15 лет назад Алексей Навальный стал первым россиянином на обложке Esquire. Во время протестов этот журнал использовали как плакат Рассказываем историю одного из самых знаменитых номеров в истории издания
В ноябре 2011 года, перед выборами в Госдуму, российская версия журнала Esquire впервые вышла с фотографией россиянина на обложке. Им стал Алексей Навальный, в то время — антикоррупционный активист и молодой политик. Номер появился поразительно вовремя. Через месяц в Москве начались протесты, которые сделали Навального крупнейшей оппозиционной фигурой. А сам выпуск журнала обрел культовый статус — в том числе потому, что его использовали как плакат на митингах. Интервью, которое Навальный дал журналистам Esquire, интересно читать и 15 лет спустя. После начала большой войны материал исчез с сайта; нет больше и российского Esquire — после отзыва лицензии американским владельцем он перезапущен под названием «Правила жизни». В день годовщины смерти Навального «Медуза» попросила бывшего главреда Esquire Мику Голубовского рассказать, как создавался этот выпуск.
Внимание! В этом тексте есть мат. Если для вас это неприемлемо, не читайте его.
«Стало понятно, что Навальный не блогер — он очень крутой политик»
— Как вам пришла идея поставить фото Навального на обложку?
— Я работал в Esquire почти с самого основания [российской версии]. У нас было много узнаваемых обложек, но на них всегда были голливудские актеры или зарубежные музыканты. Мы несколько раз снимали для обложек россиян, но каждый раз выходило не то. В итоге интервью с россиянами ставили внутрь выпуска, а на обложку помещали очередного Аль Пачино.
Идея поместить туда фотографию Навального появилась приблизительно весной 2011 года. Трудно сказать, кто конкретно предложил обложку с Навальным. Кажется, это была идея Филиппа Бахтина (был главным редактором Esquire до Голубовского, — прим. «Медузы»). Мы чуть-чуть пообсуждали внутри редакции, идея всем понравилась.
— Навальный легко согласился?
— Кажется, к 2011 году у нас вышло три Лешиных текста о коррупции. Они были адаптированными версиями его расследований из ЖЖ, я был его редактором. Поэтому договориться с ним было легко — хоть для него это и было неожиданно, он был польщен.
Но в сентябре 2011-го Бахтин покинул журнал и сконцентрировался на своих детских проектах; после его ухода я стал главным редактором. Получилось, что номер с Навальным стал первым выпуском, который я сделал от начала до конца.
— Можешь рассказать о контексте? Что тогда происходило в России?
— Этот номер вышел в ноябре 2011 года — тогда все ждали выборов в Государственную Думу. Было ощущение, что вот-вот произойдет что-то важное. Поэтому в том номере у нас было много актуальных политических материалов. Например, мы сделали большую статью о фальсификациях на [предыдущих президентских и думских выборах в России] с графиками физика Сергея Шпилькина.
Тогда как раз все начали увлекаться анализом электоральных данных, и мы стали одним из первых медиа, которое посвятило этому большую часть выпуска: с красивыми графиками и рассказами Шпилькина, [политолога Дмитрия] Орешкина и американского политолога Альберто Симпсера о фальсификациях.
Но главным материалом выпуска для нас, конечно, была кавер-стори с Навальным. Поскольку он стал первым россиянином на обложке журнала, это была и большая ответственность, и большая финансовая нагрузка. Ведь купить готовую обложку гораздо дешевле, чем устраивать съемку самим.
— Расскажи про свое отношение к Навальному в то время. Каким он тебе казался человеком?
— Я с ним общался как с любым другим автором. И как автор он был мне симпатичен, мне было с ним очень интересно. Вне работы мы общались совсем немного, поэтому многое о Леше я узнал во время интервью.
Конечно, я ценил его расследования. Леша был талантливым публицистом, и уже тогда у него был узнаваемый стиль, который вырабатывался в ЖЖ. Его расследования уже высоко котировались, материалы по ним писала, например, газета «Ведомости».
