Остаться / уехать / вернуться. Как жизнь наших читателей после 2022 года определили три эти стратегии? Итоги большого исследования аудитории «Медузы»

В июле 2026 года независимые социологи из коллектива Social Foresight Group под руководством Анны Кулешовой спросили у читателей «Медузы», какие настроения они испытывают на пятый год большой войны. В исследовании поучаствовали более четырех тысяч человек. Из них 2922 человека живут в России и никогда не уезжали из страны, 359 — уезжали, но вернулись, 857 — живут за границей. Социологи просили респондентов ответить на вопросы о тревогах, самоцензуре, опыте эмиграции и возвращения, жизни за рубежом, планах на будущее и взглядах. По просьбе «Медузы» Анна Кулешова подводит итоги этого исследования.

Что можно сказать о волне российской эмиграции 2022 года почти пять лет спустя?

Скоро будет пять лет с начала войны. За это время в судьбах людей многое изменилось и появилось немало мифов, предрассудков и стереотипов.

Начнем с темы, которую любит поднимать на флаг российская пропаганда, — ненависть оставшихся к уехавшим и в целом раскол в ценностях и взглядах. Вроде как две России, «уехавшая» и «оставшаяся», по всем прогнозам, должны перестать понимать друг друга и научиться ненавидеть. Но если ориентироваться на аудиторию «Медузы», негативные чувства к уехавшим после 2022 года испытывают около 5% тех, кто живет в России (включая тех, кто уехал и вернулся), положительные же — 87%.

Те, кто уехал, считают, что соотечественники внутри России относятся к ним более негативно, чем мы это видим на уровне цифр. То есть корректнее сказать, что внутри российского общества и так имели место разного рода ценностные расколы — просто война сделала многие из них более видимыми. Как выразился один из респондентов: «Все и так понимали, что и при ком можно говорить, в этом плане ничего особо не изменилось».

Хотите поздравить «Медузу» с 12-летием, но не знаете как? Есть отличный способ — помогите нам дотянуться до новой аудитории. Все, что нужно сделать, — это добавить ссылку на «Медузу» в список предпочитаемых источников Google Discover. От вас потребуется буквально пара кликов (вот пошаговая инструкция). Благодаря этому простому действию ссылки на наши публикации будут чаще появляться во всех информационных сервисах Google, а значит, тексты «Медузы» прочитают еще больше людей. Другие способы поздравить «Медузу» ищите тут.

Считает, что российское общество относится к уехавшим настороженно или с осуждением, почти половина (48–55%) уехавших и 39% живущих в России. Вернувшиеся оценивают отношение соотечественников к таким, как они, спокойнее других групп: настороженность или осуждение отмечают 22%. О случаях дискриминации, например, при приеме на работу тех, кто уезжал из страны, а потом вернулся, не слышали 89% респондентов, живущих в России, а о подобных случаях среди знакомых или из личного опыта знают лишь около 1%.

В то, что у России может быть хорошее будущее, верят 56% живущих в России и 48% уехавших. При этом то, как Россия живет сегодня, устраивает лишь 0,2% (!) всех респондентов.

83% живущих в России людей не могут конкретно представить свою жизнь более чем на год вперед, а 39% — более чем на три месяца. У живущих за границей горизонт планирования длиннее. Но и среди уехавших в 2022 году и позже 63% не могут представить свою жизнь дольше чем на год.

Как живут разные группы читателей «Медузы»?

Через четыре года после начала войны и старта активной эмиграции в 2022 году российская диаспора не превратилась в единое сообщество, а судьбы уехавших во многом определили не столько политические и нравственные убеждения, сколько ресурсы (как финансовые, так и интеллектуальные, психологические, социальные, образовательные и другие), а также точки входа в принимающие сообщества. Уехавших в этот период нередко ошибочно называют релокантами, но релокация подразумевает наличие работы, трудового контракта. Таковые были, как правило, лишь у тех, кто работал в IT (и то далеко не каждый айтишник мог этим похвастаться). Так что скорее мы говорит об эвакуантах, о людях, которые могли бы претендовать на статус беженцев, но в силу обстоятельств были лишены такой возможности, о вынужденных эмигрантах.

Для подавляющей части этих людей отъезд в 2022 году стал первым опытом жизни за рубежом. То есть в массе своей это истории о том, как в чрезвычайных обстоятельствах и, как правило, при полном отсутствии подготовки россияне дебютировали в роли эмигрантов. Среди уехавших в феврале—августе 2022-го вернулись 18%; среди уехавших в сентябре—декабре того же года, во время мобилизации, — 38%. 77% вернувшихся остались бы за границей, если бы могли без серьезных барьеров легализоваться и найти работу. 65% вернувшихся хотят уехать снова.

