истории
В эмиграции многим россиянам пришлось сменить работу. И далеко не всегда новая оказывается хуже старой Вдохновляющие (хотя и полные трудностей) истории тех, кто нашел новую специальность за границей
Источник: Meduza
Alexander Hassenstein / Getty Images
Людям, уехавшим из России после начала большой войны, пришлось начинать всю жизнь заново. Учить новый язык, осваивать местную культуру, традиции и бюрократию, привыкать к климату и искать новых друзей и знакомых. Многие во время переезда или уже в новой стране потеряли и работу и были вынуждены — при наличии высшего образования и хорошего портфолио — устраиваться на низкооплачиваемые должности. Однако есть и те, кто в эмиграции освоил новую профессию и доволен ею. «Медуза» рассказывает непростые, но в чем-то даже вдохновляющие истории таких россиян.
Ксения Боровинская, 37 лет
Из копирайтера в Москве — в основательницу бара в Буэнос-Айресе
До эмиграции я не сидела без дела: постоянно находила крутые подработки через знакомых. Писала тексты для Afisha Daily и «Мела», для упаковок шампуня и влажных салфеток. Через знакомую в 2018 году я попала в RusTransplant — проект для пациентов, которым нужна трансплантация органов. Там я писала гайды — например, о том, как после пересадки правильно питаться, заниматься спортом и сексом.
Проект работал при поддержке Министерства здравоохранения Москвы. В первые дни после начала войны наш руководитель сказал, что в Минздраве поставили условие: чтобы и дальше получать финансирование, сотрудники и сам проект должны в соцсетях поддержать войну. Все сотрудники отказались.
В марте 2022-го я уехала из России с двумя маленькими детьми и собакой. Детям было тяжело, но они понимали, почему мы уехали. В первые дни войны старший сын в школе нарисовал перечеркнутый танк. Учительница отдала мне рисунок и попросила, чтобы сын так больше не делал. Нам бы не дали спокойно жить в России.
Сначала мы улетели в Армению. Оказалось, что армянский язык настолько сложный, что за два месяца я выучила лишь несколько букв. Я не ожидала, что в Армении может быть настолько холодно, и была в разбитом состоянии, никак не могла прийти в себя.
В какой-то момент мне позвонила подруга из Аргентины и сказала: «Приезжай — здесь нет войны и пьют вино». Я подумала, что в Аргентине смогу переключиться и прийти в себя, — и решила переехать. Перед этим узнала, что меня уволили из RusTransplant из-за того, что я работала удаленно. С последней зарплаты я купила билеты в Буэнос-Айрес.
В Аргентине я запросила политическое убежище из-за своей антивоенной позиции и риска преследования в России — например, ко мне по прописке приходила полиция. Сперва мне выдали справку о временном проживании, которая позволяет легально жить в стране и работать.
Первую работу в Аргентине мне дали из жалости через месяц после приезда. Я пришла в бар и на ломаном испанском сказала: «Я искать работа. Пожалуйста, сеньор». Владелец бара сказал приходить вечером — так я устроилась помощницей официантов. Потом в течение полутора лет я делала мелкие ремонты, работала в столярной мастерской, была переводчиком в криптообменнике.
Горизонт планирования ограничивался одним днем. Денег катастрофически не хватало, и я решила, что так больше нельзя. Наверное, в глубине души все мечтают открыть свой бар. Я долго обсуждала эту идею с детьми. У меня два сына: младшему — 8, старшему — 12. Они за любую движуху: «Поехали в Аргентину? Поехали!», «Откроем бар? Откроем!».
От детей я зарядилась уверенностью и в конце 2024-го я заняла 15 тысяч долларов на открытие бара у бывшего мужа. Вместе с процентами я была должна ему 18 тысяч, из которых сейчас мне осталось вернуть еще четыре тысячи. Деньги ушли на бюрократию, покупку техники и мебели. Хотя многое я притащила с помоек. Например, притащила с улицы в бар доску — и сколотила из нее табурет.
