Перейти к материалам
истории

«Ни разу я не верила, что умру» «Скопинский маньяк» вышел на свободу. Мы поговорили с Екатериной Мартыновой, которая провела у него в плену 1312 дней

Источник: Meduza

В конце сентября 2000 года в центре Рязани после дискотеки пропали две девушки: 14-летняя Екатерина Мартынова и 17-летняя Елена Самохина. Их похитил 50-летний Виктор Мохов. За три года до этого он начал строить подземный бункер в городе Скопин (100 километров от Рязани), куда в итоге и поместил своих пленниц. Они провели там три года и семь месяцев, почти не видя солнечного света. Все это время Мохов их насиловал. Самохина трижды была беременна (двоих детей родила в заточении, они попали в детдом; третьего — уже когда выбралась из бункера). Мартынову и Самохину освободили только в мае 2004-го: они смогли передать записку со своими координатами девушке, которая снимала у Мохова комнату. В августе 2005-го насильника приговорили к 16 годам 10 месяцам заключения. 3 марта 2021 года Мохов вышел на свободу из саратовской колонии. Он уже побывал в Москве, где снялся для телешоу и получил за это «полный мешок денег». «Медуза» поговорила с Екатериной Мартыновой о том, как ей удалось пережить все эти события.

— Сколько интервью за последние дни вы дали? 

— Я уже сбилась со счету. Мне кажется, 30 точно.

— Не устали еще? 

— Устала. Я вообще не предполагала, что у нас столько СМИ, и они все звонят и звонят. Я уже кому-то обещаю, потом забываю, но никому не отказываю.

— Вы производите впечатление очень общительного человека. Вы с детства такая? 

— Нет, я была очень стеснительная, замкнутая. До сих пор у меня нет друзей, лучшей подруги, есть только приятели. Может быть, я набралась опыта в общении, потому что постоянно говорила об истории, которая со мной произошла.

— Что у вас за семья?

— Самая обычная: мама, папа, сестра. Мы сначала жили в общежитии в Рязани, но потом получили квартиру. Мама работала водителем троллейбуса, после моего рождения устроилась в магазин продавцом. А папа сменил несколько мест — он работал руками, хотя очень образованный человек, любил читать. И нам с сестрой прививал эту любовь к чтению, у нас просто огромная библиотека. 

— Как вы вместе проводили время? 

— Родители постоянно были на работе, поэтому мы с сестрой много времени проводили с бабушкой и дедушкой в их частном доме неподалеку от Рязани. Там было большое хозяйство: три коровы, овечки, козлики, гуси, куры. В деревне было много друзей, с которыми мы гуляли, ходили на речку, поэтому всегда ждали лето. 

— Рязань в то время была безопасным местом?

— Дом, где мы получили квартиру, был новым, туда заехали очень много семей с детьми. Спустя время — через квартиру — они стали наркоманами. Многих моих знакомых сейчас нет в живых из-за наркотиков. Тогда все кололись героином, он не был таким дорогим. Но нас с сестрой это не задело, хотя у нее была компания, где многие принимали наркотики.

— И вас отпускали гулять одних? 

— Из-за того, что родители постоянно работали, чтобы нас обеспечить, они даже не знали, что в доме столько много наркоманов и в одном из подъездов была точка, где продавали наркотики. И мы им ничего не говорили. Но они не волновались за нас — со всеми друзьями мы встречались дома, все было прозрачно и как-то по-детски. 

Предыстория

«Скопинский маньяк» Виктор Мохов вернулся домой, отсидев 17-летний срок в колонии. Он сказал, что побывал в Москве и привез «полный мешок денег»

Предыстория

«Скопинский маньяк» Виктор Мохов вернулся домой, отсидев 17-летний срок в колонии. Он сказал, что побывал в Москве и привез «полный мешок денег»

Было чувство, что я обязательно увижу своих родителей

— До поездки на вечеринку 30 сентября 2000 года [после которой вас похитили] как долго вы знали Елену [Самохину] — она же была подругой вашей сестры? 

— Я ее видела один раз, и сама сестра была с ней знакома месяц. В сентябре 2000 года они поступили в техникум и там начали общаться. 

— Когда подъехала та самая белая машина [на которой вас похитили] и вы увидели двух человек внутри, почему вы им доверились? 