А когда мы придумывали обложку, уже стартовала кампания про «партию жуликов и воров». Тогда в российской политике не было настолько живых, задорных и актуальных кампаний. Было понятно, что Навальный не блогер и не антикоррупционный расследователь — он очень крутой политик. Поэтому мы его и позвали.
«Перед интервью у нас набралось больше сотни вопросов Навальному»
— Как вы готовились к интервью с Навальным? О чем хотели спросить у него в первую очередь?
— Мы делали интервью в жанре «Правила жизни» — сейчас это всем понятный формат, но тогда для российских медиа он был необычным. При этом у нас уже была выработанная схема, как брать такие интервью: мы уже шесть лет делали их сами и переводили [из американской версии Esquire].
Главное в этом жанре — расспросить человека про всю его жизнь, чтобы потом сделать выжимку. «Правилами жизни» в Esquire занимался редактор Миша. Вопросы к интервью с Навальным мы составляли втроем: Миша, [редакционный директор Андрей] Лошак и я.
У нас были очевидные вопросы про детство, юность, жизненные предпочтения — от еды до политики. Были вопросы вроде: «Когда вы последний раз смеялись?» или «Когда вы последний раз плакали?» — порой они неожиданно давали прекрасный результат.
Но мы сразу понимали, что делаем интервью с политиком и нам обязательно нужно спросить и про «партию жуликов и воров», и про антикоррупционную деятельность. И конечно, самому Навальному было важно про это рассказать.
Еще мы обязательно хотели спросить про обвинения, которые преследовали Навального с самого начала публичной деятельности, даже после его посадки [в 2021 году]. Говорили, что он проект какой-то из башен Кремля, какого-то олигарха или силовика и прочее. На этот вопрос он как раз очень хорошо ответил, сказав: «В России очень много мельниц. Что ни сделай — все время льешь воду на какую-то мельницу».
Еще был корпус актуальных тогда вопросов про участие Навального в «Русских маршах». Мы понимали, что нужно обязательно про это спросить — и не задать один вопрос для галочки, а обсудить обстоятельно. В итоге у нас набралось больше сотни вопросов.
— В интервью вы затронули войну в Афганистане, высказывания про Кавказ, «Русский марш», бандеровцев… Я перечитывал его пару дней назад — и мне показалось, что интервью получилось довольно провокационным. Может быть, это связано с тем, что сейчас по отношению к Навальному много пиетета. Когда вы готовили интервью, вы хотели его сделать по-настоящему острым?
— Думаю, мы просто хотели сделать хорошее и честное интервью в рамках «Правил жизни». Получилось не вполне типично, но и сам герой нетипичен, ведь обычно такие интервью берут у людей из сферы культуры, которые на 20–40 лет старше Навального, а ему тогда было всего 35.
Поэтому, с одной стороны, нам хотелось, чтобы в интервью были элементы классических «Правил жизни» — мудрость героя, наблюдения о жизни. С другой стороны, мы прекрасно понимали, что делаем интервью с политиком. Политику нужно задавать сложные вопросы, а он должен уметь на них отвечать.
Думаю, у нас получилось задать острые вопросы, — и абсолютно уверен, что у Леши получилось на них ответить. Наверное, на темы вроде «Русского марша» ему было не очень приятно отвечать. Тем не менее эти вопросы надо было задать.
А что Навальный тогда сказал про «Русские марши»?
Я за ассимиляцию, а не за депортацию. Если ты хочешь жить здесь — будь русским. Если ребенок вырос в России, зачем ему быть таджиком? Пусть в буквальном смысле становятся русскими. Ведь, приезжая в Америку, люди по большей части становятся американцами.
