«Не могу сказать, что вижу в ней абсолютное зло» Татьяна Москалькова ушла в отставку после 10 лет на посту уполномоченного по правам человека в России. Вот несколько историй правозащитников о работе с ней
Татьяна Москалькова покинула пост уполномоченного по правам человека в России, который занимала с 2016 года. До этого она была генералом МВД, а также провела девять лет в Госдуме. Последовавшие за назначением Москальковой годы были тяжелыми для российской правозащиты: количество репрессивных законов росло, активистам и юристам становилось все труднее влиять на ситуацию с правами человека в стране. А после начала полномасштабной войны многие из них и вовсе были вынуждены покинуть Россию из-за угрозы уголовного преследования. Правозащитники признают, что Москалькова всегда была частью кремлевской системы, — но все же отмечают, что в отдельных случаях она действительно сотрудничала с ними и помогала репрессированным. «Медуза» попросила нескольких российских правозащитников рассказать о своем опыте работы с Татьяной Москальковой.
Лев Пономарев
основатель движения «За права человека»
С Москальковой я познакомился уже после того, как она стала уполномоченным по правам человека. Сначала я отнесся к ее назначению очень критически. До нее был Владимир Лукин, которого я хорошо знал и уважал, а тут вдруг приходит генерал МВД. Я видел, как она голосовала в Думе, и написал довольно резкую статью в «Московский комсомолец»: мол, чего ждать от человека из системы?
В те годы я был экспертом при уполномоченном, и она могла просто меня оттуда убрать — но пригласила поговорить. Спросила: «Почему вы так против меня выступаете?» Сказала, что готова работать, защищать права человека. И я ей тогда поверил — как мне кажется, правильно сделал.
Не хочу изображать, что у нас были близкие личные отношения. Но у меня был номер ее телефона, я мог к ней обратиться и добиться встречи по конкретному делу. Это очень важно — она не закрывалась полностью своим аппаратом. Если ей рассказывали о беде конкретных людей, она могла включиться.
Например, была история с [кубанскими] фермерами, которые ехали на тракторах в Москву. Их задержали, когда они пересекали границу Ростовской области. Я потом вытаскивал этих людей, приводил их к Москальковой, она принимала их лично. Такие приемы у нее, кстати, бывали довольно часто — особенно если просили правозащитники.
Самый яркий пример для меня — дело о массовых пытках в Иркутской области после бунта в ангарской ИК-15 [в 2020 году]. Речь шла о страшных вещах: пытках электрическим током, сексуализированном насилии, массовом принуждении к признаниям. К нам обратились родственники заключенных. Они говорили, что были изнасилованы десятки людей. Это была одна из самых ужасных историй о пытках в современной России.
Мы привели к Москальковой человека, который был свидетелем этих пыток. Он к тому моменту уже освободился, поэтому мог говорить. Например, он давал интервью для документального фильма «Два месяца до свободы». Я не психолог, и не могу описать, что происходило у Москальковой внутри. Но я видел, что она слушала и вникала.
После этой встречи Москалькова, насколько я понимаю, написала официальные обращения [главе Следственного комитета Александру] Бастрыкину и в прокуратуру. Дело сдвинулось. Завели уголовные дела, потом процессы разбили, потому что потерпевших было слишком много. В итоге наказали лишь нескольких сотрудников ФСИН, не всех. Конечно, не все было идеально. Но думаю, что без участия Москальковой это дело могло вообще не сдвинуться.
Еще один важный пример — Ильдар Дадин. Я призывал ее вмешаться, и она неожиданно полетела к нему на север [в карельскую ИК-7], встретилась, поговорила с ним подробно о пытках. Думаю, она убедилась, что его действительно пытали. Публично, может быть, не сказала всего, что поняла. Но добилась его перевода из колонии в Карелии в другой регион [в ИК-10 Алтайского края]. И я думаю, фактически она спасла ему жизнь. Если бы он остался там, где его пытали, все могло бы закончиться очень плохо.
Был и мой личный случай. В 2022 году меня задержали в метро. Как эксперт при уполномоченном, я сразу позвонил Москальковой: говорю, меня почему-то задержали, непонятно за что. Она сказала, что попробует выяснить. Потом сообщила, что не нашла никаких причин, почему меня задержали. Конечно, это не какой-то героический поступок с ее стороны — скорее это нормальная работа уполномоченного. Она эту работу делала.
Еще я помню один наш почти смешной разговор. Я тогда сказал ей: «Вы же понимаете, что вы, по сути, пятый человек в стране». Она удивилась: «Да не может быть!» Я начал перечислять: президент, премьер, председатели палат парламента [Совета Федерации и Госдумы] — и дальше уполномоченный по правам человека. Это, конечно, была такая полушутка, но в ней был смысл: должность Москальковой — не декоративная. При желании она могла оказывать давление, поднимать дела, заставлять систему реагировать.
