«Я упал в яму, напоминающую могилу. Снаряды падали близко» Война идет четыре года — и все четыре года ее снимает фотограф Эмильен Урбано. Вот его рассказ о фронте, смерти и людях, которых он не может забыть
Мало кто знает о войне так же хорошо, как военные фотографы.
К четвертой годовщине вторжения мы публикуем рассказ французско-итальянского фоторепортера Эмильена Урбано. Он приехал в Украину в апреле 2022-го — и с тех пор редко уезжал оттуда. Урбано не только документировал бои, рискуя жизнью, но и погрузился в то, как войну переживают украинцы. По словам Урбано, запечатлеть шрамы, которые война оставляет в сознании людей, — для него не меньший долг, чем показать то, что происходит на передовой.
Вот что Эмильен рассказывает о своих буднях на фронте, о людях, которых он встретил в Украине, и о переменах, которые произошли с ним за годы работы на войне.
Снимки Эмильено Урбано из Украины публиковались в The Economist, Die Zeit, Nouvel Observateur, Der Spiegel и Neue Zürcher Zeitung. Он не впервые работает на войне. Например, с 2012-го по 2017-й он снимал в Ираке и Сирии.
Недавно я проснулся от оглушительного звука баллистической ракеты, попавшей в жилой дом в Киеве. Взрыв был настолько близко, что окна [в моей комнате] задрожали. Так часто начинаются дни здесь — не со звонка будильника, а с резкого напоминания, что война — это нечто близкое, физическое и жестокое.
Порой спать не удается вообще. Почти каждую ночь по всей стране выпускают сотни дронов и ракет. Иногда их гул длится несколько часов, а затем следует внезапный взрыв. Люди прислушиваются и считают взрывы, ожидая тишины. Как и миллионы украинцев, я научился жить с этим напряжением. Тело постоянно в состоянии готовности, а разум не может отдохнуть.
Я приехал в Украину в апреле 2022 года. Думал, что на пару недель. Первый год я жил в Одессе, а в январе 2023-го переехал в Киев. Все это время я езжу на передовую в Донбасс, Запорожскую и Херсонскую области — там война показывает себя без дипломатии. Прошло уже четыре года. Война не позволяет мне легко вернуться к прежней жизни. Она стала тем, внутри чего я живу. Мое внимание переключилось с поверхностных, зрелищных сторон войны на ее человеческую цену. На медленный, необратимый ущерб от нее.
Я фотографирую и снимаю на видео молодых украинцев, которым едва исполнилось 18–20 лет. В возрасте, когда они должны открывать себя, влюбляться, радоваться молодости, совершать ошибки без страха перед последствиями, они сталкиваются с насилием, смертью и разрушением. Переход от подросткового возраста к зрелости здесь отмечен не свободой, а травмой. Это не должно быть нормой, но стало рутиной, потому что Россия решила вторгнуться в суверенную страну.
Со временем многие из тех, кого я снимал, перестали быть просто объектами моих наблюдений. Они стали друзьями. Некоторые уже мертвы. Их отсутствие не теоретическое — оно личное. Потери накапливаются, имя за именем, лицо за лицом.
Я вспоминаю Вову из Киева, которому было всего 20 лет. Мы познакомились зимой 2024–2025 годов. При нашем первом разговоре у него сверкали глаза — он с неподдельным энтузиазмом говорил о диггерстве. Рассказывал истории о Чернобыльской АЭС и лесах вокруг нее, о Припяти и Славутиче. Пока Вова говорил обо всем этом, он из военного вновь превращался в городского «альпиниста», а война на мгновения утихала.
В июле 2025-го его убил российский дрон. Я был на похоронах. Его отец, почти моего возраста, плакал, задыхаясь, словно его тело не могло принять то, что слышал его разум. Что-то внутри меня умерло в тот день и ушло в землю вместе с Вовой.
