Новым эмигрантам проще или сложнее, чем тем, кто уехал четыре года назад? А чем они отличаются друг от друга? И жив ли конфликт «уехавших» и «оставшихся»? Интервью исследовательницы российской эмиграции Маргариты Завадской

В 2026-м россияне снова массово уезжают из страны. Они окажутся в начале длинного пути построения новой жизни практически с нуля. В то же время многие мигранты уже успели сменить несколько стран — и все еще не нашли место, где останутся надолго. Другие же обрели настоящий новый дом, а третьи и вовсе вернулись обратно в Россию. Об адаптации за рубежом, конфликте «уехавших» и «оставшихся», а также отличиях разных волн эмиграции мы поговорили с политологом Маргаритой Завадской, старшим научным сотрудником Финского института международных отношений и одной из соосновательниц проекта OutRush, посвященного исследованиям российской эмиграции.

— Как вы в целом относитесь к дискурсу про «уехавших» и «оставшихся»? Порой кажется, что этот конфликт существует лишь в соцсетях. 

— Этот троп выгоден российской пропаганде и умышленно разгоняется ею — мол, те, кто уехали, — предатели. Но в нем есть еще и обида тех, кто не поддерживает войну и режим, но, в отличие от «уехавших», вынужден оставаться в России или не может позволить себе эмиграцию. Вполне возможно, они чувствуют, что соотечественники их бросили. Или хотят остаться и считают это правильным решением. 

«Левада-Центр» задавал вопросы о том, как люди относятся к «уехавшим», правда, там речь шла именно о селебрити — например, как вы относитесь к Алле Пугачевой. И по опросу видно, что какой-то негатив есть, но он не отражает полную картину. Количество людей, у которых кто-то уехал из страны, в России очень невелико, а плохо относиться к тому, кого ты в жизни никогда не видел, сложно. Так что реально большого разрыва, на мой взгляд, нет. Но подлость в том, что, даже обсуждая этот нарратив, уделяя ему внимание, мы как бы вкладываемся в его развитие.

— Как люди, которые не в России, переживают этот разрыв? Появляется ли у них ощущение, что они все больше оторваны от контекста и своих близких в России? Все же ситуация меняется очень быстро — дроны, дефицит бензина и так далее.

— К сожалению, у меня нет настолько свежих данных, чтобы оценить, насколько атаки дронов и топливный кризис повлияли на отношения внутри семей. Но если отмотать назад, поскольку потрясения в России бывали и до этого, те, кто уехал, испытывают больше эмпатии по отношению к тем, кто остался, чем наоборот. Это такая эмоциональная асимметрия. В одном из недавних исследований 2026 года, в котором я участвовала и беседовала с информантами, видно, что никакой агрессии по отношению к оставшимся нет. Наоборот, люди скучают, хотят общаться и регулярно поддерживают контакт не только с членами семьи, но и с друзьями.

— По вашим данным, эмигранты со временем склонны больше или меньше читать новости из России? 

— Есть ощущение, что люди больше раздражаются и устают. Уже к 2023 году, даже до смерти Алексея Навального, многие жаловались, что им надоело читать новости. Но полностью выйти из русскоязычного медийного пространства решаются немногие. 

Все устали от депрессивных новостей — и медиа отвечают на этот запрос. Появляется больше развлекательного околополитического контента вроде [шоу на телеканале «Дождь»] Drama Queens.

— Сколько людей вы опросили за время исследований? 

— В начале войны мы с несколькими коллегами соосновали проект OutRush, который суммарно с помощью анкет опросил около 18 тысяч респондентов, покинувших Россию после 24 февраля 2022 года. 

Выборка респондентов не является репрезентативной, но это проблема всех исследований мигрантов, в том числе в странах с продвинутой статистикой и учетом иммигрантов. Потому что сложно понять, где проходят границы диаспор. То есть кого считать русскоязычной диаспорой, например, в Германии, где есть «поздние переселенцы», которые сразу же получают немецкий паспорт, но, по сути, часто остаются внутри русскоязычного комьюнити? Во всех существующих исследованиях, очевидно, есть смещения в выборке. Наша скорее более либеральная, антивоенная. 

— Вы выделяете волны в российской миграции после 2022 года? 