Я хожу на «Русский марш» четыре года, и мое отношение к нему таково: если вам не нравится «Русский марш», единственный способ сделать его лучше — прийти на него самому. Если туда не придут нормальные люди, то в первую очередь там будут мелькать маргиналы — те, кто сходит с ума, борясь с сионистским заговором. И я буду туда ходить, потому что сейчас я чуть ли не единственный, кого принимают и тут, и там, — хотя там меня какая-то часть считает продажной либеральной сволочью, а здесь какая-то часть считает продажным фашистом. Это как «Свой среди чужих, чужой среди своих». Вы видели последний митинг «Хватит кормить Кавказ»? Там висела табличка: «Флаги „Единой России“ и зиги-заги запрещены». Это эволюционный процесс.
Лозунг «Хватит кормить Кавказ» в целом звучит провокационно. Если посмотреть на его наполнение, то станет понятно, что мы говорим только о коррумпированной элите Северного Кавказа. Но в лозунг невозможно вписать все дефиниции. «Землю — крестьянам» — лозунг хороший, но не все же помещики плохие, помещики-писатели — хорошие, поэтому давайте так: «Землю — крестьянам, но только не сжигать усадьбу Александра Блока!»
— Как проходило интервью? Ты вообще говорил до этого с Навальным вживую?
— Да, мы пару раз встречались в офисе «РосПила». Но в основном наше общение проходило в переписке и по телефону.
В день интервью мы втроем пошли к нему в офис на Таганке — это был небольшой офис в маленьком особняке. Первая часть интервью длилась около шести часов. Потом мы расшифровали, поняли, чего не хватает, и вернулись к нему с фоллоу-ап-сессией еще на два часа.
— Какие у тебя были ощущения от того, как Навальный вел себя во время интервью? Как проходил разговор?
— Если честно, за шесть часов мозг начинает плыть. Нам повезло, что нас было трое и мы могли, как в рестлинге, подменять друг друга. А Навальный отдувался один. У меня до сих пор вызывает уважение, что он продержался шесть часов. Не было вопросов, на которые он не был готов ответить. Более того, не было ни намека на согласование интервью. Он хорошо понимал, что для него это крутая возможность, о которой он не просил, — в том смысле, что мы сами пришли к нему с этой идеей.
Разговор проходил очень легко. Навальный был открытым, говорил человеческим языком, не как с трибуны, а как нормальный живой человек. Я хорошо запомнил, как он в какой-то момент осекся и сказал: «Слушайте, только я вас очень прошу, чтобы в интервью было не слишком много мата». При этом в реальности он матерился совсем немного — и я не помню, чтобы мы что-то выкидывали из этих соображений.
В интервью осталось несколько матерных реплик, среди которых была, как я считаю, величайшая фраза: «В России воруют не так много — на каждый спизженный рубль приходится пять проебанных». Не знаю, заранее ли он ее придумал или спонтанно родил во время интервью, — но я считаю, это довольно великое определение не только коррупции, но и жизни в целом.
Еще мы сразу понимали, что интервью будет долгим. Поэтому мой коллега, незадолго до интервью ездивший во Владимирскую область, принес с собой гостинец — пряник с портретом Медведева размером с небольшую книгу. Этот пряник лежал у нас в редакции, но мы все не решались его съесть. А перед интервью с Навальным решили, что отнесем ему в качестве компенсации за многочасовое мучение.
Процесс поедания этого пряника запечатлен на видео, которое мы даже выкладывали в Vimeo-канал Esquire, а потом я постил его у себя в фейсбуке в день рождения Навального. Уже потом, когда Навального посадили, я [в переписке] припоминал ему этот пряник. Кстати, во время интервью это было не так важно, но потом мы вспомнили, что пряник был куплен не просто во Владимирской области, а именно в Покрове, где Навальный потом сидел.
Пряник мы съели в самом конце интервью, когда все были уже абсолютно изможденные. Боюсь соврать, но я почти уверен, что на тот момент готовое интервью получилось самым большим в истории «Правил жизни» — там было около 20 тысяч знаков. А в расшифровке интервью — около 230 тысяч.
«Люди стали выносить наш номер прямо на улицы во время протестов»
— Мне очень нравится, как выглядит эта обложка. Портрет Навального и крупным шрифтом: «О жуликах и ворах». Как вы выбирали заголовок?
