, без денег, боялась гражданской войны. Почему?.. Непонятно», — вспоминает он. В администрации тоже были свои страхи: «У нас была такая пужалка, что, значит, бедного Бориса Николаевича вместе с семьей озверелый народ растерзает в прямом эфире». «Трагически плохую роль» в этом, по его мнению, сыграло НТВ, — может быть, не ожидая того. «Они ввели пропагандистски удачный, но человечески грязный концепт „Семья Ельцина“, имея в виду — мафиозная семья. Здесь и возник вот этот вот личный момент, — поясняет Павловский. — И началась война. И я себя убедил, что надо спасать старика и одновременно вводить новый режим». В это время Павловский, по его признанию, готов был оправдать практически все: даже предлагал ввести чрезвычайное положение и наделить правительство диктаторскими полномочиями.

Павловский работал советником главы АП на общественных началах и каждую пятницу приходил в администрацию на совещание по политическому планированию. Начиналось оно обычно с выступлений «тандема» Павловского и Ослона — о состоянии общественного мнения и информационного поля за неделю. Социология была важной частью работы: администрация искала новую базу для будущего президента, который сменит Ельцина. «Мы искали зону, где у людей пересекаются разные консенсусы по любому вопросу, — чтобы президенту по возможности закрепиться в зоне максимального одобрения», — объясняет Павловский.

Весной 1998 года на политических совещаниях в Кремле начал появляться новый первый заместитель главы АП, бывший сотрудник КГБ Владимир Путин. Вскоре случился дефолт — и, по словам Павловского, разочаровавшийся в «умниках» Ельцин стал искать в преемники «силовика». В исследовании, каких киногероев граждане видят в кресле президента, проведенном весной 1999-го, одним из лидеров стал Штирлиц.

Глава 7

Штирлиц у власти

19 декабря 1999 года, в воскресенье, в 9:51 утра на пейджер Валентина Юмашева пришло сообщение: «Это очень похоже на победу. Перезвони. Глеб».

Это был день выборов в Госдуму, на которых Павловский впервые использовал новую агитационную технологию — публикацию данных exit polls в интернете в день голосования. Цифры показывали, что только что созданный блок «Единство» («Медведь») побеждает, а дружественный ему «Союз правых сил» идет на третьем месте. Когда глава Центризбиркома Александр Вешняков пожаловался на Павловского в прокуратуру, тот воспользовался юридической лазейкой, заявив, что интернет — это не СМИ, а значит, он имел полное право опубликовать цифры. Глава ФЭПа вообще одним из первых осознал важность интернета: первую веб-страницу для клиента фонд сделал еще в 1995 году, на кампании КРО; к 1998-му компания уже разрабатывала для политиков профессиональные сайты — первый сделали для Сергея Кириенко. Потом среди проектов фонда появились первые в России полноценные новостные интернет-издания — «Лента.ру» и «Газета.ру».

«[Сайт с данными exit polls] это был страшный прорыв, тогда я второй раз в жизни видел, как невероятный трафик тысяч в сто посетителей положил сервера, — с иронией вспоминает бывший сотрудник ФЭПа Иван Давыдов. — Я помню, как Сванидзе, который вел тогда программу „Вести“, сказал в прямом эфире жителям Калининграда приглушить свои телевизоры, потому что им еще час голосовать, а остальным сообщил приблизительные результаты выборов. И стал зачитывать данные с нашего сайта». Судя по сообщению, отправленному Юмашеву, Павловский понял все еще по утренним данным.

Перед выборами успех «Единства» не казался предрешенным. Уже в конце ноября 1999 года все в АП были уверены, что Путин станет президентом, но с думскими выборами все обстояло сложнее: по словам Павловского, в администрации сообразили, что преемник Ельцина может опять получить враждебный парламент, «очень поздно». В итоге ФЭП одновременно работал на «Единство» и «Союз правых сил», лояльные будущему президенту. Среди прочих на кампании «СПС» работал Антон Красовский, журналист и будущий глава президентского штаба Михаила Прохорова: он вспоминает, что Павловский ходил по офису в здании на Зубовском бульваре в вязаных носках. «Он ходил босиком по территориям, которые считал своими, — редакционным и прочим кабинетам», — добавляет работавший в ФЭПе Иван Давыдов.

Занимался ФЭП и кампанией одного из лидеров «СПС» Сергея Кириенко, который выдвинулся против Юрия Лужкова на выборах мэра Москвы. Придумал эту идею Павловский, но московским штабом «СПС» руководил Марат Гельман. Его заместителем был экономист Алексей Улюкаев — будущего министра привел в штаб Егор Гайдар. «Это было не только работой. Для меня, по крайней мере, — вспоминает Гельман. — Кириенко был мне очень симпатичен тогда. У нас выстроились отношения не только как клиента — исполнителя». (Сейчас галерист, эмигрировавший в Черногорию, и бывший кандидат, ставший первым замглавы АП, не общаются.)

«Конечно, у нас не было идеи, что Кириенко может победить. Наша задача была максимально ослабить Лужкова как претендента на президентство: он же был один из двух основных претендентов с Примаковым. Это было сделано, — рассказывает Павловский. — Мы писали для Доренко всякие сюжеты, искали антилужковские, антипримаковские. Этого было много». По словам политтехнолога, благодаря Борису Березовскому Первый канал был предоставлен команде Путина «в полное распоряжение».

Павловский продолжал активно пользоваться «чернухой». Например, ФЭП создал антилужковский сайт с названием «ОВГ» («Организованная властная группировка»; в противовес «ОВР» — блоку Лужкова — Примакова «Отечество — вся Россия»), где публиковались «подозрения» в адрес московского мэра. Лужкова там обвиняли в соучастии в убийстве американца Пола Тейтума, связях с криминалом, коррупции и так далее. Тогда же ФЭП впервые стал использовать технологию «неофициального сайта» — оппоненту заводился как будто его собственный сайт, начиненный компроматом; СМИ, не разобравшись, писали по нему новости. «Коммерсант» сравнивал такие методы с чекистскими; главу ФЭПа это не смущало.

Но главным для власти и Павловского в этот момент был проект «Единства». «Идея создать правоцентристскую партию на основе государственной бюрократии и тем самым вывести либералов из гетто принадлежала Денису Драгунскому, — рассказывает политтехнолог. — Он написал об этом очень толковую записку еще в 1998 году. И потом я ее, эту идею, раскручивал. Но непосредственно „Единство“ создал Березовский».

Предвыборный ролик партии «Единство», 1999 год
Kiyanovsky68