— Скорее, это условные обозначения. Мне лично не очень нравится идея делить на «сентябристов» [уехавших с началом мобилизации] и «февралистов». Как будто бы в этом есть моральная история: вот мы настоящие эмигранты, уехавшие еще до того, как государство хотело распорядиться нашими телами, а те, кто уехали в сентябре, какие-то бракованные. Это неправильная постановка вопроса, особенно для исследователя. К тому же после сентября было большое количество людей, уехавших по идеологическим соображениям.

— Но все же сейчас активно говорят о «новой волне миграции» на фоне слухов о мобилизации. Это оправданные рассуждения? Увидим ли мы большой отток людей осенью? 

— Основания говорить о повышенной эмиграционной готовности сейчас действительно есть. Но я бы разделяла просто рост желания от уже состоявшегося массового оттока. Сейчас мы видим много косвенных признаков первого. Например, «Ковчег» сообщает, что в августе получил почти в восемь раз больше запросов, чем в мае. При этом пока нет ни очередей на границах, ни дефицита билетов в безвизовые страны. То есть тревога и готовность уезжать явно выросли, но это пока не масштаб 2022 года. 

Кроме того, важно помнить, что сейчас мы имеем дело именно со слухами о возможной мобилизации, а не с объявленной мобилизацией. Российские власти эти планы публично отрицают. Условия для нового эмиграционного оттока сформировались, но его размер будет очень сильно зависеть от того, случится ли новый резкий триггер.

«Волна» — это не просто момент, когда в соцсетях все начинают обсуждать эмиграцию. Для исследователя должно совпасть несколько независимых индикаторов. Первый — намерение: поисковые запросы, обращения в организации, помогающие с релокацией, спрос на консультации миграционных юристов, интерес к аренде и работе за рубежом. Второй — реальное движение: пересечения границы, число въезжающих россиян в Армению, Грузию, Казахстан и другие страны, продажи авиабилетов. И третий — «укоренение» на новом месте: заявки на ВНЖ и другие легальные статусы, устройство детей в школы, регистрация бизнеса, трудоустройство, долгосрочная аренда. OECD тоже рекомендует при прогнозировании миграции сочетать официальную статистику с цифровыми и другими оперативными источниками.

Важная картинка

Можно ли защититься от мобилизации или облав? Да. Отвечаем, как это сделать, — в одной картинке Отправьте ее друзьям и близким в зоне риска

3 дня назад

Насколько сложно эмигрировать в 2026 году 

— Чем отличается эмиграция в 2026-м от эмиграции в 2022-м? Ощущение, что сейчас причины не совсем такие, как раньше. В феврале 2022-го — прежде всего этические, во время мобилизации — страх за свою жизнь. Сейчас же как будто это уже накопленная усталость: от цензуры в интернете, бензинового кризиса, проблем с Wildberries и новых ударов. 

— Здесь как раз есть довольно существенное отличие. Я бы при этом не стала слишком жестко описывать февраль 2022 года как исключительно «моральную» эмиграцию. Уже тогда причины были смешанными: неприятие войны, страх политических последствий, закрытие компаний и рабочих мест, разрушение привычных профессиональных связей, неопределенность будущего (это видно по ранним данным OutRush за первые месяцы войны). А сентябрь 2022-го действительно был гораздо более однозначным шоком: для очень многих мужчин возник непосредственный риск оказаться на войне.

2026 год больше похож на эмиграцию накопленного риска. Четыре с половиной года войны, ограничения интернета, ухудшение экономической ситуации, проблемы с привычными сервисами, атаки беспилотников, ощущение закрывающихся возможностей — и сверху еще слухи о мобилизации. Поэтому я бы не сказала, что страха стало меньше. 

Есть и еще одно отличие от 2022 года. За эти годы уже возникла инфраструктура эмиграции: у людей есть друзья и родственники за границей, телеграм-чаты, инструкции, опыт предыдущих попыток переезда, представление о ценах и странах. 

— Людям, которые сейчас уезжают, легче, чем тем, кто эмигрировал в 2022 году? 

— Любая миграция — это стресс, но одновременно в какой-то степени это и история о привилегии, если речь о решении самостоятельно эмигрировать, а не о ситуациях, когда людей буквально эвакуировали. 