Естественно, она не воевала с системой и, наверное, не могла воевать. Ее бы просто сняли. После начала полномасштабной войны мы оказались на разных сторонах. Я был категорически против вторжения, а она молчала и действовала в рамках системы. Тут даже особенно нечего обсуждать.
Но до войны она, на мой взгляд, была хорошим уполномоченным в том смысле, в каком это вообще возможно при Путине. Она не могла изменить режим, остановить репрессии, но по конкретным делам помогала людям. И делала это не формально, а порой с настоящей энергией.
Москалькова — человек системы, но не пустое место. Она не была независимым правозащитником, но и не была просто декорацией. Она откликалась на человеческое горе, если видела, что может помочь. Сейчас, когда на ее место приходит Яна Лантратова, боюсь, мы увидим нечто совсем другое. При Москальковой в должности уполномоченного по правам человека еще было какое-то содержание. Теперь, возможно, останется только оболочка.
Олег Орлов
один из основателей «Мемориала»
Когда Татьяну Николаевну только назначили, многие из нас отнеслись к этому со скепсисом. Генерал МВД приходит на место уполномоченного по правам человека — что тут можно ожидать? Ситуация в стране стремительно менялась: законодательство об «иноагентах» раскручивалось все сильнее, многие из нас [правозащитников] уже представляли организации с этим статусом. И тем не менее [вскоре после назначения] она нас позвала, представила нам сотрудников аппарата, распределила людей по направлениям: кто отвечает за колонии, кто — за пытки, кто — за митинги и НКО. Честно говоря, тогда показалось: может быть, что-то получится. Наверное, мы сами хотели обманываться.
Но очень быстро стало ясно, что аппарат у нее фактически не работает. Все, что мы туда отправляли, пропадало без следа. Невозможно было понять, доходили ли документы до Москальковой или нет. Да, у некоторых из нас был ее личный номер, можно было написать сообщение. Иногда даже что-то получалось. [Главе «Гражданского содействия», руководителю сети «Миграция и Право» «Мемориала»] Светлане Ганнушкиной и Льву Пономареву иногда удавалось до нее достучаться.
Надо честно сказать: Москалькова действительно помогала, когда речь шла о конкретных людях. У Ганнушкиной были истории с мигрантами, у Пономарева — с пытками в [колонии в] Иркутской области. Было дело Дадина, когда она неожиданно для многих действительно включилась. Но это всегда были точечные вещи, связанные с человеческой историей, которая лично ее задела.
А вот когда речь заходила о политике, все заканчивалось. Я хорошо помню дело лидеров ингушской оппозиции после протестов против изменения границы между Ингушетией и Чечней [в 2018–2019 годах]. Тогда десятки людей репрессировали, а само дело было настолько откровенно сфальсифицировано, что это было видно невооруженным глазом. Мы пришли к Москальковой вместе с адвокатами и родственниками обвиняемых, показали документы, объяснили, что совершенно легальную общественную работу выдают за деятельность «экстремистского сообщества».
Она тогда нас внимательно выслушала и сказала очень осторожно: да, возможно, этим делом стоит заняться, присылайте дополнительные материалы. Но сразу оговорилась, что, пока идет процесс, она не может вмешиваться — это, мол, давление на суд. А вот когда дело дойдет до кассации, тогда, возможно, она подключится.
Родственники и адвокаты приободрились, но я уже тогда понимал: ничего не будет. И действительно — никакой реакции не последовало. Я ей напомнил: «Татьяна Николаевна, вы же обещали вернуться к этому делу на стадии кассации». А она вдруг сказала удивительно откровенно: «Ну вы же понимаете… решение уже есть». Я ей отвечаю: «Как есть? Кассационного заседания еще не было». Она повторила: «Вы все понимаете». Итог заранее определен, все решено не в суде, вмешиваться бессмысленно. А еще она дала понять, что если выступит публично по такому делу, то испортит собственное положение и авторитет, а результата все равно не будет.
В этой фразе — «Ну вы же понимаете» — вся Москалькова. Она прекрасно знала, как устроена система и что по таким делам решения принимаются заранее. Но ее вывод был не «Нужно сопротивляться», а «Лучше не вмешиваться».
Самый яркий пример этого для меня — история с чеченским «расстрельным списком 27». Мы вместе с [журналисткой] Леной Милашиной занимались этим расследованием, собирали доказательства того, что людей похитили, держали в секретной тюрьме, а потом убили. Москалькова поехала в Чечню, встречалась там с кадыровцами — а потом публично заявила, что информация о казнях не подтверждается. Мы приносили ей факты, объясняли, что ей лгут. И в какой-то момент я понял: проблема не в том, что она чего-то не знает. Чем больше мы приносили доказательств, тем неприятнее ей становилось. Потому что если признать эти факты, то нужно что-то делать. А делать она не хотела.