Когда я нашла помещение для бара и шла подписывать договор — у меня на улице украли сумку с паспортом. В кармане осталась справка о том, что я подалась на ВНЖ. Агент, когда увидел, с чем я пришла, стал отговаривать владельца помещения. Он показал на дверь и сказал: «У этой двери больше прав, чем у этой девушки». Но я честно рассказала им свою историю — и уговорила их.
Было много бюрократической возни, потому что для открытия бара и заключения договоров нужен номер ВНЖ, которого у меня тогда не было. Я бегала от инстанции к инстанции, и каким-то чудом всегда находилось решение. Мне удалось все оформить, хотя у меня была лишь справка о временном пребывании в стране.
DNI, то есть аргентинский ВНЖ, мне выдали только через два года после переезда. Мой кейс долго рассматривали — и мне приходилось несколько раз обновлять справку о том, что я жду решения по убежищу.
Мне очень повезло с помещением. У меня наверху бар, а в подвале я живу с детьми. Конечно, бывают происшествия. Например, два месяца назад канализационная труба в доме засорилась, из раковины полилось говно — и все затопило. Был бы символический финал моей жизни: карабкалась-карабкалась и все же утонула. Но к вечеру я нашла способ все починить и открыть бар.
Название бара — Babushka — придумали дети. Это не столько бар, сколько культурное пространство, где можно выпить и перекусить. У нас одна из самых больших библиотек русскоязычной поэзии на континенте. Как только бар стал приносить деньги, я перевезла четыре кубометра книг из России. Есть книги и на других языках — ко мне попадает разное. Однажды умерла мама моего постоянного клиента — ей было 100 лет, — и мне досталась ее библиотека.
Еще у бара есть бездомные друзья. Вечером, если остается еда, я кормлю их, а они в благодарность приносят книги с помоек. Что-то дарят и лично авторы, так как у нас регулярно выступают аргентинские писатели и писательницы. Мы проводим на испанском презентации книг, поэтические вечера, кинопоказы, концерты.
Бар стал приносить деньги почти сразу. Я еще не получила все разрешения, а уже начала зарабатывать: проводила вечеринки и готовила еду. Даже тогда хватало денег, чтобы выжить.
На свадьбу с бывшим мужем моя бабушка подарила мне книжку рецептов, которые она всю жизнь записывала. Я готовлю по ней, хотя иногда импровизирую. Еще мне нравится азиатская кухня — так что в Babushka есть и жареные огурцы по-тайски, и борщ. Также мы делаем классические коктейли: от джин-тоника до главного аргентинского «Ферне кон кока».
В баре работаю только я и мои дети. При этом до этого я никогда в баре не работала — только в студенчестве один год была официанткой. Старший сын смотрит бухгалтерские таблички — он лучше всех в семье разбирается в финансах. Еще помогают друзья: тусуются в баре и, когда видят, что я зашиваюсь, могут сделать сэндвич или налить кофе посетителям.
Два месяца назад арендодатель сказал, что скоро аренда помещения повысится в три раза, так как у меня заканчивается старый контракт. Каким-то чудом я уболтала его — и стоимость подняли всего в два раза.
Я тоже практически каждую неделю повышаю цены в бары. Это не моя прихоть, просто в Аргентине постоянно все дорожает. Когда повышается цена закупок, мне приходится брать с посетителей больше денег. При этом по меркам Аргентины бар недорогой — местные жители постоянно отмечают, что у нас «приятные цены».
За последние годы я поняла, что стабильность — это иллюзия. Началось время ебаных приключений. В нулевые была аномалия: жирные 15 лет, когда у всех были классные работы и беззаботные путешествия. Мне очень больно вспоминать ту жизнь. Тогда казалось, что стабильность была всегда, но мы ведь не так давно мерили паленые «Найки» на картонке на рынке. Теперь я стараюсь радоваться мелочам — вроде крыши над головой и еды на столе.
Хотите всегда быть в курсе происходящего и понимать, как жить в этом безумном мире? Тогда вот что мы рекомендуем. Раз: скачайте приложение «Медузы» прямо сейчас — все главные новости, репортажи и разборы дня всегда будут у вас под рукой. Приложение работает без VPN, бесплатно и безопасно. Два: поддержите «Медузу», чтобы мы и дальше могли приносить вам актуальную и полезную информацию о России и мире.