— Этот гражданин [Виктор Мохов] сидел все время в машине, он даже не выходил. А рядом сидел этот Леша, который на самом деле оказался женщиной (это была сообщница Мохова Елена Бадукина, которая помогла похитить девушек; ее приговорили к пяти с половиной годам заключения, — прим. «Медузы»). Сложный вопрос, как я им доверилась.

Наверное, я просто была маленькой девчонкой, увидела, что молодой парень предлагает довезти до дома — он такой же, как и мы, ну что он нам может сделать! Даже мыслей не было, что нам могут причинить вред. Я была очень доверчивой, тем более была вместе со старшей подругой. В тот вечер я вообще не понимала, что может что-то случиться.

— В первый раз, когда вы увидели подвал, он показался вам совсем непригодным для жизни: белые стены, шесть квадратных метров, бетонный пол. Спустя какое-то время Мохов стал приносить туда какие-то вещи, чтобы вы его обустраивали. Почему? 

— Не знаю, испытывал ли он жалость, но даже каким-то своим изощренным мышлением понимал, что для выживания нам нужна какая-то коммуникация с внешним миром. К тому же он видел, что мы две хорошие девочки, может быть, в нем что-то екало. Мы не были проститутками, которых очень много мужчин ненавидят, в нас не было греха. Он нас не жалел, но хотя бы исполнял какие-то просьбы.

— Как проходил ваш день в подвале, чем вы занимались? 

— Сначала было трудно. Тяжело осознавать, что ты находишься под землей и не знаешь, когда это все закончится. Поэтому в первое время мы много и часто плакали. Мы делились друг с другом своими воспоминаниями, рассказывали истории из жизни. Мы очень много молились, в 14 лет я всем сердцем поверила в Бога, хотя в таком возрасте меньше всего думаешь о Боге, церкви. Со временем не то чтобы мы привыкли и смирились, но понимали, что надо жить. Мы начали составлять распорядок дня: готовить, есть, смотреть телевизор, я рисовала, Лена занималась английским. И все время была надежда, что это скоро закончится.

— Были моменты, когда вы теряли надежду?

— Мне кажется, Лена впадала в отчаяние. Ее состояние всегда было подавленным. Она ведь трижды была беременна, и как ей хватало сил просто жить, рожать, я не знаю до сих пор. Она еще в большем ужасе жила и не верила, что мы освободимся. Но она мне этого никогда не говорила, просто переживала в себе. Хотя я видела, что она не верит в наше возвращение.

А я не могла поверить, что умру. Я так хотела жить, внутри было чувство, что я обязательно увижу своих родителей. Ни разу — ни когда он выключал свет и мы сутками находились в подвале в кромешной темноте, ни когда он не приходил, а мы были без воды, уже на грани, — я не верила, что умру.

— Ваши с Еленой родители поддерживали контакт между собой?

— Первое время да, но спустя года два моя мама перестала с ней [мамой Елены Самохиной] общаться. Она рассказала, что однажды пришла в гости к Александре Ивановне, а в гостиной стояла большая фотография Лены в рамке. Мама сказала: «Еще черной ленточки не хватает. Зачем вы такую фотографию поставили?» А мама Лены ей ответила: «Ирина, они не вернутся. Они умерли». И моя мама поняла, что не хочет сталкиваться с этим негативом, она разорвала отношения. Но мой отец с ней общался.

— Сама Елена почти не дает интервью. Что за это время она рассказала о своей жизни? 

— Она из Рязани, у нее есть старший брат. Отец умер еще до того, как нас похитили. Ее мама работала в детском саду. Она всегда говорила, что у нее хорошая и добрая мама, они всегда были близки. У Лены было много подруг, она хорошо училась в школе. Была очень начитанная, образованная, что бы я у нее ни спросила, она отвечала на все вопросы.  

— Как у вас с ней складывались отношения? 

— У нас никогда не было конфликтов. В такой атмосфере ругаться было бы вообще убийственно. Мы друг друга поддерживали. Конечно, были моменты, когда не хотелось общаться. Когда находишься 24 часа в сутки вместе в комнате площадью шесть квадратных метров, спишь на одной кровати, ешь за одним столом, нужно личное пространство. Тогда каждый занимался своим делом.