Кроме того, вернуться в Россию хотят 10% тех, кто уехал в 2022 году или позже и по-прежнему живет за рубежом. Такое желание чаще встречается среди людей с выраженной российской идентичностью, высоким уровнем тревожности и плохим материальным положением. Представление о том, что западные страны выталкивают россиян, и отсутствие легального статуса также связаны с мыслями о возвращении, но эта связь слабее. При этом знание языка страны проживания и работа на местном рынке не связаны с желанием вновь оказаться на родине. С утверждением, что западные страны проводят политику выталкивания россиян, согласны 32% живущих в постсоветских странах и 11% живущих в Западной Европе.

Меньше половины опрошенных (45%), живущих внутри России, считает, что большинство людей в их окружения разделяет их взгляды. За пределами России 82–84% россиян уверены, что окружены единомышленниками.

Почему уехавшие из страны не превратились в полноценную диаспору?

Уехавшие после 2022 года действительно не сложились в единую российскую диаспору. Вместо нее возникло несколько параллельных сообществ, разделенных профессией, политической позицией, этничностью или вероисповеданием; некоторые из них пересекаются.

Социолог Роджерс Брюбейкер называл три признака диаспоры: рассеяние, поддержание границ группы и устойчивую ориентацию на родину. Первый признак у новой эмиграции есть, но границы проводятся не между россиянами и местными, а внутри самой эмиграции — например, между «новенькими» и теми, кто уехал до войны. Или же уехавшие противопоставляют себя оставшимся. Отъезд описывается не как продолжение «русскости» или «российскости», а как разрыв с Россией.

Эмигранты 2022 года осуждались теми, кто уехал раньше, например, сразу после аннексии Крыма; бежавшие от мобилизации — теми, кто покинул Россию сразу после начала большой войны; волна 2024-2025 годов — теми, кто находился за рубежом с 2022-го, и т. д.

На месте национальной принадлежности вырастали другие основания для солидарности: профессия, общность судьбы, вероисповедание. Профессия — главная ось, особенно в IT, дизайне, медиа и творческих индустриях. Ее подпитывает нарратив «уехали лучшие» и сравнения с философским пароходом 1922 года. Зачастую профессиональные сообщества объединяют не столько граждан России, сколько всех русскоязычных специалистов, то есть людей связывают профессия и русский язык, но не российское гражданство и не страна исхода.

Если говорить об общности судьбы, в терминах социологов Питера Бера и Виктора Вахштайна это группа, которую сплотила общая угроза. «Мы в одной лодке», но мы не жертвы, а люди с активной жизненной позицией. Кто-то даже романтизирует этот биографический поворот. И при этом есть и оборотная сторона — отчуждение от оставшихся, которые, выражаясь языком респондентов, «живут в другом информационном мире».

Часть уехавших заново открыла себя как татар, башкир или евреев, отбросив параметр российского гражданства. Подобные идентичности работают лучше всего там, где совпадают с культурой принимающей страны: в Израиле для евреев, в Турции для тюркских народов. Так, например, башкирские сообщества в Турции и Казахстане помогают с жильем, работой и совместным бизнесом.

Эти солидарности работают как экономическая инфраструктура. Из профессиональных сетей вырастают мигрантские экономики, кофейни, коворкинги, салоны, IT-хабы и транснациональные партнерства между россиянами, уехавшими в разные страны. Тем, кто остается внутри РФ, они помогают с заказами, документами и другими рабочими вопросами.

Но та же избирательность, что делает эти сети эффективными, отсекает тех, кто снаружи. Журналист в Казахстане хотел бы сменить профессию, но не знает, на какие средства позволить себе полгода переобучения. Официантка в Астане, слушая на вечеринке айтишников разговоры об инвестициях и переезде в Италию, понимает, что это недоступная ей перспектива. В Сербии «русские заведения» ставят «московские цены», недоступные для многих соотечественников. Эмиграция воспроизводит, а иногда и усиливает неравенство довоенных Москвы и Санкт-Петербурга.

Доступ к работе, жилью и советам зависит не только от человеческого капитала и законов страны, но и от положения человека в пересекающихся, но все же частично разобщенных сетях солидарности.

Чем (не)похожи друг на друга разные группы, поучаствовавшие в опросе?

Мы сравнили тех, кто живет в России; тех, кто уехал; и тех, кто уехал и вернулся, по нескольким параметрам.