Михаил Ткачевский, 33 года
Из бар-менеджера в Москве — в фотографа в Нью-Йорке
В студенческие годы я учился на фельдшера и подрабатывал в Il Patio. К концу учебы понял, что хочу быть барменом — там больше денег и возможностей для роста, чем у фельдшера. Я искал контакты в барном комьюнити, ходил на лекции, участвовал в соревнованиях для барменов. В итоге 12 лет проработал в барной индустрии.
Был барменом в Москве в «Стрелке», Mendeleev Bar и «Симаче», шеф-менеджером в бистро-баре «Менталитет», где управлял командой и придумывал коктейли. Война началась, когда я работал в баре Ess-Thetik на Патриарших прудах. Я тут же купил билет в Ереван на ближайший рейс. Но самолет отменили, и я остался в России до октября: надо было разобраться с усилившимся тревожным расстройством, подкопить денег и передать дела по работе. Может, это что-то советское: мир горит, а ты стараешься не подвести начальство.
Мои родители после развала СССР поехали в США — там я и родился. Детство в США я не помню: мы вернулись, когда мне было четыре. Но у меня было американское свидетельство о рождении. Я никогда не придавал этому особого значения, так как очень любил Москву и хотел жить только там — мечтал о квартире на Трубной. Но с началом мобилизации я вспомнил об американском свидетельстве. Стал копаться в интернете и выяснил, что могу экстренно получить паспорт. Я пришел в посольство США в Москве, подал заявление и за два часа получил гражданство.
В ноябре 2022-го я решил, что уеду в США. Прилетел в Нью-Йорк с пятью тысячами долларов, которые накопил за время работы бар-менеджером. Первые десять дней я жил в дорогом хостеле и платил 60 долларов за ночь. Затем переехал в хостел дешевле: делил трехкомнатную квартиру с одним душем и туалетом с 11 людьми. Там я провел четыре месяца и за месяц платил всего 400 долларов.
Все это время я активно искал работу. Я был уверен, что с моим опытом быстро найду работу в хорошем баре, но это оказалось очень сложно. В Нью-Йорке мне везде говорили: просто опыта работы мало — нужен опыт именно в нью-йоркских барах, потому что тут все «по-особенному». Хотя из «особенного» мне запомнилось, как я пришел в один из лучших баров США Employees Only и ждал 25 минут, пока бармен разговаривал со своей подругой. Затем он наконец подошел ко мне и сказал, что из безалкогольных напитков у них есть только тоник. В барах Нью-Йорка барменом быть лучше, чем посетителем.
Деньги стремительно кончались, и я расширил географию поиска: смотрел вакансии и в других городах. Мне повезло: я нашел работу бар-менеджером в Вашингтоне. Я убедил их, что у меня суперопыт, хотя у меня был не идеальный английский. Владелец заведения был русскоязычным, поэтому мы смогли договориться. Я переехал в Вашингтон, снова заселился в хостел. Работать было тяжело, потому что у сотрудников было несерьезное отношение к делу. У нас был один бармен, который на работе хорошенько выпивал, а на следующий день мог не прийти на смену из-за похмелья, — и я работал вместо него.
Сотрудники опаздывали, несерьезно относились к обязанностям, оставляли грязное рабочее место. Мне было тяжело, учитывая ОКР, полученное за барной стойкой в Москве. К тому же сам город показался мне скучным.
Спустя три месяца работы в Вашингтоне я уволился и вернулся в Нью-Йорк. Пару месяцев жил в Нью-Йорке на деньги, заработанные в столице, и снимал с накопленного отдельную комнату. Активно искал работу, но никуда не брали. Затем мне повезло — меня взяли в хороший бар. Но он был ужасно грязным, и это меня угнетало. Я чувствовал себя подавленно: искал альтернативу и параллельно залипал в рилсах. В ленте мне попадались красивые рилсы от операторов-постановщиков и профессиональных фотографов.