Точно так же было и с законом об «иноагентах» [в 2012 году]. Мы приходили к ней, сравнивали российский закон с американским FARA, объясняли, что это совершенно разные вещи. Она кивала: «Да, это надо изучить». А через месяц снова повторяла ровно то же самое, что и в прошлую встречу: «Но ведь в Америке тоже есть такой закон». И ты понимаешь: она все прекрасно осознает — просто не идет против того, что спускается сверху.
При этом я не могу сказать, что Москалькова вообще ничего не делала. Когда похитили Оюба Титиева, руководителя грозненского представительства «Мемориала», после наших звонков она начала выяснять, где он. Благодаря этому мы хотя бы узнали, что он жив и находится в полиции — могло быть хуже. Но дальше с ее стороны не последовало никакого реального вмешательства — ни попыток остановить фабрикацию дела, ни давления на следствие.
Сейчас многие вспоминают обмены военнопленными [между Россией и Украиной] и говорят: «Москалькова же в этом участвовала». Но мне кажется, не надо преувеличивать ее роль. Насколько я понимаю, реальные переговоры идут совсем по другим каналам — между силовыми структурами России и Украины. А Москалькова и украинский омбудсмен [Дмитрий Лубинец] чаще выступают как публичные лица этого процесса, канал для озвучивания решений, которые принимаются не ими. Иногда действительно создается видимость, что все идет через уполномоченных, но в реальности ключевые договоренности достигаются не там.
При этом самое страшное — то, что происходит с украинскими военнопленными внутри российской системы. Люди, прошедшие через плен, рассказывали, что перед визитами проверяющих их предупреждали: жаловаться нельзя, иначе будет только хуже. А потом Москалькова публично заявляла, что условия содержания соответствуют международным стандартам и жалоб нет.
Именно при Москальковой законы становились все жестче, права человека уничтожались системно, а после начала полномасштабной войны это приобрело чудовищный масштаб. Тем временем уполномоченный по правам человека делал вид, что все нормально.
Поэтому разговоры о том, что «если бы она выступала жестче, ее бы сняли», мне кажутся бессмысленными. Ну хорошо, сняли бы. А зачем вообще занимать это место? Ради статуса, должности? Остаешься уполномоченным по правам человека, когда страна стремительно скатывается в тоталитаризм, но не пытаешься этому сопротивляться? Тогда в чем вообще смысл такой работы?
Анна Каретникова
бывший аналитик ФСИН и бывший член Общественной наблюдательной комиссии (ОНК) Москвы
Всего я проработала в московских следственных изоляторах 13 лет и за это время видела разных уполномоченных, разные проверки, разные комиссии. Москалькова приезжала в СИЗО, участвовала в заседаниях УФСИН по Москве, общалась с арестантами. И это не было чисто формальным визитом для галочки. Если уж она приходила, то действительно тратила время, чтобы выслушать все стороны, попытаться понять, что происходит, кто прав, кто врет, где реально можно помочь.
В 2016 году мы пытались добиться хоть каких-то нормальных условий содержания в СИЗО № 6, и Москалькова приехала туда вместе с нами. У меня осталось ощущение, что она тогда искренне хотела помочь. Но в то же время было видно, что у таких людей все расписано по минутам: она все время торопилась — то ли к президенту, то ли на какую-то другую важную встречу. Потом кто-то [из СМИ] написал об этой проверке довольно резкий текст, и, насколько я помню, Москалькова даже немного огорчилась. Потому что она, кажется, рассчитывала, что делает что-то полезное, а в ответ получила критику.
Но сама история была показательная. После этого в СИЗО пришли заместители директора ФСИН России, и это оказалось действительно эффективно. Выяснилась довольно простая вещь: люди наверху очень часто не понимают, что происходит «на земле». Есть огромное количество не системных, а бытовых, административных проблем, которые можно решить, если их просто показать [людям на руководящих постах].
Помню, как кто-то из начальства искренне удивлялся: «Что, девочкам в СИЗО нельзя передавать огурцы и помидоры? Где мой зам по тылу?» Такие вещи иногда действительно менялись. В этом смысле институт уполномоченного работал.
Но вообще это довольно странная должность. С одной стороны, закон дает не так много реальных рычагов влияния. Но при этом система реагирует на статус. Если что-то ставит на контроль уполномоченный, то все-таки стараются отреагировать.
