Перейти к материалам
истории

Диссидент, который стал идеологом Путина Полная история Глеба Павловского — человека, придумавшего современную российскую власть

Источник: Meduza
Иван Клейменов для «Медузы»

В 1970-х Глеб Павловский был молодым одесским марксистом и давал в КГБ показания на местного антисоветчика. В 1980-х издавал диссидентский журнал и сидел за это в Бутырке. В 1990-х стал одним из первых в России политтехнологов и помогал с предвыборными кампаниями Борису Ельцину, Сергею Кириенко и Александру Лебедю. В 2000-х превратился в главного политтехнолога при власти — и разрабатывал идеологию «суверенной демократии» и «путинского большинства». В 2010-х Кремлю Павловский оказался не нужен — и стал активным критиком режима. Жизнь Павловского — краткий учебник современной политической истории России и путеводитель по ее многочисленным парадоксам. Спецкор «Медузы» Таисия Бекбулатова поговорила с самим Павловским, его коллегами и недругами — и рассказала его биографию целиком.

Глава 1

Поклонник Че Гевары и его друзья

«Свидетель Павловский Глеб Олегович. 1951 года рождения. Исключен из ВЛКСМ за неуплату взносов. Окончил истфак Одесского государственного университета. Не работает с февраля 1976 года».

Так в марте 1976 года представляли одного из свидетелей в Одесском областном суде. Слушалось дело 27-летнего Вячеслава Игрунова: будущего создателя партии «Яблоко» и депутата Госдумы обвиняли в распространении сведений, порочащих советский строй. Игрунов держал библиотеку запрещенной литературы и самиздата, которой пользовались люди по всей стране. В поле зрения КГБ он попал давно, но собрать доказательства у чекистов долго не получалось. До сей поры.

Как сообщила на заседании судья, в августе 1974-го свидетель Павловский написал «собственноручное заявление в органы». Он рассказал, что Игрунов — человек с «чрезмерно критическим складом ума» — приносил ему книги Солженицына, Цветаевой и номера журнала «Хроника текущих событий».

В 1974 году Павловский выпросил у Игрунова «Архипелаг ГУЛАГ»: это был особый экземпляр размером больше обычного, и он хотел дать его почитать своему преподавателю, историку Вадиму Алексееву-Попову, у которого было слабое зрение. На Алексеева-Попова кто-то донес; во время обыска на даче нашли книгу; на допросе историк назвал имя Павловского. Он, в свою очередь, дал показания на владельца книги. Игрунов понял, кто его сдал, еще на допросе, — когда чекисты выложили на стол редкий экземпляр «Архипелага».

За несколько лет до того, в сентябре 1971-го, студент одесского истфака Павловский вместе с тремя друзьями-марксистами пришел в мастерскую Игрунова на фабрике народно-художественных промыслов, где тот зарабатывал деньги на издание подпольной литературы. Распространение самиздата в те годы фактически делало Игрунова центром социальной сети инакомыслящих, и он считал своим долгом перезнакомить их между собой: по его словам, в этой среде мирно уживались и либералы с социалистами, и сионисты с националистами.

Вячеслав Игрунов (крайний слева) с друзьями — писателем Анатолием Гланцем и Аликом Феллером. Одесса, 1967 или 1968 год
Из архива Вячеслава Игрунова
Глеб Павловский в начале 1970-х в Одессе
Из архива Вячеслава Игрунова

В углу мастерской, среди опилок и деревянных заготовок, Игрунов проговорил с новыми знакомыми несколько часов. Речь шла о российской истории и перспективах государства. Павловский показался Игрунову неформальным лидером группы — гости «держались вокруг него». Несколько часов студенты слушали авторитетного антисоветчика, а потом заговорили сами — и ничего приятного в их словах не оказалось. Павловский и его друзья — Константин Ильницкий, Вячеслав Килеса и Игорь Иванников — были поклонниками Че Гевары и пришли знакомиться с профессиональным революционером, а обнаружили перед собой либерала, называвшего их «господами». Они жестко раскритиковали Игрунова, обвинив его в буржуазности, но знакомства прерывать не стали: больше нужные книги достать было не у кого.

Павловский с друзьями работал на истфаке над студенческой газетой «XX век и мир», куда писал острые критические статьи. Как позже рассказывал Килеса, в итоге деканат передал один из выпусков в КГБ и устроил редакции выволочку: «Особую ярость вызвал нарисованный в центре газеты гриб атомного взрыва, расцененный парторгом как левацкий призыв к третьей мировой войне». Иванников вспоминал, что 19-летний Павловский уже тогда был настолько самоуверен, что набросал «в записной книжке эскиз своей мемориальной доски, которая должна непременно появиться, когда ему стукнет 60–70 лет».

