Кто будет решать, какой будет Россия после Путина? Те, кто сопротивлялся? Или те, кто пытался сохранить свою собственность? Максим Трудолюбов объясняет, почему над этим вопросом стоит задуматься прямо сейчас
В разговорах о будущем России обычно обсуждают выборы, Конституцию и смену власти. Но самый острый конфликт может развернуться вокруг того, у кого больше прав определять, по какому пути пойдет страна. Это участники сопротивления, рискнувшие всем, в том числе домом и самыми близкими связями? Или те, кто даже в условиях войны и диктатуры пытался сохранить жизнь и собственность внутри России? Журналист Максим Трудолюбов объясняет, каким бывает гражданство — основанным на моральном служении и на частной собственности, — и о том, как исходя из этого может быть устроен послепутинский и послевоенный транзит.
Подробнее об этом можно прочитать в книге Трудолюбова «Люди за забором. Частное пространство, власть и передел собственности в России», которая вышла в издательстве «Медузы» (и мы очень рекомендуем ее купить).
Большой нерешенный вопрос, который выйдет на первый план в переходный период, — собственность нынешней элиты. Она неоднородна. Есть активы, отобранные у прежних собственников в ходе военного передела. Есть компании и активы, выросшие благодаря войне. Есть и имущество, созданное задолго до нее, честно приобретенное, построенное — компании, развивавшиеся десятилетиями. Такой собственности в стране количественно больше.
Группы уехавших и оставшихся не равны. Причем дело не только в их численности. Гораздо важнее различие в степени укорененности и глубине вовлеченности в жизнь государства. Русское выражение «шкурный интерес» негативно окрашено, а похожее английское skin in the game — буквально «собственная шкура в игре» — используется в тех случаях, когда важно подчеркнуть вовлеченность человека в принятие решения. Нас в данном случае интересует позитивное понимание «шкурности». Оно отсылает к тому, что человек лично связан с происходящим, осознает последствия своих решений, рискует собственным благополучием, репутацией, семьей, имуществом.
Две стороны гражданства
О российском обществе — и особенно о той его части, которая обладает значительными активами— сказано, кажется, уже в принципе все возможное. Оно зациклено на себе, атомизировано, равнодушно к несчастьям ближнего, оно соглашается с властью, подыгрывает ей, зависит от нее, молчит, отказывается действовать, даже если не согласно с решениями государства, в том числе с агрессивной войной против Украины. Разные группы молчат по-разному, по разным причинам. Но их объединяет одно: им есть что терять. У них есть интерес, собственная ставка в том, что происходит со страной.
Их доля акций в будущем России заведомо велика, даже если они молчат. Они и молчат, потому что не хотят лишиться этой доли. Участок земли, собственность и дом — основания для получения прав свободного гражданина в древних полисах: «Дом в известном смысле был паспортом, а в некоторых случаях даже представителем и заместителем своего хозяина. В случае изгнания политика его дом мог быть разрушен» («Люди за забором», глава 4). С точки зрения понятого таким образом гражданства будущее России должны определять не те, кто наблюдает за происходящим со стороны, а те, чьи жизнь, собственность, связи и обязательства остаются внутри страны. Это им решать, каким образом будет пересмотрено наследие нынешнего режима, какие права собственности будут признаны законными, какие оспорены и где пройдет граница между справедливостью и новым переделом.
Но в российской культуре есть и другая идея гражданства, дополняющая вышеописанную, традиционно республиканскую. Особенность самодержавного, автократического государства в том, что оно сводит гражданство к прописке, к собиранию налогов и призыву на военную службу. Оно готово лишать человека гражданства в наказание за нелояльность. В истории России, во все ее периоды, было и есть множество носителей высокого гражданства, понятого как моральное служение. Они часто жили вне страны, во внутренней эмиграции или оказывались в заключении. Носители идеи морального гражданства — от Александра Радищева до Алексея Навального — свидетельствуют, что это не набор прав и обязанностей, закрепленных в документах, а призвание и долг неравнодушного человека (статья «Институт гражданства устарел»).