По уровню тревожности жизнь внутри России выглядит более напряженной, невзирая на все проблемы, с которыми сталкиваются россияне за пределами страны. Средний уровень общей тревожности у живущих в России составляет 7,7 балла из 10, у живущих за границей — 6,0–6,4 балла.

У живущих за границей значительно ниже тревога за личную безопасность (7,2 балла в России и 3,0 балла за границей). При этом тревога из-за политической ситуации в России у них остается высокой (8,9 балла в России и 7,3 балла за границей).

95% живущих в России респондентов отметили хотя бы одну практику самоцензуры. Политику с коллегами и малознакомыми людьми не обсуждают 66–72% таких респондентов, и эта доля одинакова у людей с разными взглядами.

Вернувшиеся по уровню тревог и по практикам самоцензуры почти не отличаются от тех, кто никогда не уезжал. Страх утратить возможность покинуть страну у них выше, чем у никогда не уезжавших.

Самоцензура за границей падает в два — четыре раза. Так, например, обсуждения политических тем с коллегами за границей избегают 40% против 69% в России, проявляют осторожность при использовании телефона в общественных местах 12% против 43% в России. После 2022 года живущие в России респонденты почти перестали публично выражать свою позицию; в акциях участвует не более 3%. При этом 18% начали читать независимые медиа только после 2022-го.

По обе стороны границы люди почти одинаково часто избегают острых тем в разговорах с близкими (33% против 35%). Молчание помогает сохранить отношения с родными, и эмиграция не избавляет от необходимости прибегать к этой стратегии.

Много ли живущих в России читателей хотят эмигрировать в 2026-м?

Да. Больше половины респондентов, живущих в России, хочет уехать, при этом половина из них оценивает вероятность отъезда в ближайшие 12 месяцев в 0–2 балла из 10. Они почти не отличаются от остальных желающих уехать по политическим взглядам, но они старше и у них меньше ресурсов для отъезда, меньше сбережений и хуже английский.

Респонденты, которые не хотят уезжать из России, далеко не всегда лояльны власти. Только 4% из них согласны, что российское руководство защищает интересы страны, и лишь 1% говорит, что их устраивает, как Россия живет сегодня. От желающих уехать их отличает не отношение к власти, а связь со страной. 65% считают Россию своим главным сообществом (среди желающих уехать — 42%), 71% верят, что у России может быть хорошее будущее (среди желающих уехать — 45%).

Куда перебрались те, кто уехал из России после 2022-го?

Волна 2022 года уезжала не туда, где лучше, а туда, куда можно было въехать немедленно. Первыми странами стали Грузия (13,7%), Турция (11,2%), Казахстан (11,1%), Армения (10,1%) и Сербия (7,1%). Все пять объединяет то, что туда можно было въехать без визы и без особой подготовки. В Европу (включая Восточную Европу и Балтию) въехал лишь примерно каждый четвертый, то есть те, у кого были виза, ВНЖ или основания для въезда.

Если обратиться к классической рамке «притяжения и выталкивания» Эверетта Ли, мы увидим, что волна 2022 года чаще, чем довоенная эмиграция, называет причины выталкивания. Про шок от начала войны говорили 65,3% уехавших, про угрозу мобилизации — 61%. При этом сама волна неоднородна. Внутри нее различаются две большие подволны, которые можно описать как самостоятельные явления.

• Февральская подволна (февраль—август 2022-го; около трети волны) уезжала по убеждениям, «голосуя ногами» и чаще будучи подготовленными. В ней 43% женщин; больше, чем в мобилизационной волне, доля владеющих английским на уровне В2-С1 (73% против 58%) и тех, у кого есть сбережения на полгода (44%). Почти каждый четвертый уехал потому, что работодатель перенес деятельность за границу. Весной 2022 года значительная часть отъездов была организована в рамках программ релокации, прежде всего в IT. Напрямую в Европу попали 27% респондентов из этой подволны.
• Мобилизационная подволна (сентябрь—декабрь 2022-го) бежала от угрозы мобилизации. В качестве решающей причины для отъезда ее назвали 80% против 46% в «февральской волне». Это самая «мужская» подволна (женщин 29%) и менее ресурсная: сбережения на полгода были только у 36%. Больше половины в качестве первой точки въезда выбрали постсоветские страны, сразу в ЕС попали 13%.

Общий фон у всех один и политический: неприятие курса страны (83%), невозможность свободно говорить (81%), нежелание жить в воюющей стране (79%). Подволны различались не взглядами, но обстоятельствами отъезда. Одни уезжали «с работой в руках», другие спасались за считанные дни через ближайшую открытую границу. Эти подволны и сейчас разные по статусу, стране проживания и доле вернувшихся (но не по оптимизму и уровню тревожности).