— Почему спустя какое-то время Мохов стал выводить вас на улицу? 

— Это громко сказано. В прессе много написано, что я ходила по огороду, могла закричать, позвать на помощь, сбежать — нет, нас никто не выводил ни на поводке, ни без него. Он мог нам разрешить подышать свежим воздухом в «первой комнате» (бункер состоял из двух этажей, «первая комната» была наверху, — прим. «Медузы»), но мы стояли там пять минут и снова лезли в подвал.

— Но в книге у вас отчетливые воспоминания о первой прогулке — в конце октября 2000 года…

— Да, это было почти сразу после того, как нас похитили. Он пришел ночью и дал бельевую веревку. Я подумала, что он будет душить, очень сильно испугалась, начала умолять, чтобы он этого не делал. В итоге он просто привязал [мою] руку к себе, мы поднялись в гараж. Это была какая-то избыточная мера. Была ночь, я бы все равно никуда не делась, куда бы я могла побежать — вокруг ничего не видно, ориентиров никаких нет. Бежать, чтобы он меня поймал и избил? Я этого не стала делать. Лену он гулять не выводил ни разу. 

— Мохов одинаково к вам относился или к кому-то лучше? 

— Многим казалось [после моих рассказов], что он ко мне был более благосклонен. Я не утверждаю, но, возможно, со мной он был более мягким — выводил меня на прогулки и приводил к себе домой (дом, где он жил с матерью, стоял на том же участке, что и бункер, — прим. «Медузы»), где позволял мыться в своей ванне.

— Какой была обстановка в доме, где он жил с матерью? 

— Дом старый, там очень много мебели, посуды, какие-то коридоры, откуда он меня провожал в свою комнату. Полумрак, неприятный запах — много плохих ассоциаций. Комната у него была небольшая, тоже заставлена мебелью, грязное окошко. Я смотрела на него и думала, может, открыть и выскочить, но оно выходило на гараж и огород, и сбежать было некуда. Когда он меня приводил к себе, мать была в соседней комнате, но она не заходила к нему (знала ли мать о том, что Самохина и Мартынова жили в бункере, достоверно неизвестно, — прим. «Медузы»). 

— Во время судебного процесса она не разговаривала с вами? Не просила у вас прощения? 

— Нет, наоборот, она все время говорила, какой у нее хороший сын, такой послушный, что ни попросит, все сделает. Огородом занимается и кроликов разводит, и на машине ездит, и на работе на хорошем счету (Мохов работал на Скопинском автоагрегатном заводе, — прим. «Медузы»). Воспитала прям достойного мальчика. Мне кажется, она была уверена, что мы там жили добровольно, что мы какие-то приживалки бездомные.

— Как часто Мохов к вам приходил? 

— Сначала он был у нас редко — раз в два-три дня, потом чаще. Наверное, последний год приходил почти каждый день. Были несколько моментов, когда он не пришел, а у нас закончились вода и еда. Я постоянно боялась, что мы надоели ему и просто там умрем. В каждый его приход он требовал, чтобы мы вышли в ту самую «зеленую комнату» (находилась между «первой комнатой» и подвалом; именно там Мохов насиловал девушек, — прим. «Медуза»). Он не обращал внимания, что Лена беременна, заставлял заниматься сексом, даже когда она была на последних сроках. 

— Как он с вами общался?

— Мы просто перекидывались фразами, когда он приносил еду. И каждый раз спрашивал: «Чья очередь? Выходи». (Мохов насиловал девушек по очереди, — прим. «Медузы»). Иногда он сравнивал нас с кроликами.

— Когда Мохов хотел вас наказать, он не давал вам еду, отключал свет в подвале и распылял туда газ из баллончика. А когда «хвалил», что он вам приносил?

— Ничего. Но он всегда покупал альбомы и краски, чтобы я рисовала. Я это делала часто, гуашь уходила за две недели. И он всегда говорил: «Гуашь дорого стоит, давай поэкономнее». Но все равно всегда приносил.

— Как Мохов изменился за время, что вы там пробыли? 

— Мне кажется, за три года и семь месяцев он пару раз поменял рубашку и брюки, его одежда никак не менялась, была какая-то грязная. Он не курил, не употреблял алкоголь, его кайф был секс. Он всю жизнь мечтал о нем, а у него его почти не было, потому что ему все отказывали.