Моральное гражданство, если следовать Николаю Некрасову, который сформулировал эти представления в середине XIX века в стихотворении «Поэт и гражданин», — это чувство, которое можно в себе пробудить, возвысившись над сиюминутным интересом и проснувшись ото сна. Это высокие отношения, семейные, в которых родина — это попавшая в беду мать, а гражданин — тот, кто осознал себя «отечества достойным сыном». Поэт, которого в стихах Некрасова обличает и призывает к действию гражданин, должен «проснуться и громить пороки смело», это его «обязанность» («гражданином быть обязан»). Из контекста понятно, что это не контрактная обязанность, а моральная. Это долг перед матерью:
- Не может сын глядеть спокойно
- На горе матери родной,
- Не будет гражданин достойный
- К отчизне холоден душой.
За полтора столетия этот язык оброс таким количеством школьной риторики, советского пафоса и позднейших пародий, что читать Некрасова трудно. Но если на время отвлечься от интонации и посмотреть на саму конструкцию, то окажется, что она адекватно описывает и нынешние споры о России — точнее, классификацию общественных ролей в этих спорах.
- Наперечет сердца благие,
- Которым родина свята.
- Бог помочь им!.. а остальные?
- Их цель мелка, их жизнь пуста.
- Одни — стяжатели и воры,
- Другие — сладкие певцы,
- А третьи… третьи — мудрецы:
- Их назначенье — разговоры.
Некрасов явно сочувствует «сердцам благим», а остальных сбрасывает со счетов. Об этом с ним необходимо поспорить, но список в целом узнаваем и сегодня.
Разрыв между двумя описанными представлениями о гражданстве постоянно присутствует в российской культуре. Конфликт этот проявляется и сегодня: государство ограничивает доступ к выборам для тех, кто видит себя моральными гражданами, а не только носителями паспорта, лишает независимые организации возможности работать, наказывает граждан за протесты и публичное несогласие с войной. Поэтому некрасовское понимание гражданства как нравственного сопротивления, как способности поставить моральный долг выше личного благополучия обретает сегодня дополнительную легитимность.
Но и традиционное понимание гражданства, связанное с собственностью, нисколько в легитимности не теряет. В конце концов, именно оно исторически является исходным. Оно связано с укорененностью человека в собственной стране, с наличием у него дома, собственности, семьи, дела, ответственности за созданное. Именно эти люди больше всего рискуют потерять при любом политическом повороте и поэтому оказываются наиболее вовлечены в судьбу страны, даже если выбирают молчание.
Речь здесь лишь о двух крайних полюсах. Между ними располагается широкий спектр человеческих судеб и степеней участия в жизни России. Но именно напряжение между этими двумя представлениями о гражданстве — моральным и коренным — во многом определяет сегодняшние дискуссии о будущем страны.
Беда в том, что каждая из сторон склонна отрицать легитимность другой. Для одних моральная позиция, не подкрепленная личным риском утраты дела или собственности, выглядит безответственной и слишком легкой. Для других укорененность в стране становится почти синонимом морального компромисса, а молчание — признаком соучастия. В результате обе стороны охотно дискредитируют друг друга, хотя каждая выражает лишь одну из граней гражданства.
Между тем политическое сообщество невозможно построить, если признать законной только моральную безупречность или только «долю акций» в стране. Право на голос есть и у той, и у другой стороны. Если стремиться к тому, чтобы Россия состоялась как политическое сообщество, два исторически сложившихся представления о гражданстве имело бы смысл соединить.
Близкие и далекие
Есть и другие линии будущего конфликта. Если первый, рассмотренный выше вопрос, — о моральной стороне гражданства, то второй — о практической реализации прав гражданина в момент выхода из диктатуры. Похожее различение недавно предложил анонимный московский автор в статье «Второй антипутинский фронт». Он пишет, что существуют два понимания политики: с одной стороны, политика как борьба за воплощение общественного идеала, с другой — как борьба за создание максимально широкой коалиции, способной получить и удержать власть.
Это конфликт уже внутри страны — между опричным порядком, который Путин выстроил вокруг войны, и «земством», остальной Россией. Между ними существует множество промежуточных групп, находящихся с властью в разного рода компромиссах. Но в целом все-таки есть существенное различие между теми, чье положение, влияние и собственность возникли благодаря войне, государственным раздачам и близости к политическому центру, и теми, кто связан с этим центром значительно меньше и создавал свои предприятия, профессиональную репутацию и имущество в иных условиях.