При этом важно не забывать, что в обеих волнах также были люди, уезжавшие по соображениям сохранения бизнеса, организовывавшие параллельный импорт, ехавшие на учебу и руководствовавшиеся самыми разными личными мотивами и обстоятельствами.

Где обосновались уехавшие читатели «Медузы»?

За четыре года россияне, уехавшие после февраля 2022-го, постепенно перемещались в Европу. Но тиражируемый образ эмигранта, который сразу переехал в ЕС и получил там ВНЖ, соответствует лишь пятой части этой волны. Большинство уехавших либо продолжают жить за пределами Европы (39%), либо уже вернулись в Россию (28%). При этом каждый пятый из оставшихся за границей не имеет легального статуса.

Около половины уехавших сменили больше одной страны; каждый пятый жил в трех и более. За этой подвижностью скрывается серьезное социальное неравенство. Из тех, кто сразу въехал в Западную Европу, там остались 96%. Из тех, кто начинал с безвизовых стран, до Европы добралась лишь четверть.

В экономической социологии это называется путевой зависимостью — ранний выбор сужает все последующие. Точка входа для многих оказалась не столько трамплином, сколько колеей. Так, «временная» Грузия или Армения со временем стали постоянным местом жительства.

Во многом это определялось политикой принимающих стран. Та же Армения или Сербия действовали достаточно мягко, старались не просто создать комфортные условия для приехавших, но и стать выгодополучателями процесса, радикально не усложняя условия пребывания на своей территории.

Казахстан же в январе 2023-го отменил бордерраны в стремлении перестать быть транзитной страной, а Турция с начала 2023-го и вовсе начала массово и без объяснений отказывать россиянам в ВНЖ. Израиль поначалу давал быструю возможность легитимизации по Закону о возвращении, но с апреля 2023-го свернул экстренную программу репатриации для граждан России и Беларуси.

Итог предсказуем. Там, где государства действовали щадяще в отношении новоприбывших, сложились устойчивые сообщества и мигрантский бизнес, хотя часть людей по-прежнему живет в серой зоне туристического статуса. Там, где ужесточались условия пребывания, горизонт планирования сокращался, люди либо ехали дальше, в другие страны, либо возвращались в Россию. То есть решения не только своего, но и чужих правительств становились частью биографий уехавших россиян.

Если соединить стартовую страну, нынешнюю и факт возвращения, эта волна отъезда распадется на четыре сегмента:

• те, кто сразу уехал в Европу (как правило, по программе релокации специалистов);
• те, кто въехал в Европу через транзитные страны;
• те, кто осел за пределами ЕС;
• те, кто был вынужден вернуться в Россию.

Как чувствуют себя читатели «Медузы» за рубежом?

Те, кто остался за границей, условно интегрированы в принимающие сообщества. Легальный статус (ВНЖ, ПМЖ или гражданство) есть у 80%, языком страны на уровне B1 и выше владеют 36%, на местном рынке труда работают 33%. Еще 31% работает только на международный рынок, то есть на работодателей или клиентов из других стран. А 17% — на российский рынок, то есть живут за границей, но зарабатывают в России.

Около трети оставшихся за рубежом (34%) смотрят в будущее с надеждой и оптимизмом, высокую тревожность испытывают 27%. Острый страх вынужденного возвращения (8–10 баллов из 10) испытывают 46%. Чаще он встречается у тех, у кого нет легального статуса (56% против 42%), и у тех, у кого хуже материальное положение (53% против 42%).

Иначе говоря, эмигранта больше всего мучает хрупкость, чувство, что достигнутое можно потерять в любой момент. Если все свести к одной фразе, то тревога звучит так: «а вдруг придется вернуться». Например, не продлят ВНЖ, серьезно заболеет родственник в России, сократят на работе, которая позволяет легализоваться за границей, и т. п.

Хуже всего обстоят дела в постсоветских странах. Там легальный статус есть примерно у трети (39% против 96% в Западной Европе); отказы в открытии банковских счетов и продлении банковских услуг в некоторых государствах могут достигать 74%. Это множится на страх вынужденного возвращения. Плюс нередко приходится сталкиваться с подозрительностью и предрассудками со стороны принимающих стран.

Все это воспринимается как двойной удар теми, кто продал единственное жилье в России, оставшись без дома, а взамен не получил укорененности и социальной защищенности в принимающей стране. Таким людям продвигаться дальше становится все труднее, а вернуться домой можно, как правило, только с объективными рисками и потерями: многие успели публично обозначить свою позицию в соцсетях и выступить на антивоенных протестах.