У вас, во-первых, должно быть знание, что там, куда вы едете, вас ждут; во-вторых, вы должны знать, как сделать документы; в-третьих, у вас должны быть деньги на это. У вас есть либо офер на работу в компанию, либо возможность получить вид на жительство, если речь идет о Евросоюзе. 

Те, кто уехал позже, — это не обязательно люди, которым легче. Во многом им, наоборот, может быть сложнее. Например, из-за работы ICE в США жизнь мигрантов там стала гораздо более непредсказуемой. В Европейском союзе тоже меняется отношение к россиянам — например, Германия в 2025-м фактически перестала выдавать гуманитарные визы даже тем, кто опасается преследования со стороны России. 

— Второй или третий переезд люди переносят проще или, наоборот, каждый следующий изматывает еще сильнее?

— Среди респондентов OutRush за 2022–2024 годы многие успели сменить страну пребывания, некоторые даже сменили пять-шесть стран. То, как люди переносят переезд, в общем массиве зависит от возраста человека и обремененности семьей и детьми. Но в целом мы довольно редко встречаем людей, которые искренне кайфовали от этого, хотя такие тоже встречались. 

Я помню интервью из Латинской Америки: человек оказался там, проделав огромный путь через азиатские страны. Он целенаправленно не хотел ехать в более близкий Европейский союз, потому что не хотел проблем из-за своего российского паспорта. И он был доволен своим выбором.

— Если ситуация в России продолжит ухудшаться, но не сильно радикально, люди будут продолжать уезжать или в какой-то момент привыкнут и отток прекратится? 

— Оба процесса происходят одновременно. С одной стороны, люди действительно адаптируются практически к чему угодно. То, что четыре года назад воспринималось как чрезвычайная ситуация, постепенно становится частью повседневности. Поэтому одно и то же ухудшение условий через несколько лет может вызывать гораздо меньшую реакцию. 

Кроме того, существует эффект самоотбора. Многие из тех, кому было проще всего уехать — люди с иностранными языками, удаленной работой, международными связями, сбережениями, — уже сделали это. Среди оставшихся становится больше людей, для которых цена эмиграции особенно высока: пожилые родители, дети, ипотека, профессия, которую сложно перенести в другую страну, нехватка денег. Поэтому ухудшение ситуации не автоматически означает пропорциональный рост эмиграции.

При этом у адаптации тоже есть предел. Постепенное ухудшение часто дает не плавную линию эмиграции, а ступеньки: некоторое время почти ничего не происходит, затем появляется триггер — и мы видим скачок. Есть еще один важный момент: чем хуже становится экономическая ситуация, тем больше людей могут хотеть уехать, но и тем меньше людей могут себе это позволить. Поэтому рост недовольства внутри страны совершенно не обязательно превращается в такой же рост фактической эмиграции.

Устали от плохих новостей? Почитайте о новой музыке, сериалах и кино! Редакторы «Медузы» Софья Воробьева и Антон Хитров каждый день рассказывают о самых интересных культурных событиях в телеграм-канале «Плот» — максимально субъективно и с шуточками. Подписывайтесь — будем вместе спасаться в бурю.

Как российские эмигранты адаптируются за рубежом (спойлер: неплохо)

— Как ваши респонденты называют себя? Кажется, многим, например, не очень нравится слово «эмигрант». 

— В апреле 2027 года у меня в соавторстве с еще двумя исследователями выходит книга, где собраны результаты всей нашей работы последних нескольких лет. Одна из глав и начало книги посвящены как раз тому, как люди себя называют. Мы долго думали, как называть их, потому что слово «мигранты» многим неприятно, в том числе потому, что оно рифмуется с мигрантами внутри России. Мы часто характеризуем россиян, уехавших после февраля 2022 года, как продвинутых, урбанизированных людей, которые понимают идеи про колониальность внутри России. Но называть себя мигрантами многим все равно не нравится, потому что это как бы снижает их социальный статус.