Двое его ближайших друзей были там. Обоим по 18. Один позже потерял ногу. Другой вскоре погиб. Потеря близких становится обыденностью. Ты начинаешь спрашивать себя, кто будет следующим. Стоит ли вообще к кому-либо привязываться или лучше замкнуться в себе? Я видел и то и другое в душах этих молодых солдат.
Я вспоминаю Дениса, который до войны жил с матерью на юге Италии. А познакомились мы в июне 2022-го. Уже в Донбассе, в разгар войны, мы общались на итальянском — это было странно и интимно, как небольшое убежище от насилия, общий язык из другой жизни.
А потом я снимал его похороны. Там были его друзья детства и боевые товарищи. Помню, как слезы текли по моему лицу прямо во время работы. Мне было стыдно, но я продолжал снимать. Думал, что остановиться будет слабостью, что я не имею права переключать внимание на себя, что в эти минуты во мне самом не должно быть места для меня.
Я сам несколько раз чудом не погиб. Были моменты, когда выживание зависело от секунд, от инстинкта, но в основном — от чистой случайности. Я жив сегодня во многом потому, что мне повезло. Многим другим не повезло.
Немало журналистов, приехавших в Украину, так и не вернулись домой. Среди них [французский фоторепортер] Антони Лалликан, который был преднамеренно убит российским беспилотником в 20 километрах от линии фронта в районе Константиновки 3 октября 2025 года. Внешние маркеры абсолютно точно указывали на то, что это был журналист. Не было никакой двусмысленности, путаницы и необходимости [атаковать журналиста] на поле боя. Его убийство было актом крайнего цинизма и явным военным преступлением.
Это жестокое напоминание о том, что даже те, чье единственное оружие — фотоаппарат, становятся объектом целенаправленной охоты.
Я всегда мечтал увидеть Донбасс. Теперь он перестал быть для меня просто идеей или символом. Помню, однажды я потерял остальных на линии фронта и оказался один в небольшой роще. И тут российская артиллерия проснулась. В момент, когда слышишь долгий свист снаряда, кажется, что время до его падения растягивается, а в воздухе появляется привкус металла.
Я упал в яму, по форме и размерам напоминающую могилу. Снаряды падали близко, мне казалось, метрах в 20 или меньше. Помню, что молился святому архангелу Михаилу и уже смирился с возможной смертью, успокаивая себя тем, что если и умру, то хотя бы прожив жизнь на своих условиях. И увидев Донбасс.
Когда переживаешь близость смерти, понимаешь вещи, которые трудно объяснить людям, никогда не имевшим такого опыта. Ты боишься так, что все внутри тебя хочет вырваться наружу. Но все равно идешь [вперед], просто принимая тот факт, что можешь погибнуть. В этот момент что-то внутри тебя умирает — не физически, а символически. Происходит психологическая смерть.
Украина не забрала у меня способность сопереживать. Напротив, она укрепила ее и позволила посмотреть на людей не как на истории, а как на жизни. А затем — увидеть, как эти жизни исчезают. Это не ожесточает. Это одновременно привязывает [к людям] и ломает тебя. Я не хочу уезжать — все наоборот. Я чувствую глубокую связь с Украиной — это словно пакт о братстве.
Когда я иногда возвращаюсь в Европу — во Францию, Италию, куда угодно, где нет войны, — я чувствую себя оторванным от жизни, от настоящих разговоров. Мне кажется, люди там [в Европе] онемели, они совершенно не осознают, что происходит совсем рядом. Они меня не понимают.
Одновременно с работой на передовой я начал снимать серию черно-белых фотографий «Vestiges in Echoes of War», посвященную мирным районам, которые пострадали от войны. В этом проекте задокументированы не сражения, а то, как война проникла в повседневность и разрушила ее слой за слоем. Фотографии отражают следы насилия, ведь оно не заканчивается после момента удара. На изображениях видны фрагменты стен, окопы, пересекающие поля, сооружения, которые когда-то относились к обычной жизни, но больше не выполняют свою изначальную функцию и стоят бесполезными, ведут в никуда.