К 1971-му четверо товарищей съехались вместе в организованной ими коммуне СИД («Субъект исторической деятельности»). Она представляла собой флигель на улице Амундсена в Одессе: несколько комнат, газовая плита с баллоном, кухонный столик со съестными припасами; на подоконнике — ведро с питьевой водой. Личную собственность на вещи, книги, идеи и будущее молодые люди отменили, договорившись вместе осуществлять «работу по изменению мира». «Научные изыскания убедили нас в том, что марксизма-ленинизма как такового не существует, — рассказывал Килеса в своей книге „СИД“. — Это открытие лишило нас почвы и уверенности; мы казались себе робинзонами, попавшими на необитаемый остров, где, чтобы выжить, приходилось самим создавать свое будущее». Павловский считал, что «достаточно трех человек, которые идеально понимают друг друга, для того чтобы произвести любой переворот в государстве».

Игрунов был оскорблен своей неудачей на встрече с молодежью — и стал часто ходить в гости к четверке, устраивая с ними многочасовые дебаты. Молодые люди тем временем были озабочены бытовыми проблемами. Иванников не хотел убираться и готовить. Ильницкий, сын заместителя прокурора, чувствовал себя неловко в грязных комнатушках. Павловский начал проявлять склонности к вождизму. Постепенное превращение мечтателей в «обычных квартирантов» закончилось тем, что все разошлись по домам — и СИД развалился.

Будущие создатели коммуны СИД. Глеб Павловский — крайний справа. Одесса, 1969 год
Из архива Вячеслава Игрунова
Ольга Гапеева, Глеб Павловский и их сын Сергей. Одесса, 1974 год
Из архива Вячеслава Игрунова

Вскоре Павловский женился на Ольге Гапеевой, поэтессе, студентке истфака и общей подруге всех участников СИД. Родители молодоженов сначала выгнали их из дома, не одобрив брак, но потом мать Ольги, работавшая в Одессе прокурором, смягчилась и сняла для них дом на Ромашковой улице. Жили небогато. К дому прилагалась хозяйская овчарка Альма, бидончик помоев для которой обходился в 50 копеек в день.

В поле зрения КГБ Павловский попал, вернувшись из глухого украинского села Бирносова, где ему пришлось поработать учителем — без этого на истфаке неудобному студенту отказались выдать диплом (Павловский протестовал, сидя на полу в деканате, — это не помогло). О злополучном «Архипелаге» его расспрашивали два одесских чекиста: один представился «Александром Сергеевичем», другой — «Николаем Васильевичем» (Гоголь с детства был одним из любимых писателей Павловского). Позже, объясняя, почему он стал давать показания на Игрунова, он объяснял, что «в таких случаях из человека лезет тайный неадекват» — и в его случае это выразилось в недоверии к либералу: как ему казалось, тот и сам «мог запросто сдать». Самому Павловскому вынесли только официальное предостережение — «профилактировали».

На следующее утро после того, как Игрунова увезли на допрос в КГБ, его жена столкнулась с Павловским у молочной кухни, расположенной рядом с их домами: у Игрунова был полуторагодовалый ребенок, у Павловского только-только родился сын. Когда жена Игрунова рассказала, что мужа забрали, Павловского это почему-то шокировало — он словно не ожидал, что этим кончится. Он пришел каяться к Игрунову, которого временно отпустили домой. Они отправились гулять, разговаривали несколько часов — и решили, что Павловский прекратит давать показания, а на суде откажется от того, что уже сказал чекистам.

Так он и сделал: на заседании в марте 1976 года судья зачитала его показания, но он от них отказался — и из дела их пришлось исключить. Игрунов в итоге провел несколько месяцев в психбольнице на Слободке, где его даже навещали друзья. По тем временам это был «курорт».

Теперь, вспоминая тот процесс, 69-летний Игрунов защищает Павловского. Он и сам как-то признавался, что в 1968 году сдал чекистам товарища, приняв его за провокатора. «Не все люди оказываются морально готовыми к столкновению, — спокойно рассказывает Игрунов. — Я понимал, что меня посадят, и я был готов сесть. Павловский вел себя на суде достаточно твердо. Но для многих это осталось фактом: вот он сдал товарища. А я говорю, что это неправильная претензия».