— На видео после освобождения он выглядит очень шустрым пожилым мужчиной 70 лет. А каким вы его запомнили? 

— Он был подвижным, следил за огородом. У него постоянно были какие-то дела, руки были то в мазуте, то в грязи. Он очень активный был.

Первый месяц мне казалось, что я лягу спать в своей кровати, а проснусь в этом бункере

— Кто придумал план побега? 

— Мы вместе. Лена написала записку, в которой указала наши фамилии, имена, адреса, объяснила, где находится бункер. Мы скрутили ее в маленькую трубочку, а я придумала спрятать ее в пучок. Когда Мохов взял меня к своей квартирантке и представил своей племянницей (в книге Мартынова пишет, что у него была квартира, комнату в которой он сдавал студентке медучилища; в тот вечер он хотел напоить квартирантку вином со снотворным и затем изнасиловать, — прим. «Медузы»), я аккуратно вытащила записку и положила в аудиокассеты. Спустя некоторое время нас нашли.

— Вы выходили потом на связь с Аленой — девушкой, которая вас спасла? 

— Нет, после освобождения было много дел и совсем не хотелось вновь возвращаться к тем мыслям о заточении. Но позже я узнала, что она отказывается от интервью, открестилась от этой ситуации. Насколько я понимаю, ей стыдно, что она снимала эту квартиру, что с ней произошла такая история. Я не понимаю этого. Она спасла двух человек!

— Как вы думаете, почему вас так долго искали? Не было ни одной зацепки или полиция бездействовала?

— Когда я пропала, родители сразу пошли в полицию с заявлением, но его не хотели принимать — сказали ждать еще два дня. Но после уговоров все-таки взяли, и один полицейский сказал: «Ждите, по весне всплывут». Затем наше дело передали следователю, мама хорошо о нем отзывалась. Он утверждал, что сделал все запросы, но спустя время ушел в отставку. И все это время следствие было на мертвой точке. Ему [Мохову] удалось совершить идеальное преступление: мы никуда не заходили, сели в машину на пустынной улице, нас никто не видел.

Когда нас искали, моя мама ходила к гадалкам. Однажды ее подруга предложила пойти к знакомой и спросить у нее, что с нами происходит. Она не брала за это деньги, просто хотела помочь. Эта ясновидящая взяла газету, где было напечатано объявление о нашей пропаже, и впала в какой-то транс. Спустя время она очнулась и сказала: «Они живы, но, кажется, находятся под землей. Второй девочке тяжелее, чем вашей». То есть она правду сказала.

Потом моя бабушка, когда заболела после инсульта, все время говорила маме: «Он их держит в подполе». Как она могла знать, я не понимаю.

— На суде Мохов попросил у вас прощения?

— Нет.  

— Как вам кажется, он раскаивается? 

— Нет. Он не понял до конца, что он натворил. Наверное, он думает: «Я же никого не убил. Пожили они у меня, но вернулись же». На видео [после выхода из колонии] он говорит: «Свою вину я искупил, положенный срок отсидел».  

— Если бы дети Елены вышли с вами на связь (позже их усыновили, — прим. «Медузы»), вы бы стали с ними общаться?

— Мне бы очень не хотелось, чтобы они узнали историю своего рождения. Если так случится, наверное, я бы не стала с ними общаться, мне не о чем с ними говорить. Если бы они попросили рассказать им что-то, конечно, я бы пошла навстречу. Но я не смогла бы дружить и поддерживать приятельские отношения.

— Что вас поразило, когда вы вернулись домой? 

— Первое, на что я обратила внимание после освобождения, — как разросся наш район. В сентябре 2000 года из окна я видела только большое поле, где гуляли с собаками, а спустя почти четыре года там было несколько десятиэтажек. Везде ездили маршрутки, а не троллейбусы, как раньше. Удивило, что у всех были мобильные телефоны. Но вообще первый месяц мне казалось, что я лягу спать в своей кровати, а проснусь в этом бункере.

— Как изменилась ваша семья?

