В Иране протесты исторического значения: их лидером впервые стал «наследный принц» — сын последнего шаха Реза Пехлеви. А помочь оппозиции победить готов Дональд Трамп Это закат исламской республики?
Ночь с 8 на 9 января уже стала для Ирана исторической. Десятки или даже сотни тысяч людей по всей стране вышли с протестом на улицы своих городов. И вышли они по призыву одного конкретного человека — наследника престола Резы Пехлеви. Протестная повестка отныне не ограничивается простым постулатом «долой исламскую республику». Впервые за много лет иранцы знают, чего хотят, — возвращения шаха. О перспективах свержения правящего в стране режима рассказывает востоковед, автор телеграм-канала «Исламизм от иноагента» Никита Смагин.
Что происходит в Иране. В ночь на 9 января тысячи людей вышли на уличные акции по всему Ирану по призыву Резы Пехлеви, лидера оппозиции в изгнании (он живет в США). Во всем Иране отключен интернет, поэтому составить полную картину происходящего невозможно. Известно о столкновениях между протестующими и силами безопасности в Тегеране и других городах. По некоторым сведениям (их распространяет в том числе Дональд Трамп), демонстранты взяли под контроль Мешхед, второй по величине город Ирана и фактическую столицу восточной части страны. Утром верховный лидер исламской республики аятолла Али Хаменеи выступил с кратким телеобращением, в котором пообещал восстановить порядок в стране и обвинил в протестах США и «агентов терроризма». По данным правозащитных групп, которые базируются за пределами Ирана и собирают данные от информаторов на местах, не меньше 42 протестующих убиты, больше двух тысяч задержаны. Реза Пехлеви призвал людей снова выходить на улицы в пятницу, 9 января, в 8 вечера, после традиционной пятничной молитвы в мечетях.
Обвал легитимности
То, что в исламской республике разрастается кризис, было понятно давно. Экономические показатели последних восьми лет отличались удивительной стабильностью с отрицательным знаком. Каждый год только официальная инфляция — в районе 40%, а реальная продуктовая корзина рядового иранца могла дорожать и на 100%. Национальная валюта за это время обесценилась в 30 раз: в 2018 году за один доллар давали 47 тысяч риалов, в начале 2026-го — 1,45 миллиона (!) риалов. Медленно снижалась занятность, реальные доходы населения падали. Все это рождало ощущение безысходности — нет никакой надежды на то, что завтра будет лучше, чем вчера.
К экономическим факторам добавились структурные кризисы, которые начали проявляться в разных сферах. Субсидии на бензин (он стоит примерно один рубль, или полтора цента, за литр) провоцируют опережающее потребление. В результате страна постоянно балансирует на грани топливного дефицита. Нехватка электричества приводит к периодическим блэкаутам. Глобальное потепление в сочетании с катастрофически неверной политикой по использованию воды — к засухе и даже перебоям водоснабжения. Вместе с экономикой эти факторы создают впечатление замкнутого круга проблем, которые нарастают, как снежный ком.
Дополнительный эффект оказывает и развал прежней политической системы, которая позволяла до поры спускать пар из котла общественной напряженности. 1990-е, 2000-е и 2010-е годы прошли на фоне борьбы двух лагерей — реформистов и консерваторов. Первые стремились ослабить гайки в системе и открыть страну миру, включая Запад. Вторые настаивали на том, что западным странам верить нельзя, а гайки нужны для целостности режима. При этом консерваторы имели важного союзника в лице верховного лидера Али Хаменеи. А реформисты пользовались большей поддержкой народа, который чаще голосовал за реформы и выход страны из изоляции. Примерно до конца 2010-х эта система выглядела нормально работающим политическим маятником. Да, избираемые институты (президент, меджлис, муниципальные советы) в Иране решают не все, но все-таки имеют заметное влияние и на внешнюю, и на внутреннюю политику.
Однако как только Дональд Трамп развалил ядерную сделку в 2018 году, консервативная элита решила, что это прекрасный шанс расквитаться с системными либералами. Они обещали людям процветание, если договориться с Западом о нормализации, — и эти обещания обернулись ничем. Поэтому иранские СМИ начали винить во всех бедах реформистов, а предвыборный фильтр в лице Совета стражей конституции перестал допускать к выборам сильных кандидатов из реформистского лагеря. В тот момент консерваторы не осознавали, что либералы во власти — это не столько опасные соперники, сколько единственный шанс системы выжить с помощью ставки на структурные реформы.
В итоге баланс нарушили в 2020–2021 годах. В результате весь Меджлис стал консервативным, а президентский пост на «выборах без выбора» занял мрачноватый выходец из судебной системы Ибрагим Раиси. Не учли триумфаторы лишь одного — хотя иранцы и утратили веру в реформистов, от этого они не стали электоратом консерваторов. Они просто лишились своих кандидатов, а власть превратились в совсем чужую и далекую. Через пару лет режим, правда, спохватился и привел на пост президента невзрачного реформиста Масуда Пезешкиана. Но народ уже утратил веру в систему и отныне хотел только одного — демонтажа исламской республики.
Выпуск подкаста «Что случилось» с участием Никиты Смагина
Фактор Трампа
Кризис легитимности в Иране впервые отчетливо проявился в ходе протестов 2022 года, хотя начал зреть задолго до этого. Так, в ноябре 2019 года население две недели выступало против подскочивших в три раза цен на бензин. Эти протесты были жестко подавлены, результатом чего стали примерно полторы тысячи погибших. Однако ядром тех выступлений были в основном бедные слои, самые чувствительные к росту цен. Осенью 2022 года ситуация была уже другой: на улицы выходили почти все группы населения, и демонстрации стали беспрецедентными по географии и продолжительности: активность не спадала почти три месяца. Началась та волна как протест против обязательного исламского дресс-кода (хиджаба), но все быстро пришло к политическим требованиям вроде «Мы не хотим исламскую республику» и «Смерть Хаменеи».