Основание будущего — это то, что можно назвать обществом собственников. Исторически это новая реальность (см. «Люди за забором», глава 12). Это не только владельцы крупных активов — подобный слой в русской истории был всегда, — но и значительная часть общества, создавшая свою собственность. Это предприятия, развивавшиеся десятилетиями, семейные состояния, небольшие и средние компании, недвижимость, сбережения. Их владельцы могли по-разному относиться к происходящему, по-разному вести себя в последние годы и занимать разные публичные позиции. Но объединяет их одно: они заинтересованы не в новом переделе, а в сохранении того, что было создано их усилиями.
Именно поэтому важнейшими участниками будущего перехода окажутся не только убежденные противники режима, но и те, кто до сих пор предпочитал политическое молчание. Значительная часть российской верхушки уже понимает, что Путин перестал быть для нее гарантом сложившегося порядка. Как замечает автор статьи, для этих людей Путин все больше выглядит не хранителем статус-кво, а человеком, который сам его разрушает: «Это экстремист, революционер, атакующий сложившийся порядок, а не его гарант, каким он выглядел для элит еще несколько лет назад».
Лояльность российских элит десятилетиями основывалась не столько на личной преданности Путину, сколько на убеждении, что существующий режим обеспечивает предсказуемость, безопасность собственности и возможность передать накопленное детям. Война разрушает — а возможно, уже разрушила — этот фундамент лояльности.
Это касается собственности напрямую. Производство неопределенности стало важнейшим инструментом власти Путина. Никто не знает, чьи активы будут национализированы завтра, против кого возбудят дело, кого заставят продать бизнес, а кого, наоборот, оставят в покое. В этом смысле война оказалась не только внешнеполитическим, но и внутренним механизмом перераспределения собственности. Она постепенно втягивает в себя ресурсы граждан — от крупных активов до обычных банковских вкладов, — превращая их в расходный материал для продолжения жизни режима. Путин стремится не сохранить накопленное обществом, а сжечь его в топке войны, не оставив после себя ничего.
Путин желает синхронизировать запросы общества собственников с его персональными интересами в условиях войны и санкционного давления. Но обществу собственников имеет смысл отделить себя от Путина.
Страх и непредсказуемость удерживают элиту в повиновении эффективнее любых формальных правил. Именно поэтому она не готова к открытому конфликту: любое проявление нелояльности лишь увеличивает риск потери собственности, положения и свободы. Эта внутренняя зависимость делает наиболее укорененную часть общества одновременно опорой режима и той группой, которая объективно сильнее других заинтересована в уходе Путина и возвращении предсказуемости.
Вопрос лишь в том, при каких обстоятельствах этот скрытый интерес сможет проявиться политически. Характер коалиции, которая окажется у власти в постпутинской России, будет зависеть от того, насколько драматическим и кризисным будет переход. Более кризисный переход вероятнее породит радикальную коалицию, а более контролируемый, договорной может предотвратить передел. Но соблазн использовать момент транзита для нового передела собственности будет чрезвычайно велик.
Обществу предстоит сделать выбор между логикой перераспределения и логикой институционального восстановления. Первая почти неизбежно окажется более привлекательной: она обещает быстрое восстановление справедливости, наказание виновных и вознаграждение пострадавших. Противникам войны и режима при этом стоит помнить, что сам путинский режим превратил передел собственности в один из главных механизмов своего существования, фактически в особый политический институт. Поэтому воспроизведение этой логики означало бы продолжение, а не преодоление сложившейся системы: это будет антипутинская политика путинскими средствами.
Логика институционального восстановления менее привлекательна и продаваема. Она требует проведения четкой границы между возвращением незаконно отнятого и новым перераспределением собственности. Для нее необходимо восстановление независимого суда и укрепления права собственности. Именно в этом прежде всего заинтересована укорененная часть общества — люди, для которых важнее не смена победителей, а предсказуемость правил.
Максим Трудолюбов