Мне очень нравился такой контент, и вскоре я сам начал фотографировать на телефон. Я понял, что нахожусь в самом кинематографичном городе мира. Выходишь из дома, а там латиноамериканские проповедники через хриплый динамик славят Христа; через дорогу студенты зовут вступить в коммунистическую партию; а по выходным эквадорцы устраивают чемпионаты по волейболу. Вокруг — тележки из супермаркета, переделанные в мангалы, на которых жарятся куриные крылышки.
Через фейсбук я нашел американского бармена, с которым у меня были общие знакомые из Москвы. Он как раз запускал бар в Нью-Йорке — и по рекомендации знакомых из московских баров меня взяли в команду. Однако проект не выстрелил — посетителей почти не было. Через месяц сократили половину команды. Меня тоже уволили одним днем без объяснений — думаю, из-за слабого английского.
Я был ужасно зол и решил, что больше не хочу ни от кого зависеть и буду зарабатывать фотографией. За 2500 долларов я купил в кредит камеру, хотя без кредитной истории и постоянного дохода занять деньги у банка довольно сложно. Мне одобрили только кредитную карту Amazon с ужасными условиями.
Я жил фотографией: смотрел лекции, интервью, подкасты, пытался понять не только технику, но и то, как мыслят хорошие фотографы. Мне нужны были деньги, поэтому я не медлил — быстро сделал портфолио из того, что наснимал в процессе обучения, и стал писать о себе во всевозможные чаты, регистрировался на сервисах для поиска клиентов. Иногда подходил к людям на улице и говорил: «Хотите, сделаем ваш портрет?» Так я заработал свои первые 40 долларов на фотографии: обычному прохожему понравился его портрет и он мне заплатил.
Через несколько месяцев после того, как я собрал портфолио, начали появляться заказы через сервис услуг Thumbtack, который за небольшую комиссию помогает найти клиентов. Один из первых заказов был в Лонг-Айленде: нужно было снять деловой портрет. За съемку мне заплатили 330 долларов. Правда, на дорогу туда и обратно ушло почти пять часов. Тогда я впервые понял, что фотография — это не только сама съемка, но еще и бесконечные переезды, переговоры, поиск клиентов и умение строить бизнес.
Постепенно я формировал свой стиль. Сперва мне было страшно подходить к людям и фотографировать, но я быстро понял, что люди не злятся, когда их снимают, а наоборот — улыбаются. Как будто то, что я их фотографирую, — комплимент их красоте. Я начал фотографировать людей на улицах на фестивале итальянской культуры в Нью-Йорке.
Фотографии с фестиваля я отправил на конкурс уличной фотографии. Неожиданно занял первое место и выиграл тысячу долларов. Более того — главой жюри был сам Брюс Гилден. Но больше всего я обрадовался возможности оплатить комнату. Потом я выложил ироничный рилс с фестиваля о том, как я снимаю людей без разрешения, — неожиданно ролик собрал 27 миллионов просмотров.
Когда ролик залетел, мне пришло странное сообщение в инстаграме. Человек сказал, что ему очень нравится мой стиль, и попросил снять его свадьбу. Я подумал, что он мошенник, потому что у него был пустой аккаунт, а на мою цену он согласился без торга. Следом он написал, что если сработаемся, то полетим в Лас-Вегас — там тоже нужен будет фотограф.
Я предложил встретиться — мужчина согласился и оказался реальным человеком. Через несколько дней я снимал его свадьбу, а потом мы действительно полетели в Лас-Вегас, а затем еще и в Стокгольм — на мероприятия его стартапа, где я отработал фотографом.
Фото с его свадьбы даже опубликовали в Vogue, потому что жена этого человека — инфлюэнсер. С тех пор я иногда снимаю мероприятия — так мои фото попали и в Dazed. Но основной доход — от личных фотосессий. Половина моих клиентов русскоязычные, половина — англоязычные.
Я не разбогател на фотографии. За два года, как я этим занимаюсь, я много занимал в долг у друзей, подрабатывал на кейтерингах и праздничных мероприятиях как бармен. Я скорее инвестировал в будущее, чем зарабатывал.