Кому-то нравится слово «релокант», потому что оно отражает, что вы востребованный человек, раз вас готовы релоцировать. Но по нашим данным, доля таких людей очень невелика. Тех, кого реально работодатели взяли и релоцировали, предоставили им пакет услуг с наймом, арендой жилья, — абсолютное меньшинство. Само название «релоканты» вводит в заблуждение, потому что добавляет целой группе больше привилегий, чем может быть на самом деле. В этом слове есть даже осуждение. Мол, это люди, не требующие и не заслуживающие эмпатии, поддержки, потому что они могут выжить сами.

Из того, как мы, исследователи, журналисты или государства, сортируем людей, складываются нарративы. А они опасны тем, что мы выстраиваем причинно-следственные связи, и дальше это выливается в политические решения конкретных стран. Если россияне — «релоканты», то им не полагается никакая помощь. И наоборот, всех называть беженцами тоже нельзя, потому что беженцы — это в первую очередь украинцы. И тогда включается моральная экономика: чьи страдания важнее и заслуживают большего внимания. 

Есть и другие самоназвания: многие называют себя «глобальный гражданин», «гражданин мира». В английском языке есть слово exile («изгнание») и person in exile («человек в изгнании») — их мы как раз используем в книге.

— Какие темы и проблемы чаще всего всплывают в словах мигрантов, с которыми вы говорили? 

— Помимо опросов, мы собрали 581 интервью с россиянами, которые оказались более чем в 60 странах. И по крайней мере еще в 2023–2024 годах страна пребывания не так сильно сказывалась на том, как люди о себе рассказывали. Кроме того, было очень много черного юмора: люди часто прибегают к мемам и самоиронии, чтобы описать свое часто тяжелое положение.

— Насколько успешно адаптируются россияне за границей? 

— В первые два года войны, по данным наших опросов, две трети людей, которые уехали в 2022-м и работали прежде на российские компании (в том числе дистанционно), покинули их и смогли найти новые места работы. Но не стоит забывать, что довольно большая доля уехавших россиян — работники IT-сферы, где с работой, по крайней мере до ИИ-бума, все было неплохо. Людям, которые были трудоустроены в областях науки и преподавании, пришлось тяжелее всего: найти работу за границей им очень сложно.

Как россияне меняют профессию за границей

В эмиграции многим россиянам пришлось сменить работу. И далеко не всегда новая оказывается хуже старой Вдохновляющие (хотя и полные трудностей) истории тех, кто нашел новую специальность за границей

месяц назад

— Часто ли эмигранты интегрируются в местное общество или, наоборот, чаще оказываются сугубо в своем комьюнити? 

— По материалам наших интервью 2023 года можно сказать, что люди плохо учат языки принимающей стороны. Первые опросные данные показывали, что все повально пошли учить грузинский, армянский или любой язык [страны], куда они приехали. Но спустя время выяснилось, что большинство россиян продолжают находиться в русскоязычном сообществе, даже если считают это неправильным. 

При этом россиян часто обвиняют, что они не формируют диаспоры, хотя выехавшие после 2022 года как раз успешно создают группы, где общаются друг с другом. Это сообщество объединено общим моральным шоком и тем, что они против войны. И такого объединяющего начала нет у тех волн, которые уезжали прежде — например, в 90-е. В этой волне миграции мы практически не видим желания отмежеваться от соотечественников — и это очень важный сдвиг.

— В одной из ваших работ есть концепция discordant privilege — феномен, когда идентичность мигранта как бы раздваивается. Можете рассказать про эту идею?

— Речь об этой концепции идет в статье про Кыргызстан. Дело в том, что наши респонденты иногда «шутливо» упоминали рейтинг стран, где можно оказаться. Самые крутые — скажем, Люксембург, Швейцария, наверное, США. И на самом дне был Кыргызстан. С одной стороны, в этом можно увидеть элемент неуважения и колониального отношения к менее экономически благополучным странам. С другой — эта иерархия отражает внутреннее неравенство среди самих уехавших. Россия — одна из самых неравных стран мира, и наивно предполагать, что люди, которые из нее уезжали, одинаковые. Не все айтишники с зарплатой пять тысяч долларов. В Кыргызстане часто оказывались люди, которые, например, не смогли уехать в страны Евросоюза, потому что у них не было связей.