— Бабушка заболела, и дом в деревне, где мы так любили проводить время, пришлось продать. Когда я пропала, у папы начались проблемы с алкоголем, у него были запои. Он обвинял мою маму, что она недоглядела за мной и в тот день не спросила, куда я пошла (родители Мартыновой развелись, — прим. «Медузы»). Позже его ударил инсульт, отказала рука, он был все время дома, а в 2014 году умер от рака. Мою собачку, к которой я была очень привязана в 14 лет, сбила машина. Я была рада, что вернулась домой, но в душе все равно была тоска, что уже все по-другому.

Вид на площадь Ленина в Рязани
Преображенская церковь Спаса-на-Яру, Рязань
Вид на стену кремля и Соборную колокольню, Рязань
На подъезде к Рязани

— Вы обращались к психологу после освобождения?

— Я была однажды на приеме, но мне показалось, что у специалиста был просто интерес к моей истории, он не хотел помочь, не хотел облегчить мое возвращение. Сейчас мне эта помощь не нужна — я уже сама со всем справилась. Но нет таких психологов, которые помогут забыть, вычеркнуть все из памяти.

Как понять, что психотерапевт ведет себя неэтично?

Как распознать неэтичное поведение психолога или психотерапевта. Чек-лист «Медузы»

Как понять, что психотерапевт ведет себя неэтично?

Как распознать неэтичное поведение психолога или психотерапевта. Чек-лист «Медузы»

— Чем вы сейчас занимаетесь?

— Я работаю дизайнером интерьеров. Видимо, это из бункера пошло, там проснулась тяга к рисованию (Мартынова украшала стены подвала сценками из мультфильмов и пейзажами, — прим. «Медузы»).

— У вас двое детей. Вы хотите им рассказать об этой истории? 

— Конечно. Если я выбрала путь говорить, даже написала об этом книгу, ничего уже не скроешь от них. Просто хочется преподнести им как-то не так болезненно, объяснить, что бывает такое в жизни, я попала в такую ситуацию, но жива, счастлива. Хочется им все рассказать в более мягкой форме.

— Вы были замужем несколько раз, ваши мужчины знали о том, что с вами произошло?

— Да, конечно, все знали. Первый муж узнал где-то через две недели после того, как мы познакомились, посмотрев телевизор. Но мне он ничего не сказал. Потом спустя какое-то время, когда мы стали более близкими, поговорили об этом. Он к этому совершенно нормально относился, без жалости. Может, глубоко в душе у него было ко мне сострадание, но относился ко мне как к обычной девушке. Второй муж тоже узнал по телевизору. А третий знал и до знакомства со мной. Эта история все равно на слуху.

Когда я вернулась, у меня не было никакой компенсации

— Вы активно участвовали в ток-шоу на государственных каналах. Как вы это эмоционально переживали?

— На самом деле это несложно. Когда попадаешь в эту атмосферу, думаешь, как хорошо, что я сейчас быстро поучаствую и уеду, хоть какое-то время не буду с этим сталкиваться. Это как работа. Тем более за это платят. Мы всегда обговаривали условия, как мне будет удобнее и комфортнее, и сумму гонорара. Я не вижу в этом ничего плохого.

Когда я вернулась, у меня не было никакой компенсации. С одной стороны, с чего я взяла, что мне вообще она положена, но с другой — я все-таки живу в современном государстве и все равно какая-то помощь должна быть. Хотя в самом начале нам пришли около десяти тысяч рублей от губернатора. И я подумала: во-первых, я хочу говорить об этом, а во-вторых, сама себе не поможешь — никто не поможет. Но я старалась всегда вести себя достойно.

И сегодня [4 марта] я еду на съемку «На самом деле» на Первом канале. Он [Мохов] уже в Москве. У меня условие в договоре, чтобы я с ним не встречалась и никак не контактировала. Если они не выполнят контракт, им грозит штраф 100–200 миллионов рублей. Думаю, они не пойдут на это.

Я очень рада, что эта история не забыта. Потому что он [Мохов] сейчас освободился, его лицо будут показывать по телевизору. Я хочу, чтобы к нему ни один человек не подходил, чтобы он был изгоем в своем городе. Мне не нравится, что ему за это платят деньги, со всеми почестями его встречают. Но все равно польза есть: его увидят, может, кто-то узнает на улице и будет остерегаться.

— Как Мохов оказался в Москве, если после освобождения он не может выезжать за пределы Скопинского района в течение шести лет?