Только сейчас я начинаю получать достаточно, чтобы покрывать все расходы, но и то не всегда хватает на возвращение долгов. Доход непостоянный: то попадешь в выездной проект, как было со Стокгольмом, когда я заработал за четыре дня две с половиной тысячи долларов. А бывает, что и за весь месяц столько не получишь. Сейчас, чтобы развиваться в фотографии и при этом быть уверенным в финансах, я совмещаю съемки с работой в кафе два дня в неделю.
В какой-то момент мне очень нужны были деньги, и я три месяца проработал в баре. После рабочего дня у меня совсем не оставалось сил, чтобы куда-то идти с камерой. Поэтому я решил, что лучше пока меньше зарабатывать, чем отказаться от фотографии, которая приносит мне больше удовольствия, — и снова уволился.
Я любил Москву, но сейчас чувствую себя в Нью-Йорке как дома. Иногда я беру пару крылышек в палатке у эквадорцев недалеко от дома. Они называют меня «амиго», и, хотя они почти не говорят на английском, а я не говорю на испанском, мы с ними немного общаемся. Каждый раз у меня возникают очень теплые чувства от этих разговоров — наконец город меня принимает.
Еще одна история смены специальности в эмиграции
Виктория, 42 года
Из фермера в Подмосковье — в пекаря в Сербии
В нулевые я работала секретарем и отвечала за документооборот в компании, которая продавала технику. Потом перешла в отдел кадров, а затем занималась оформлением и выдачей кредитов в банке. Мне мало платили, а работа была скучная и слишком монотонная.
В начале 2010-х мы с мужем захотели что-то поменять. У нас родился ребенок с проблемами со здоровьем, и мы задумались о переезде в деревню, так как сыну нужен был чистый воздух. Мы давно хотели открыть свой бизнес, чтобы не зависеть от начальства, самостоятельно планировать свой день и больше зарабатывать. Поэтому мы решили разводить бройлерных куриц.
В 2012-м мы нашли домик в деревне в Подмосковье и уехали из Москвы. Раньше мы никогда не занимались фермерством. Думали: получится — хорошо, а не получится — хотя бы будет достаточно мяса, чтобы прокормить себя.
Муж всю жизнь что-то изобретал — он работал в металлообработке, собирал и чинил станки на заводах, — и ему было интересно обустроить производство кур. Он построил курятник, собрал систему поилок и брудер для цыплят. Довольно быстро с 50 цыплят мы дошли до нескольких сотен.
Потом случилась аннексия Крыма. Я хотела эмигрировать, но муж был не готов. Жить стало сложнее: цены на корм и инкубационные яйца увеличились в разы. При этом снизились и доходы, потому что люди стали покупать меньше фермерского мяса.
В 2018 году я наконец убедила мужа, что надо уезжать. Мы продали оборудование и вернулись в Москву, чтобы заработать денег для эмиграции. Муж устроился инженером на металлургическое производство, но через два месяца погиб на работе из-за несчастного случая. Весь следующий год я приходила в себя, поддерживала троих детей и свекровь. Потом начался ковид, и я весь год болела — было не до эмиграции.
Затем началась война. Средняя дочь, которая училась в третьем классе, однажды пришла из школы и сказала: «Как жаль, что я не могу поехать в Украину помогать нашим». Я поняла, что детям промывают мозги и нужно их спасать. Последней каплей было усилившееся давление на ЛГБТ-людей. Мой старший ребенок, которому 15 лет, — квир. К счастью, он не столкнулся с проблемами из-за своей ориентации, но я знала, что он не будет скрывать свою идентичность.
Мою семью уже однажды коснулись репрессии. Прадеда расстреляли в 1936-м. Деда сослали в лагерь, когда ему был 21 год, бабушку тоже — за «колоски». Поэтому у меня не было иллюзий о том, что может быть, когда государство закручивает гайки. Тянуть с эмиграцией было нельзя, да и в России меня ничего не держало: мама и муж умерли.
Проще всего было эмигрировать в Сербию. Сербия хороша тем, что, пока не найдешь вариант, как легализоваться, можно визаранить. Чтобы оплатить переезд, я продала автомобиль и в феврале 2023-го уехала.