Протесты 2022 года были вновь подавлены, более 500 человек — убиты. Однако после этого выступления уже не прекращаются полностью, а лишь переходят в новый формат. Весь 2023, 2024 и 2025 годы население исламской республики протестует постоянно. Речь о небольших локальных акциях на несколько десятков человек, в рамках которых пенсионеры требуют повышения пенсий, рабочие призывают улучшить условия труда, фермеры возмущаются нехваткой воды, лавочники борются за стабильность электроснабжения и т. п. Если посмотреть на статистику выступлений за эти годы, то обычно в каждом месяце выпадет лишь два-три дня, когда в стране не устраивали бы протестных акций. Исключением стала 12-дневная война с Израилем, когда иранцам было не до уличных демонстраций. То есть исламская республика превратилась в территорию перманентного протеста — и в этом состоянии встретила 2026 год.
При этом главным триумфатором кризиса в Иране может стать Дональд Трамп. Именно он в одностороннем порядке вышел из ядерной сделки в 2018 году, перечеркнув дипломатические усилия своего предшественника Барака Обамы. После этого из-за санкций экономика исламской республика ушла в крутое пике с бесконечными инфляцией и девальвацией национальной валюты. Во многом именно решение республиканца сломало маятник «реформисты — консерваторы», выбив почву из-под ног у президента-реформиста Хасана Рухани. Последний прежде обещал населению улучшение жизни за счет ядерной сделки и снятия санкций.
Трамп вместе со своим давним партнером, премьер-министром Израиля Биньямином Нетаниягу, обнажил еще одно противоречие — внешнеполитическое. Тегеран сделал идеологическими врагами те силы, что во много раз превосходят его в военном плане, — США и Израиль. 12-дневная война летом 2025 года после предшествующей череды поражений иранских прокси (ХАМАСа, «Хизбаллы», режима Башара Асада в Сирии) выявила: внешнеполитическая и оборонная доктрины Ирана — это химера, на реализацию которой у исламской республики нет ни экономических, ни военных, ни технологических ресурсов. В итоге над правящим режимом нависли сразу две угрозы: вооруженное противостояние с кратно более сильным противником и кризис легитимности внутри страны.
Не исключено, что Трамп еще сыграет свою финальную иранскую партию, нанеся удары в поддержку протестов. По крайней мере, его риторика говорит о том, что президент США всерьез рассматривает такой сценарий. Еще никогда внешняя сила не наносила удары по Ирану в момент активной фазы протестов. Поэтому такой поворот станет принципиально новым шоком для Тегерана и властей исламской республики.
Возвращение шаха
События последних дней напоминают флешбэки из кино — моменты, когда герои неожиданно обнаруживают, что нечто подобное с ними уже происходило в прошлом. Вот, например: нынешний протест начался с выступлений мелких торговцев и разросся, когда его поддержали торговцы базаров в разных частях страны. И те же «базари» были ключевой силой, давшей начало исламской революции 1979 года. И тогда был политик, который руководил протестами из-за рубежа, — аятолла Рухолла Хомейни. Из-за шаха Мохаммада-Резы Пехлеви он был вынужден бежать из страны, но продолжил противостоять монархии в эмиграции. И сегодня такой политик тоже есть. Хотя ситуация обратная. Теперь лидер протестующих — это Реза Пехлеви, сын того самого последнего шаха, вынужденный бежать из Ирана после прихода к власти уже исламистов.
Прежде он никогда не был главной фигурой для демонстрантов в Иране. Пехлеви жил в США и активно критиковал исламскую республику. Однако «наследный принц» скорее пользовался поддержкой иранской диаспоры. На родине он не был с конца 1970-х, когда ему не было и 20 лет. Многие говорили, что Пехлеви недостаточно харизматичный, не имеет никакого опыта управления и скорее правозащитник, нежели политик. Слоганы в поддержку монархии и наследника престола звучали и на прежних протестах, но никогда не доминировали.
Однако в этот раз с самых первых акций демонстранты скандировали либо жесткие антирежимные кричалки («Смерть диктатору», «Это кровавый год, сейед Али [Хаменеи] будет свергнут»), либо промонархические лозунги («Это последняя битва, Пехлеви возвращается»). Затем Пехлеви призвал народ выходить на улицы 8 и 9 января — и после этого мы увидели самые многочисленные демонстрации за последние годы в Иране.
Уже на так важно, как именно произошла трансформация образа Пехлеви. Многие до вечера 8 января, вероятно, не были ярыми сторонниками шаха. Люди, выходившие на улицы, могли делать это по своим причинам, вовлекаться другими участниками — или просто увидеть скандирующих людей и присоединиться к ним. Все это сегодня имеет второстепенное значение. Главное — люди вышли после призыва Пехлеви и в этот момент осознали свою силу.
В эту ночь, вероятно, произошло подлинное рождение как лидера, так и заветной цели. Критически настроенное население Ирана отныне знает не только то, что они больше не хотят исламской республики. Отныне они также видят конкретную цель — возвращение шаха и восстановление монархии. В каких формах это будет оформлено, протестующие решат позже.
Как бы ни закончились народные выступления в эти дни, тотальное большинство их участников сегодня обретает условную grand strategy. Им понятно, куда они идут и кто их ведет. Иран еще не был в таком состоянии, а исламская республика не сталкивалась со столь целеустремленным запросом на перемены.
Никита Смагин
Фото на обложке: Boris Roessler / picture alliance / Getty Images