— Я вчера узнавала, как так произошло. У редактора «На самом деле» есть свободная квартира в Москве. По его словам, он сделал ему временную регистрацию, и теперь он [Мохов] может отмечаться по месту жительства. Поэтому он не нарушил закон. 

— На одной из таких программ вы встретились с Еленой Бадукиной, которую следствие считает сообщницей Мохова. Это была ваша первая встреча?

— Я ее видела в суде, но тогда она была моложе и выглядела по-другому. И на «Пусть говорят» меня не предупредили, что она будет, хотели снять [мою] реакцию. Но я непробиваемый человек, мне удалось скрыть свои эмоции.

— До вас в подвале была еще одна девушка. В одну из программ «На самом деле» пришла Елена Малахова, которая заявила, что именно ее Мохов две с половиной недели держал в этом бункере еще в 1999 году. В эфире вы частично возложили вину на нее, что она не сообщила об этом в полицию и поэтому Мохову удалось поймать вас. Как вам кажется, почему она этого не сделала?

— Я сначала вообще не знала, что это за человек. Но потом мне рассказали, что ее родители пили, она была одинока, за ней никто не следил. Тогда я поняла, в какой атмосфере она жила и что ждать от девочки, у которой не то что воспитания — у нее дома не было. Поэтому процентов на 20 я осознала, почему она не обратилась в полицию.

— Вам не кажется, что дело может быть и в том, что существует виктимблейминг: жертвам насилия в России не верят или относятся не бережно? Даже вас после освобождения повезли на осмотр к мужчине-гинекологу.

— Да, я потом тоже об этом подумала. Но не может жертва насилия быть сама виновата в том, что ее изнасиловали. Даже если она идет голой по темной улице. Виноват только тот, кто это делает. Как вообще можно додуматься применить силу к человеку? Это неадекватные люди, они должны быть изолированы.

Что происходит с теми, кто пережил насилие

Второе изнасилование Как российское государство обращается с жертвами сексуальных преступлений. Репортаж Катерины Гордеевой

Что происходит с теми, кто пережил насилие

Второе изнасилование Как российское государство обращается с жертвами сексуальных преступлений. Репортаж Катерины Гордеевой

Я до сих пор считаю чудом, что выжила

— В 2017 году у вас вышла книга. Вы признавались, что книга вам помогла избавиться от разных эмоций, которые долго копились. Что стало поворотной точкой, когда вы поняли, что больше не можете держать эту историю в себе? 

— Я много раз садилась, но ничего не получалось. Было трудно вспоминать все эти годы. Но мне хотелось поставить точку в этой истории, отделить, что есть книга, есть я, но жизнь продолжается. В 2016 году это желание было сильно сформулировано. К тому времени я уже дважды была мамой. Наверное, я стала еще сильнее, уже не была той маленькой девочкой, которую похитили. Поэтому книгу я написала быстро, всего за два месяца. Работала по ночам, всего по три-четыре часа.

— В книге вы пишете: «Теперь я могу не стыдясь рассказать об этой истории». Раньше вы испытывали чувство стыда?

— Да, было в первое время. Каждый раз, когда я говорила об этом, боялась, что меня осудят. Старалась выставить все с лучшей стороны. Мне было неприятно и стыдно за то, что я попала в эту ситуацию, что жила в этом грязном бункере. В интернете было много негативных комментариев, мол, сама виновата, что села в эту машину, сама выпила, сама поехала.

— Вы говорили, что написали эту книгу для всех женщин, которые столкнулись с насилием. Какой отклик вы получили после публикации? 

— Женщины писали мне во «ВКонтакте», благодарили за откровенность. Кто-то сказал, что книга помогла решить проблему с мужем, который поднимал на нее руку. Кто-то нашел новую работу. Жизнь дается один раз, надо ее достойно прожить и счастливо.

— О чем вторая книга и когда она выйдет? 

— Ее написал датский писатель Карстен Граф при моем участии. Я там главная героиня, но много написано и о других людях, которые столкнулись с этой историей. Он узнал многое о преступнике, жил в Рязани какое-то время. Там будет рассказано, как он [Мохов] в юности строил отношения с женщинами, как строил бункер и готовился к преступлению. Она выйдет в конце марта.