Первое время я рассчитывала прожить на выплаты на детей по потере кормильца. Конкретных планов по заработку у меня не было — я была уверена, что смогу найти примитивную работу.
Я искала работу несколько месяцев через чаты в телеграме, где выкладывали объявления по поиску сотрудников, — там мне попалась вакансия пекаря. Я откликнулась, хотя пекарем никогда не работала. В пекарне прониклись ко мне доверием, благодаря моему опыту работы на ферме и волонтерству в подмосковной церкви: раньше я готовила по воскресеньям в трапезной. В июне 2023-го меня взяли на обучение.
Меня учили коллеги — прямо на рабочем месте. Три месяца я проходила обучение на сербском языке, хотя на тот момент я знала всего пару фраз. Где-то догадывалась, о чем речь, по контексту, где-то слова были похожи на русские. Когда совсем не понимала — использовала переводчик.
Мне очень понравилось работать в пекарне, хоть зарплата и не самая высокая. Первое время я получала всего 500 долларов — с учетом выплат на детей в России нам хватало на скромную жизнь. Но сейчас зарплата выросла на пару сотен.
Мы с пятью коллегами делаем хлеб и разную сладкую и соленую выпечку. Рабочий день может длиться до 10 часов — в зависимости от того, сколько надо испечь. Коллеги меня принимают — у нас хорошие отношения. В целом мне нравится Сербия — здесь доброжелательные люди, спокойно и безопасно. Кроме того, в школах нет сумасшедшей пропаганды, которая может влиять на детей.
Вначале наша эмиграция осложнялась тем, что из-за смены климата и гормональной перестройки, вызванной подростковым возрастом, у старшего ребенка начались серьезные проблемы со здоровьем. Два года мы искали ему специалистов, подбирали терапию. Выяснилось, что у него высокофункциональный аутизм, а из-за перенесенного в 2009 году свиного гриппа — нарколепсия. По сравнению с этим остальные «мелкие» проблемы — нехватка денег, неопределенность, незнакомая страна — вообще не проблемы.
Почти все мое время уходит на заботу о детях. Например, лечение старшего сына требует частых походов к врачам и наблюдения за его состоянием. Поэтому я почти не слежу за происходящим в России. И не скучаю по ней, так как у меня не осталось там близких родственников.
Я никогда не отчаиваюсь, хотя порой устаю и злюсь. Мне не с кем разделить ответственность, но я знаю, что проблемы можно поделить на задачи и решить. Цена моего отчаяния слишком высока — здоровье и жизнь моих детей.
Александр Балашов, 36 лет
Из фотографа в Кемерово — в разнорабочего в Сиэтле
До эмиграции из России мы с женой занимались свадебной и коммерческой фотографией и хорошо на этом зарабатывали. Работа была такой, что можно зачастую спать до обеда, хотя бывали недели, когда на сон оставалось всего 2–3 часа в день. Параллельно я работал бренд-менеджером: вел рекламные кампании, общался с заказчиками.
Ситуация в стране мне не нравилась. Я был волонтером в штабе Навального в Кемерово, и в 2018 году меня вызвали на допрос по делу руководительницы штаба. Адвокат посоветовал мне прийти на допрос, но воспользоваться 51-й статьей Конституции и ничего не рассказывать. Через несколько дней после допроса мы с женой решили ненадолго уехать из России и отправились в путешествие по Юго-Восточной Азии. Мы побывали в Таиланде, Вьетнаме и Камбодже.
Когда вернулись, какое-то время меня больше не трогали. Но в 2021-м мне стали звонить то из прокуратуры, то из полиции и без повесток приглашали на допросы. Я отказывался, говорил, что, если хотят побеседовать, пусть присылают повестку. Но, конечно, было страшно. Мы в спешке продали квартиру за стоимость ниже рыночной и начали скрываться.
Сначала уехали на Алтай, а потом в Шерегеш — небольшой поселок в Кемеровской области. Телефон я выключил, чтобы меня не отследили. Потом мы решили уехать из России в Киргизию — и оттуда планировать дальнейшие шаги. Но незадолго до вылета Россия начала войну с Украиной.