В этой серии фотографий я хочу показать, что травма перекраивает не только пространство, но и личности и будет передаваться из поколения в поколение. Самое печальное для меня, что эти снимки могли быть сделаны и сто лет назад. История просто повторяется.
Я знаю, что не изменю ход войны. Но я помню, как получил задание на съемку рядом с Бахмутом в феврале 2023 года, как раз во время ожесточенных боев. В одной деревне недалеко от линии фронта небо днем и ночью было заполнено [дронами и ракетами] — казалось, что это яростная батарея из ада, взрывы не прекращались ни на минуту. В этом шуме, под обстрелом, в подвале пряталась семья с больной дочерью-подростком. Позже, когда благодаря моим фотографиям их история стала известна, они выехали в Германию на лечение. В тот момент я почувствовал, что мое присутствие имеет смысл.
Если вы читаете этот текст не из России, вы тоже можете помочь мирным жителям Украины. Пожалуйста, поддержите проект «Давайте» и оформите ежемесячный платеж. Уже более 290 тысяч человек получили помощь — среди них семьи пострадавших и погибших во время обстрелов.
Но все же чувство собственной бесполезности иногда приходит. Всегда найдутся люди, которые будут говорить: «Твоя работа ничему не служит, она непостижима, она ничего не меняет». Но иногда вдруг получаешь сообщение, письмо. Незнакомец говорит тебе, что показанное тобой дошло до него, что это тронуло его, что это подтолкнуло его к действию.
Это не слава — это доказательство, подтверждающее, что твой путь не был случайным или напрасным. Такие моменты не избавляют от чувства беспомощности, но помогают держаться. Я не спасаю мир. Я отказываюсь бросать людей. А еще я создаю архив. Однажды никто не сможет сказать, что чего-то не знал.
Еще один — минувший — год войны не ожесточил меня, но дал ясное понимание, что нейтралитет невозможен. Потери, которые несет Украина, несопоставимы с российскими. Эта война — не обмен равным ущербом. Россия захватывает территории и разрушает целые города. Цинизм Путина очевиден. Он заявляет о стремлении к миру, одновременно санкционируя продолжение военных операций. Даже во время дипломатических переговоров российские беспилотники и ракеты продолжают наносить удары по украинским городам.
Что я чувствую к людям в России? К российскому государству и Владимиру Путину я не могу испытывать нейтральных чувств. Вторжение — это выбор. Разрушение — это выбор. Нападения на мирных жителей и журналистов — это выбор. По отношению к российским гражданам, живущим за границей, которые громко молчат, изображают из себя жертв или изгнанников, ничего не делая, я испытываю обиду.
Они идут на компромисс, отказываясь от самого простого — того, чтобы назвать преступление преступлением. Их молчание — это сделка. Комфорт в обмен на безразличие. Именно так работает соучастие — не только через действие, но и через бездействие и сознательный выбор молчать, пока Украина вновь и вновь подвергается ударам. Я не имею в виду активистов, журналистов и тех, кто сопротивляется несправедливости. Я говорю о тех, кто спокойно живет в Европе или Азии и ничего не делает, пока Украина горит. Это видно в риторике этих людей, в их постах о неудобствах, разговорах о мире — и в молчании.
Многие [зарубежные] фотографы покинули Украину, и я понимаю почему. Оставаться здесь — значит постоянно подвергаться риску, испытывать усталость и переживать потери. Я остаюсь, потому что война продолжается и потому что я вижу, как Украина сопротивляется стиранию памяти. Фотоархив важен не как художественный жест, а как форма сопротивления отрицанию и забвению.
Есть ли у меня еще надежда на то, что эта война закончится? Я не знаю. Войны повторяются снова и снова. И даже после наступления того, что дипломаты называют миром, боль и шрамы остаются. Месть пробуждается снова и снова. Война никогда по-настоящему не заканчивается за одно поколение.
«Медуза»