— Как Мохов отреагировал на выход вашей книги?

— Он [из тюрьмы] писал мне во «ВКонтакте», представившись другим человеком. Я сначала даже не поняла, что это он. Сообщение было примерно таким: «У тебя есть книга. Я сижу в одной камере с преступником. Если тебе нужна какая-то информация для книги, я могу узнать, но за деньги». Я заблокировала его, но ссылку на страницу дала своему знакомому. Он потом разговорил его и понял, что это Мохов.

— Сейчас вы не опасаетесь с ним встретиться?

— Опасаюсь. Я его не боюсь, но мне будет очень неприятно с ним столкнуться. Я не хочу видеть его лицо, находиться с ним на одной территории. У меня к нему чувство брезгливости.  

— Стокгольмский синдром у вас не развился. А что вы к нему испытывали тогда? 

— Три года назад я писала, что испытываю к нему злость и ненависть, презрение. А сейчас — полное безразличие.

— Вам было бы легче, если бы он не вышел из колонии? 

— За такие преступления должны давать пожизненный срок. Я всегда понимала, что 17 лет рано или поздно закончатся, но сейчас до конца не верится, что он свободный. Я не могу поверить, что мы будем участвовать в одной передаче, хотя я сделала все, чтобы с ним не столкнуться. Это просто абсурд.

— Вы не хотели бы помогать женщинам, пережившим насилие, в общественных организациях?

— У нас есть в планах создать фонд, где мы будем поддерживать таких женщин, бороться за равноправие. Но пока мы [с помощницей] только обсуждаем эту идею. Изначально была цель — книга, она вышла. Теперь освобождается он [Мохов], очень хочется давать комментарии, чтобы вызвать общественный резонанс. Может быть, так случится, что его опять посадят. Не должен этот человек быть на свободе. Потом понемногу все утихнет, и мы будем думать про фонд.

— Вы до сих пор верите в Бога? 

— Да. В свой второй день рождения — 4 мая — я всегда стараюсь ходить в церковь.

— Как вам кажется, для чего вам были даны эти испытания? 

— Я тоже задавала себе такой вопрос. Каждому человеку даются испытания, чтобы он вынес какие-то уроки и наконец нашел себя. Может быть, после того, как я выжила, у меня появилась миссия — доносить до людей, что женщины должны всегда верить, держаться, находить внутренние ресурсы, что мы на самом деле очень сильный пол. И поэтому я не молчу и очень надеюсь, что иду по правильному пути.

— Вы не озлобились, не ожесточились и, кажется, пережили эту историю с холодным рассудком. Что вам помогает? 

— В первую очередь то, что я осталась в живых. Я до сих пор считаю чудом, что выжила, и вдохновляюсь тем, что жива. Прошло 17 лет, а у меня до сих пор внутри чувство, что у меня есть эта жизнь, меня Бог одарил этой жизнью.

— Какие последствия своего заточения вы до сих пор ощущаете? 

— Мне до сих пор снятся кошмары, когда эмоционально устаю за день. Бункер не снится, но во сне вижу его дом, будто пытаюсь оттуда выбраться, а он [Мохов] меня настигает, и я сразу просыпаюсь. Меня не напрягает темнота, но когда задергиваю шторы, оставляю маленький зазор.

— Чему вас научила эта история?

— Я была в такой ситуации, когда непонятно, выживу или нет. И сейчас если есть какие-то трудности, преграды, я легко к ним отношусь. Самое главное — здоровье, а какие-то внешние факторы решаемы. Даже из той ситуации я выбралась, выжила. По сравнению с этим все другие проблемы для меня — это мелочь.

— Вы давали себе обещание в плену, что после освобождения будете радоваться каждому дню. У вас получается?

— В суете забываешь, что живешь, что у тебя небо над головой, земля под ногами. Но иногда бывают моменты, когда останавливаюсь и отчетливо осознаю происходящее, радуюсь, где сейчас нахожусь. Я люблю море, мне нравится, когда я вместе со своей семьей, дети рядом, когда мы едем в какое-то даже небольшое путешествие, когда выходные и не надо вставать [провожать детей] в школу. Все как у обычных людей.

Беседовала Наташа Кондрашова

Фотографии: Анна Иванцова для «Медузы»

Реклама