Я не мог молчать, поэтому вернулся в Кемерово и вышел на одиночный пикет с плакатом «Нет войне». Я понимал, что это прямой путь в тюрьму, но иначе поступить не мог. Меня задержали и приговорили к 12 суткам. Началась карусель: после 12 суток меня выпустили, но на выходе из спецприемника задержали еще на 10 дней, потом еще раз — уже на 13 суток. Мне вменяли возбуждение ненависти «к социальной группе „сотрудники полиции“» из-за старого комментария во «ВКонтакте», где я резко высказался про полицейских.
Когда я сидел в спецприемнике, ко мне пришел сотрудник Центра «Э». Он сказал, что я могу сесть в тюрьму, а могу сотрудничать. Сотрудник предложил оплатить мне перелет и расходы в Грузии — в обмен на то, что я буду шпионить за другом, который был руководителем штаба Навального. Я понял, что это мой шанс сбежать из России, и согласился. Гарантий от меня не требовали. От денег на билеты и расходы я отказался — сказал, что лучше потом отчитаюсь по чекам.
Конечно, в Грузию я не полетел. Мы с женой решили, что надо сразу лететь в страну, где сможем остаться, — и выбрали США, где можно податься на политическое убежище. Из Москвы полетели в Катар, затем в Мексику, а оттуда — на границу США.
Мы взяли часть денег, оставшихся с продажи квартиры в Кемерово, — восемь тысяч долларов. Остальное решили не брать, чтобы не привлекать внимания на границе: боялись, что нас не выпустят. Часть денег положили в крипту, остальные сбережения раздали друзьям, семье и в приюты для животных.
Мы шесть раз приезжали на американскую границу, но каждый раз нас разворачивали. Убежище можно запросить только на самой границе или если ты ее пересек. Но до границы стоят американские пограничники, которые тщательно проверяют документы и автомобили. Если у них возникают подозрения, что ты потенциальный проситель убежища, они тебя отправляют обратно. Седьмая попытка была успешной, потому что машины на полосе, по которой мы ехали, не проверяли.
Мы запросили убежище, и после этого нас с женой отправили в разные миграционные тюрьмы, так как запросы об убежище всегда рассматривают индивидуально.
Я находился в иммиграционном изоляторе почти четыре месяца. Много времени проводил в юридической библиотеке изолятора, где узнал об иммиграционном законодательстве и нашел номера адвокатских компаний. Я звонил по номерам и так нашел бесплатного адвоката.
Одно из условий для выхода из миграционного изолятора — это спонсор в США, то есть человек, который будет отвечать за тебя и обеспечит жильем и едой. Мне посчастливилось найти спонсора в изоляторе — со мной сидел парень, чей друг давно переехал в США из Украины. Этот друг стал и моим спонсором, и спонсором моего «сокамерника».
После выхода из изолятора мне оставалось вызволить жену. Пока я был в изоляторе, у меня почти не было с ней связи. Я стал разбираться и узнал, что ее выпустят только под залог в 35 тысяч долларов. Таких денег у меня не было.
Я готовился к суду, на котором решалось, одобрят ли мое прошение об убежище, и искал деньги для освобождения жены. Мой спонсор разрешил пожить у него и предложил поработать с ним на стройке. Я согласился и параллельно искал другую работу: смотрел вакансии на сайтах, спрашивал у людей вокруг, узнавал у знакомых знакомых.
Вскоре я нашел работу на стройке небоскреба, хотя в России ничем подобным не занимался. С денег со стройки я съехал от спонсора и снял комнату. Но быстро заработать на стройке 35 тысяч для оплаты залога жены было невозможно. Поэтому я обратился в компанию, которая специализируется ровно на таких ситуациях — платит за тебя залог, а ты потом ей возвращаешь деньги с процентом за услугу.