— Если честно, когда я недавно перечитывал интервью, подумал, что идеально было бы поставить на обложку ту самую фразу: «В России воруют не так много…» Но мы тогда не ставили мат на обложку (и печатали его в первозданном виде, без звездочек и прочей хуйни).
«Партия жуликов и воров» тогда была очень узнаваемым слоганом, поэтому мы и вытащили его на обложку. При этом нам было важно показать, что интервью не только об этом. Мы постарались дать широкий спектр тем через самые яркие слова. В итоге получилось: «Алексей Навальный о жуликах и ворах, рыжиках и шаурме, тетеревах и национализме». И я думаю, что это далеко не самый наш скандальный вынос на обложку. Например, выпуск перед президентскими выборами 2012 года делал приглашенный редактор Максим Ковальский, который был уволен из журнала «Власть» за публикацию фотографии бюллетеня, на котором было написано «Путин, пошел нахуй». В 2012 году Путин переизбирался на третий срок — и центральным материалом выпуска была статья Светы Рейтер о людях, которые тогда отбывали третий срок в тюрьме. На обложку поставили фотографию актера Эда Харриса шпионского вида и крупную подпись «Третий срок вора, хулигана и грабителя».
— Как была устроена съемка? Почему вы выбрали именно фотографа Мартина Шоллера?
— У нас уже было несколько собственных неудачных обложек, [которые так и не вышли], и мы понимали, что нам нужен проверенный зарубежный фотограф. У Мартина Шоллера тогда было чуть ли не больше всех снятых обложек, [использованных российским Esquire], — он фотографировал для The New Yorker, National Geographic и других изданий.
Мартин — замечательный немецкий фотограф, живет в Америке. У него еще узнаваемый стиль: крупный план и особый свет, благодаря которому лица получаются очень детальными, со всеми порами и складками. В целом Шоллер — суперпрофессионал. Мы легко договорились с Шоллером, но быстро стало понятно, что привезти его в Россию будет очень дорого: пришлось бы оплачивать ему командировку, перевозку оборудования, работу ассистента. Нужно было везти Навального в Нью-Йорк. Если я правильно помню, до этого он уже жил в Америке во время учебы в Йеле — и у него еще действовала виза.
Я мало помню про саму съемку. Кажется, Мартин прямо в режиме реального времени скидывал нам, что получается, — и мы с арт-директором сразу смотрели. Навальный приехал, Шоллер сделал прекрасную фотографию на обложку и снял несколько кадров, которые мы опубликовали внутри журнала.
Была забавная история, связанная с тем, что Шоллер тогда тесно сотрудничал с [изданием] The New Yorker. Когда они узнали, что Мартин будет снимать Навального, то захотели устроить встречу Навального с Дэвидом Ремником.
И нам пришла в голову шальная идея — в дополнение к «Правилам жизни» опубликовать интервью Ремника с Навальным. Я довольно нагло предложил это Ремнику, но из-за того, что Esquire и The New Yorker принадлежат разным издательским домам, это было невозможно. Так что Ремник нас отшил.
Через несколько лет после публикации выпуска с этой съемкой случилась еще одна курьезная история. Где-то в 2014 году на НТВ вышел знаменитый фильм-«разоблачение» Навального, где сообщалось, что он агент американских спецслужб. В качестве доказательства вербовки Навального в фильме использовался запись, как Леша кому-то пересказывает наш разговор, где мы обсуждаем предстоящую поездку Навального к Шоллеру и в шутку говорим, что он заедет в Лэнгли к своим кураторам из ЦРУ.
Навального тогда как раз обвиняли в том, что он агент то ли ЦРУ, то ли Сечина — в общем, история про мельницы в России, — и мы тогда действительно так шутили.