Самому Павловскому после процесса грозила уголовка за отказ от дачи показаний. Работать в школе он больше не мог. Одновременно совсем разладилась семейная жизнь.

Сложности появились еще во время процесса Игрунова. В доме лежала принесенная им запрещенная литература — а мать Ольги, прокурор, называла Павловского «контрой» и обещала посадить. Обострились и бытовые проблемы. В декабре 1975 года Одессу парализовало: из-за обледенения проводов отключилось электричество, встали котельные, в магазинах заканчивались продукты. На пятые сутки, когда температура в доме опустилась до девяти градусов, Павловский в задумчивости съел у окна семейный неприкосновенный запас — банку шпротов и банку сгущенки. Как Гапеева вспоминала позже, она сорвалась: «Лучше бы у тебя был запой, было бы понятнее и уважительнее!»

После суда над Игруновым в 1976 году Павловский, несмотря на уговоры родственников, решил окончательно уйти в диссидентское движение. Этого брак уже не выдержал. Развели их с женой за три дня — благодаря теще-прокурору.

По воспоминаниям Гапеевой, в сентябре 1976 года она вышла из одесского психоневрологического диспансера «после неудачной попытки самоубийства и принудительного лечения». Ее встречал бывший «сидовец» Константин Ильницкий, приехавший по телеграмме Павловского. Вскоре Гапеева и Ильницкий поженились.

Сам Павловский к тому времени уже жил в Москве. «Одесса — слишком маленький город для травмированных чувств, — вспоминал он позже. — На каждом углу ты вспоминаешь: здесь ты целовался, здесь ты ждал. Невозможно ходить».

Глава 2

Диссидент с булыжником

В Москву Павловский часто ездил с 1972 года — сначала ночевал на Ярославском вокзале, потом, подружившись с известным историком Михаилом Гефтером, останавливался у него. (Встречу с Гефтером он позже назовет самой важной в своей жизни — и даже посвятит ему одноименный интернет-журнал.) Работать в столице он, впрочем, не мог: у молодого диссидента не было ни трудовой книжки, ни прописки. Помог бывший секретарь ЦК ВЛКСМ и известный публицист Лен Карпинский — пару месяцев в начале 1975 года Павловский числился сотрудником Высшей комсомольской школы. «В Одессе меня с собаками искали — а я себе жил у Гефтера, работая в ВКШ. Система была очень неоднородной, дырявой», — объяснял он позже.

Спустя два года, после окончательного переезда, Павловскому пришлось заняться более приземленным трудом. Еще в Одессе, решив найти работу, на которой никого не будут волновать его взгляды, он выучился столярному делу. Вспоминая упреки родни, что он и гвоздя не может вбить, Павловский для начала купил килограмм гвоздей и научился вгонять их с одного удара в пенек у дома Игрунова. Позже он называл себя «плотником с Мандельштамом в кармане телогрейки».

Первую работу после переезда он нашел под Владимиром — строил коровник в деревне Новоселово. Приезжая по выходным в Москву, он останавливался в сквоте Игоря Авдеева (его писатель Венедикт Ерофеев, с которым Павловский иногда пересекался в сквоте, позже вывел как Черноусого в «Москве — Петушках»). В Москве разряд столяра-краснодеревщика давал свои преимущества: какое-то время у Павловского была мастерская в ИНИОНе, где хранилась литература с жестким режимом допуска — после окончания рабочего дня весь институт отходил «царю по всем дверям и замкам». В Институте системных исследований, где в 1980-е трудились Егор Гайдар и Петр Авен, Павловский чинил двери. Самиздатом занимался в столярной мастерской в Староконюшенном переулке — теперь там посольство Камбоджи.

В 1977 году Игрунов вышел из психиатрической больницы с новой идеей: создать журнал, направленный на поиск компромисса с государством и выработку альтернативного пути развития страны. Он обсудил этот план с Павловским (из Москвы делать такой проект было проще) и познакомил его с возможными авторами. Как утверждает Игрунов, через три месяца он обнаружил, что заказанные им материалы вышли в другом новом самиздатском журнале — «Поиски», в редакцию которого вошел и Павловский; самого Игрунова ни о чем не предупредили. «Павловский со мной прошел столько лет, нас уже вроде столько связывало, — вспоминает про это Игрунов. — Он так и не понял, что это было нехорошо, очень удивлялся».