Так вот, у нас было одно интервью в Кыргызстане, где человек, уехавший из России, быстро нашел работу в области здравоохранения, потому что медицина на русском языке очень востребована в стране. Он приехал с ощущением: «Я колонизатор, человек, который должен относиться бережно к бывшей стране Советского Союза». Но к его удивлению, к нему отнеслись с большим пиететом. То есть discordant privilege — это несоответствие того, как тебя видят в принимающей стране, и того, как ты предполагаешь, что тебя будут видеть. Вы отправляетесь из одной иерархии в другую и должны состыковать свои предыдущие позиции с позициями принимающего общества. 

Рейтинг стран наших читателей

Армения, Грузия, Сербия, Испания, Казахстан… Чувствуете, что эти страны что-то объединяет? Вы выбрали их самыми комфортными для эмигрантов. Смотрим статистику

9 дней назад

— Кажется, вы описываете логику заслуженности и вины — мол, я должен доказать, что у меня правильные антивоенные взгляды, чтобы меня приняли в стране. Такое есть у российских эмигрантов?

— Да, у многих уехавших россиян сохраняется ощущение вины в понимании Томаса Манна. Если мы будем спрашивать у респондентов в опросе, кто несет ответственность за войну, большинство скажут: мы виноваты, Россия виновата. Но интересно, что, если мы начинаем распаковывать эту эмоцию в интервью (за что именно вы должны каяться, кому?), здесь возникает множество оттенков. Человек может полностью признавать, что происходит преступление, но отрицать индивидуальную вину. Многие собеседники как раз настаивают, что принимающая страна должна оценивать их лишь по индивидуальным поступкам, а не по принадлежности к российскому паспорту.

Верят ли эмигранты, что когда-нибудь вернутся домой

— Как за последний год у эмигрантов изменилось восприятие войны по сравнению с 2022-м?

— Данные появляются очень медленно, и новых данных за 2026 год у меня нет. Я могу сослаться на еще не опубликованные данные нашего исследования в Армении (однако они, конечно, не могут дать нам полную картину обо всем эмигрантах). В целом отношение к войне не изменилось. Общим местом остается, что Россия должна нести ответственность за восстановление Украины, если будет какой-то мирный процесс. 

При этом растет скепсис по отношению к Западу. Есть, например, исследование россиян в США и Польше, где подтверждается разочарование демократией в принимающих странах. Те процессы, которые происходят, в первую очередь в Америке в связи с работой ICE, вызывают у многих разочарование в европейско-американской демократии. И в Европе мы тоже видим мощный антимиграционный поворот — он не связан с россиянами, но и они попадают в этот же водоворот и становятся жертвами правого поворота в европейской политике.

Как Европа меняет миграционную политику

Весь год страны Европы ужесточают миграционные законы. Например, в Швеции теперь могут лишить ВНЖ за «плохое поведение» Рассказываем, какие еще реформы появились во Франции, Германии, Италии, Нидерландах и Великобритании

3 месяца назад

— Кажется, среди тех, кто уезжал по политическим мотивам, становится все больше тех, кто испытывает апатию и, наоборот, отстраняется от политики. Насколько это действительно так? 

— Да, абсолютно так. У меня с коллегой недавно вышла публикация, где мы смотрели на то, как люди демобилизуются. Среди наших респондентов были люди, которые после эмиграции расцвели и стали больше заниматься волонтерством — помогали бездомным либо устраивали сборы средств. Но большее количество людей, которые активно участвовали в политических инициативах, стали демобилизовываться.

Первая причина — эмоциональное выгорание. Мои коллеги в 2025 году опубликовали подробную работу об этом со свидетельствами российских эмигрантов. Люди выгорают в потоке плохих новостей, где нет никакого просвета. Они зажаты — с одной стороны, принимающими странами, где постоянно нужно доказывать, что вы не угроза безопасности принимающему государству, или просто сохранять свой легальный статус. С другой — они должны постоянно думать о возможных угрозах со стороны своей собственной страны. Это психологически ненормальная ситуация. 

Вторая — людям нужно заботиться о своем заработке. Активисты, медиа, правозащитники с уходом крупнейших американских доноров и многих других спонсоров утратили источник поддержки — им пришлось переизобретать себя в новой реальности. Третья причина — транснациональные репрессии. У многих остаются родственники, недвижимость, кто-то продолжает ездить в Россию, и это рычаги давления, которые сдерживают людей.