Социолог Абдельмалек Сайяд описывал судьбу мигранта как «двойное отсутствие»: человек уже не принадлежит месту, откуда уехал, и еще не принадлежит месту, куда приехал. Эмигранты 2022 года находятся именно в таком статусе. Сказать «это уже не моя история» о России готовы 30% волны 2022 года против 39% эмигрантов со стажем. Но можно наблюдать, что дистанцирование идет плавно, с течением времени, оно не наступает сразу после пересечения границы.

Наконец, важно отметить, что есть и заметная группа людей, для которых эмиграция стала новой жизнью и подарком. Их общий фон определяется не отчаянием, а общим ощущением турбулентности с элементами надежды.

А какие настроения среди тех, кто уехал из России после 2022-го, но со временем вернулся?

Из волны 2022 года в Россию вернулась больше четверти (28%): среди «февральских» — каждый шестой (18%); среди уехавших в мобилизацию — больше трети (38%). Вернувшиеся — самая ресурсно слабая часть волны, у них минимальный уровень английского, самые скромные сбережения, и они чаще других начинали с перевалочных стран.

В качестве причин возвращения они называют:

• финансовые трудности — 43%;
• тоска по близким — 36%;
• не получилось найти работу — 31%;
• нравится жить в России — 29%;
• не получилось легализоваться — 25%;
• план с самого начала был временным — 24%.

Решающий вопрос — остались бы ли они за границей, если бы удалось решить вопросы денег и легализации. Две трети вернувшихся (65%) хотели бы уехать снова.

В теории возвратной миграции есть два конкурирующих прочтения. В одном возвращение — достигнутая цель: заработал, научился, вернулся. В другом — провал, неспособность закрепиться. Социолог Жан-Пьер Кассарино связывал исход с «подготовленностью» мигранта, то есть с запасом ресурсов и добровольностью отъезда. Возвращение мигрантов из числа наших респондентов относится ко второму типу: как правило, это не выбор России, а капитуляция перед барьерами, созданными принимающими странами.

При этом желание вернуться среди тех, кто этого еще не сделал, но об этом раздумывает, связано с еще одним аргументом — с российской идентичностью, с чувством России как «своего места». Среди тех, у кого это чувство развито сильно, вернуться хотят 17%, среди тех, у кого слабо, — 4%.

Фактическое же возвращение связано с практическими трудностями, отсутствием работы, проблемами с легализацией или нехваткой денег. Вернувшиеся похожи не на тех, кто никогда не хотел уезжать, а на тех, кто хочет уехать, но пока не может. Большинство из них не состоялись как эмигранты; это не люди, которые пересмотрели отношение к России и к действующему режиму.

Просто у кого-то закончились деньги; кому-то российский работодатель поставил ультиматум «возвращайся или уволим», а работа в принимающей стране так и не нашлась; кто-то столкнулся с недостижимостью медицинской помощи. Кроме пары исключений, в нашей выборке никто не описывал возвращение как примирение с родиной.

После возвращения по уровню тревожности вернувшиеся неотличимы от никогда не уезжавших, а защитных практик самоцензуры у них даже чуть больше. Но есть одно отличие — страх, что возможность уехать исчезнет, у них выше (75% против 65%).

Так какая же она, «военная» волна эмиграции, если верить нашему опросу?

Волна эмиграции после 2022 года порождена выталкиванием. Ее географию определяют политики принимающих стран, визовые режимы, а не жизненные планы и представления об идеальном месте жительства. Люди ехали туда, куда пускали, и чем сильнее была спешка, тем уже становился выбор.

Самочувствие эмигранта в наибольшей степени определяется прочностью его статуса. Самый сильный страх связан с собственной жизнью; на него влияют неопределенность будущего и невозможность строить долгосрочные планы. Можно сказать, что чувство надежности мира сменой места жительства не исправляется.

Чего человек хочет (уехать, вернуться, остаться), чаще всего определяет чувство принадлежности к России, но то, что с ним происходит на самом деле, определяют деньги, документы, профессия, знание иностранных языков.

Новая эмиграция не объединяется по национальному признаку и существует преимущественно в виртуальной среде телеграм-чатов. Точкой сборки оказывается не российское гражданство и не Россия как страна исхода, а профессия, ощущение общей судьбы. Каждая из таких сетей дает «своим» работу, клиентов и защиту, одновременно закрывая дверь перед «чужими». Солидарность в этой ситуации не выравнивает неравенство, а превращается в еще одну ступень ресурсной лестницы.