Жену в итоге выпустили — она провела в заключении шесть месяцев. Я продолжал работать на стройке небоскреба в Вашингтоне, а она устроилась на работу клинером и за деньги убирала квартиры. Свободного времени почти не было — бывало, я просыпался в три утра, весь день работал и ложился спать в десять вечера. Жена тоже очень уставала. Так мы жили несколько месяцев.
В начале 2023 года небоскреб достроили, я стал искать другие способы заработать. В России я никогда не работал руками — только делал что-то для себя по дому. При этом у меня есть инженерное образование, поэтому мне было несложно разобраться в ремонтной работе.
В фейсбуке я нашел русскоязычную девушку, которая в детстве переехала с родителями в США. Она покупала старые автодома, ремонтировала их и продавала. Я устроился к ней и занялся их ремонтом — получал около 25 долларов в час. Так продолжалось несколько месяцев, а потом она переключилась на другие занятия, и я остался без работы.
Я начал искать заказы на сайтах с мелкими ремонтными услугами. Менял унитазы, устанавливал двери, красил помещения. Жизнь в США очень дорогая, поэтому приходилось хвататься за все, что приносило доход, и работать без выходных.
Нам с женой повезло — в декабре 2024 года мы выиграли суд и получили документ, позволяющий оставаться в США. Мы хотели вернуться к фотографии — для этого нужно было купить технику и вложиться в маркетинг. Однако постепенно брак стал разваливаться. У нас с женой накопились взаимные обиды — в том числе из-за радикальной смены образа жизни и большого стресса. Мы пытались спасти отношения, но тяжело было друг друга услышать. Постепенно мы перестали общаться, хотя продолжали жить вместе. Я был инициатором развода. Попытки наладить контакт не удались, а сил пробовать еще не было. Правда, технически мы не развелись — занимаемся бюрократией.
Вскоре после расставания я переехал в Сиэтл, сосредоточился на ремонтной работе и стал «мастером на все руки», или handyman, как это здесь называют. В США есть несколько платформ, где ты можешь заказать услуги таких работников.
Есть простые заказы: поменять замок или кран. Но иногда попадаются задачи «со звездочкой», например построить каркас дома. Заказы бывают самые разные: положить плитку, установить ванну, поменять унитаз, починить калитку. Иногда надо не строить, а разрушать — какую-нибудь стену.
Я понял что работать руками — круто. К тому же для людей без местных дипломов или сертификатов это достаточно прибыльно. Я зарабатываю от 8 до 12 тысяч долларов в месяц, в зависимости от количества работы, которую беру. Обычно у меня до шести небольших заказов в день, но может быть и один большой заказ на целый день или даже несколько дней.
К заказам я готовлюсь заранее. Например, я ничего не знал об установке автоматических гаражных ворот, но изучил все в интернете — приехал и сделал, как будто всю жизнь этим занимался. В интернете сейчас полно информации о том, как делать ремонт. Почти про любую проблему есть видео на ютьюбе, или можно спросить у искусственного интеллекта. Подготовка обычно занимает немного времени — от получаса до часа. Иногда я справляюсь сам — просто логическим путем понимаю, как устроена вещь.
Обычный рабочий день летом занимает 10–12 часов, поэтому я готовлю еду с собой дома. Часть времени отнимает дорога — я могу потратить час на то, чтобы добраться от заказа к заказу.
Иногда работаю без выходных — мне проще сразу отработать очень много, чтобы потом было побольше времени на отдых в красивом месте. В идеале я хочу работать пару недель в месяц или месяц через месяц, а остальное время тратить на путешествия.
Сейчас я чувствую себя своим в США. Американцы вообще похожи на россиян — только успешнее и добрее. По России я не особо скучаю, так как большинство моих друзей разъехались. Они живут по всему миру: в Англии, Австралии, Евросоюзе. Есть и те, кто живут в США, — так случайно совпало, что одни мои старые кемеровские друзья теперь живут в соседнем со мной городе. Но я активно слежу за событиями в России и участвую в перепалках в соцсетях.
Я кайфую от своей работы и считаю себя очень счастливым человеком. Хотя и надеюсь, что мы с бывшей супругой вернемся к фотографии — если не как семья, то как бизнес-партнеры.
«Медуза»