Еще одна история о смене профессии

«Я не могу больше. Я ненавижу. Я не хочу. Это разрушает меня» Адвокат Михаил Беньяш много лет помогал политзаключенным. А теперь работает сантехником в Литве. Вот его интервью

2 года назад

Российская диаспора не является в этом плане какой-то уникальной. Если взять другие исследования — например, о диаспоре людей, которые уезжали из Турции, поскольку Эрдоган тоже спровоцировал несколько волн отъезда академиков и активистов из страны, — то вы увидите, что чем больше проходит времени, тем больше людей демобилизуются, потому что им нужно видеть свет в конце тоннеля. Если этот свет пока особо не виден, люди начинают переключаться на что-то другое. 

Но это не означает, что теперь никто не занимается политикой. Очень большое количество людей, которые уехали из России, продолжают так или иначе вовлекаться в гражданские инициативы и часто меняют формат активности на менее видимый из соображений безопасности.

— Чаще ли по сравнению с 2022 годом эмигранты описывают свой отъезд как окончательный? Многие ли говорят, что не вернутся в Россию, даже если ситуация сильно улучшится? Вы пишете, что, если человек продержался в эмиграции больше двух лет, вероятность возвращения значительно снижается.

— Когда людей спрашивают, почему вы уехали и хотите ли вы вернуться, они могут говорить все что угодно, потому что часто ориентируются на «правильные» и «неправильные» ответы. Как люди будут на самом деле себя вести — отдельный, открытый вопрос. Но действительно: если мы что-то понимаем про миграцию — любую, не обязательно российскую, — то чем дольше люди находятся за границей, тем выше вероятность, что они там останутся. Два года — это, скорее, условный ориентир, процесс может быть нелинейным. Но это время, за которое человек может закрепиться на новом месте — например, найти работу и постоянное жилье.

Есть люди, уехавшие по политическим причинам, которые продолжают жить в России головой, хотя технически находятся не там. Например, в Вильнюсе и Берлине находятся офисы многих политических и гражданских организаций в изгнании. Полагаю, там многие люди ходят на работу «в Россию». Кто-то наверняка все еще живет на чемоданах. В наших интервью таких было совсем немного, но они были. Один сказал: «Я до сих пор не распаковываю свой чемодан. Если завтра что-то случится, я могу просто его взять и улететь обратно». Не знаю, продолжает ли он держать свой чемодан нераспакованным и сейчас.

— Много ли среди ваших респондентов тех, кто говорит, что нашли настоящий новый дом в эмиграции?

— Такое бывает, но редко. У большинства доминирует троп гостя, мотив благодарности и гостеприимства к принимающей стране: «Мы очень ценим, что нас здесь терпят». А вот именно представление о том, что это мой новый дом, встречается редко. Скорее, у респондентов есть ощущение, что они постепенно привыкают, а это скорее звучит, как будто человек смиряется.

Но хорошая новость в том, что россияне в эмиграции смогли построить множество сообществ. А это, мне кажется, мощный прорыв. Я помню, когда первый раз летела в Соединенные Штаты, будучи студенткой в начале 2000-х, я встретила советского мигранта, который сказал мне: «Если вам нужна будет помощь, никогда не подходите к человеку, который говорит по-русски. Лучше попросите помощи у американца». Его слова, уровень недоверия к условно своим же, меня очень удивили. 

Но после 2022 года россияне в эмиграции, объединенные общей бедой и общей травмой, показали формы вполне себе гражданского поведения, ничем не хуже, чем у любых граждан любой продвинутой демократической страны. Например, создают помогающие проекты вроде «Ковчега», Emigration for Action и «Идите лесом». Сотрудничают с активистами принимающих стран, открывают книжные магазины с книгами на русском языке вроде «Бабеля» в Берлине — такие места служат точками сборки сообщества. 

Поэтому когда кто-то говорит, что с нашим гражданским обществом что-то не так, мне хочется ответить: «Все с нами в порядке. Проблема не в нас или, по крайней мере, не только в нас».

Истории новых мигрантов

В 2026 году россияне вновь уезжают из страны — в том числе из-за слухов о мобилизации Чем эта волна эмиграции отличается от предыдущих? И как помогает опыт тех, кто уже обосновался за границей?

2 дня назад