При этом важно понимать: Москалькова была очень системным человеком, опытной чиновницей из МВД, которая хорошо понимала границы дозволенного. Она не производила впечатления человека, который будет бросаться на амбразуру ради, например, политзаключенных. Но и людоедом она тоже не казалась.
Думаю, одно из ее главных качеств — умение молчать. Сейчас это может звучать странно, но объясню, что имею в виду.
Есть [глава Совета при президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека] Валерий Фадеев, которого никто не спрашивает, а он все время сам выбегает с какими-то дикими инициативами, рассказывает про борьбу с табличками «Последнего адреса» или еще что-нибудь в таком духе. Сейчас ведь именно этого от чиновников и требуют — ездить в Донбасс, кричать «гойда», постоянно демонстрировать сверхлояльность.
На этом фоне Москалькова выглядела человеком старой бюрократической школы — максимально осторожной, обтекаемой. Она умела не выскакивать вперед, не рвать на себе рубаху, не кричать каких-то бесчеловечных вещей. В нынешней системе это, как ни странно, уже отличает [адекватного] человека от совсем уж откровенных карьеристов.
После начала полномасштабной войны я не следила за ее деятельностью, у меня хватало своей работы. Но я знаю, что к ней продолжали обращаться работающие в России правозащитники — например, по проблемам со здоровьем у заключенных. В каких-то случаях она действительно помогала. Например, поставила на поток перевод заключенных [в места лишения свободы] ближе к месту жительства родственников. Потому что закон формально существовал, а ФСИН на это почти не обращала внимания. Аппарат Москальковой получал сотни и тысячи обращений, помогал с административными исками и добивался переводов.
К сожалению, политзаключенных это чаще всего не касалось. Потому что у них особые статьи, решения принимаются на другом уровне. И тут никакая Москалькова ничего не могла бы изменить. Или не захотела бы — но это уже другой вопрос.
Мне кажется, она хорошо чувствовала логику системы, умела в ней лавировать и не превращаться в совсем откровенного пропагандиста. Поэтому не могу сказать, что вижу в ней абсолютное зло. Такие люди, как она, встроены в нынешнюю систему и в той или иной степени обслуживают происходящее. Но есть люди, которые с удовольствием становятся лицом репрессий, а есть те, кто старается хотя бы не быть их публичными символами.
Людмила Альперн
бывший член экспертного Совета при уполномоченном по правам человека
С Москальковой я общалась недолго. Первый раз это произошло 1 июня 2016 года, когда мы с ней и ее сопровождающими посещали московское женское СИЗО № 6. Тогда я подарила ей свою книгу «Сон и явь женской тюрьмы» и постаралась обратить ее внимание на проблемы, которые хорошо знала сама, потому что занималась вопросами женских тюрем и колоний с 1999 года.
Во время нашего знакомства Москалькова показалась мне человеком внимательным и умным. Но моя активная работа в области защиты прав заключенных завершилась в 2017 году — с окончанием моего третьего срока в ОНК Москвы. После этого я уже не посещала тюрьмы, поэтому о дальнейшей деятельности Москальковой знаю, скорее, понаслышке.
Мне кажется, она в каком-то смысле продолжала традицию, выработанную предыдущими российскими омбудсменами. Институт уполномоченного по правам человека в России складывался непросто. Начиналось все больше 30 лет назад [в 1994 году] с Сергея Ковалева — советского диссидента и правозащитника. Но, насколько я помню, у него возник внутренний конфликт между своим пониманием деятельности правозащитника и тем, как эта должность была устроена в реальности. Он проработал меньше года.
Потом пришел Олег Миронов, выдвинутый коммунистами. Я с 1998 года работала в Центре содействия реформе уголовного правосудия, основанном диссидентом Валерием Абрамкиным — фактическим создателем движения в защиту прав заключенных на постсоветском пространстве, — и наблюдала, как Миронов постепенно всерьез включался в свою новую работу.
После него были Владимир Лукин (2004–2014) и Элла Памфилова (2014–2016). Я была членом экспертных советов при обоих. В то время укреплялось взаимодействие института уполномоченного с правозащитниками, работающими «в поле». Возникло больше понимания того, как уполномоченному помогать им взаимодействовать с государственными структурами.
К моменту прихода Москальковой этот институт уже был вполне сложившейся структурой, со своими возможностями и методами работы. Мне кажется, она старалась делать то, что могла, — учитывая ее положение, опыт и время, в которое ей пришлось работать. Даже во время войны, насколько мне известно, адвокаты и правозащитники обращались к Москальковой с жалобами, в том числе по поводу положения заключенных и политзаключенных. И думаю, она продолжала рассматривать такие обращения — и делать все возможное в сложившихся условиях.
«Медуза»