Поначалу в списке редакторов Павловский фигурировал под псевдонимом П. Прыжов. В частности, этим именем был подписан текст «Третья сила», который произвел большое впечатление на правозащитницу Людмилу Алексееву. «Очень настоящая статья, посвященная такому, простите меня, дерьму, как брежневская конституция, — вспоминала она. — Некий срез советского общества во всей его лжи и несвободе». Настоящим именем Павловский стал подписываться с шестого номера «Поисков»: после ареста своего коллеги по журналу Валерия Абрамкина он считал себя не вправе пользоваться псевдонимом.

За журнал в КГБ решили взяться в 1979 году, перед Олимпийскими играми. Слежку Павловский замечал, даже когда работал на лесоповале. В январе 1980-го его привезли на допрос на Лубянку и посоветовали уехать из страны; Павловский согласился, но не уехал. Через месяц его вызвали снова: на этот раз договорились, что он останется, но откажется от всех видов политической деятельности. Павловский снова согласился — и сразу нарушил обещание, продолжив издавать журнал.

Валерий Абрамкин слушает приговор в Московском городском суде, 4 октября 1980 года. Видимо, именно в это окно Павловский бросал кирпич
Из архива Дмитрия Сорокина
Здание Мосгорсуда в день, когда состоялся суд над Абрамкиным. На заднем плане — крыша гаража, на которой сидели Павловский и фотограф
Из архива Дмитрия Сорокина

В октябре 1980-го Абрамкина осудили на три года. Во время последнего заседания в окно Мосгорсуда влетел камень, разбив стекло и едва не задев подсудимого. Кинул его Павловский. Вместе с фотографом он забрался на крышу соседнего дома, чтобы сделать снимок для следующего номера «Поисков»; увидев оттуда, что в одном из помещений судьи спокойно курят, а на столе уже лежит готовый приговор, он неожиданно для себя в ярости схватил кирпич и запустил им в окно. Убегая от милиции, Павловский сорвался с крыши, упал и потерял сознание — но его не нашли. Той же ночью друзья привезли его с переломанной ногой и чужим паспортом в институт Склифосовского. Операцию сделали неудачно — Павловский говорил, что видит халтуру «взглядом плотника». После этого он стал хромать.

Лежа в больнице, Павловский окончательно разочаровался в борьбе со властью и решил, что компромисс действительно пора искать. Ситуация, в которую он попал, казалась ему пошлой: «Живописная безбытность диссидентства обернулась безвкусицей — погони, прятки, женщины, весь этот Дюма, за которого люди расплачиваются друг другом, во всем виня „власть“. Новых идей никаких; уезжать из страны стыдно; дальше идти некуда. Звериное чувство тупика — закупоренность в собственной биографии. Я решил бежать из биографии».

В апреле 1982 года его арестовали — по делу «Поисков». В отличие от Абрамкина, Павловский начал давать показания, оправдывая это своими новыми взглядами. «Когда мне сказал адвокат, что [диссиденты Виктор и Соня] Сорокины уехали на Запад, я и их добавил в показания, — рассказывал он позже. — Ни на кого из действующих лиц я компрометирующих показаний не дал, это для меня был важный момент того, что я считал тогда основой „новой позиции“. Но, конечно, позиции в этом не было, а была сделка».

Дожидаясь суда, Павловский провел в Бутырке около года, прочитав за это время всю русскую классику. «[Сидел] в тех же камерах, кстати, где недавно они убивали Магнитского. Из его записей видно, как сильно Бутырка деградировала за 20 демократических лет, — отмечал он позже. — Гигиеничные тюремные унитазы времен позднего тоталитаризма теперь заменила засранная национальная дыра в полу». Академики-эксперты нашли в эссе Павловского из «Поисков» антисоветскую клевету; чтобы получить более мягкий приговор, он согласился на ряд условий — признать себя виновным, осудить сам проект журнала и лично сооснователя «Поисков» Петра Абовина-Егидеса, который к тому времени жил во Франции. На суде Павловский заявил, что его деятельность была криминальной и противоправной. Среди его друзей, стоявших в день вынесения приговора у здания Люблинского райсуда, царила растерянность: его слова многих поразили.

Суд выбрал относительно мягкое наказание: вместо лагерей — пять лет ссылки; с учетом времени, проведенного в Бутырке, — три. Павловский просил, чтобы его отправили в Одессу, но уехал в Троицко-Печорск в Республику Коми. На этап его повезли 10 ноября 1982 года, в день смерти Брежнева. «Когда камеры вели на прогулку, каждую встречал замначальника тюрьмы и говорил шепото