Когда фильм вышел, мне написал редактор Сережа — и сказал: «Смотри, НТВ используют наше доброе имя. Мне кажется, надо дать ответ». И мы с ним быстро соорудили справку Навальному о том, что он действительно ездил на съемку к Шоллеру и что «инструкции от ЦРУ» — это просто шутка. Мы распечатали эту справку, поставили на нее печать и выложили на сайт. Скажем так, после той истории мне больше не разрешали ставить печати ни на какие документы.
— Какие у тебя были ощущения от выхода выпуска? Может, помнишь, какие были отзывы от коллег и читателей?
— Как и после сдачи любого номера — а этот номер мы сдавали с дымящимися головами ночью накануне печати, — я чувствовал огромное облегчение. Но нам всем очень нравилось: интервью вышло крутым, обложка была охуенной.
Надо сказать, что Esquire тогда был хайповым журналом — думаю, никто не будет с этим спорить. И выход первой русской обложки был большим событием. Но когда начались протесты против фальсификаций на выборах [в Государственную Думу в 2011 году], люди стали выносить наш номер прямо на улицы — есть фотографии людей, идущих с журналом, и, кажется, были даже плакаты с графиками Шпилькина. Тогда мы поняли, что хорошо попали в нерв времени. Мы почувствовали гордость за этот выпуск, отправили Мартину фотографии, как люди выходят на митинги с его фотографией. Было очень драйвово, номер получился незабываемым.
Но были разные отзывы. Когда отгремела первая волна протестов, Болотная и даже протесты на Сахарова, мне в редакцию пришло письмо со штрафом за пропаганду наркотиков. Дело в том, что на последней странице наших выпусков мы обычно публиковали забавные однополосные материалы. И в номере с Навальным мы собрали смешные отзывы на продавцов с сайта Silk Road, который тогда только набирал популярность.
Это были дико смешные отзывы, которые мало чем отличались от отзывов на книги с Amazon. Роскомнадзор усмотрел в этом материале пропаганду наркотиков — и меня как должностное лицо оштрафовали то ли на 30, то ли на 40 тысяч рублей, что тогда было приличной суммой.
У меня нет прямых свидетельств, что это было за Навального. Есть даже две противоречащие версии: сотрудники из нашего издательского дома, которые по неким каналам общались с Роскомнадзором, сказали, что это случайность. Но моя бывшая начальница из «Коммерсанта», у которой тоже был доступ к внутренней кухне Роскомнадзора, сказала, что это предупреждение за Навального, мол: «Окститесь, ребята, не борзейте». После этого случая все наши материалы стал вычитывать юрист.
«С каждым годом весело издеваться над происходящим становилось все сложнее. Все больше хотелось орать и материться»
— А ты продолжил общаться с Навальным после выхода выпуска?
— Какую-то связь после Болотки мы с ним поддерживали, но статей ему уже не заказывали. К тому времени он написал нам все самое основное про коррупцию, да и, кажется, у него было маловато времени на статьи.
Мы с ним потом не особо часто виделись, но поддерживали приятельские отношения. Думаю, по-настоящему приятельскими они стали уже после того, как я ушел из Esquire в 2014 году. Незадолго до того, как я покинул издание, мы начали делать второй том книжного сборника интервью «Правила жизни».
Когда сборник вышел, мне дали несколько авторских экземпляров, хоть я уже и не работал в журнале. И я решил отвезти один Леше, там как раз было его интервью. Он тогда сидел под домашним арестом по делу «Ив Роше». Я приехал к нему в Марьино, вручил книгу, и потом мы очень классно посидели с ним и Юлей, ужинали, болтали — уже не помню о чем.
Позднее мы с ним иногда переписывались, несколько раз виделись, пили пиво, еще я приходил в офис ФБК. Когда его брат Олег сел на три с половиной года, основатель издательства «Индивидуум» Леша Докучаев предложил мне стать редактором книги, которую Олег собирался писать в тюрьме.
Я согласился — с Олегом мы общались по переписке через «ФСИН-письмо», и 90% книги он написал в тюрьме. Мы ездили с Лешей и [журналисткой] Таней Фельгенгауэр к Олегу на короткое свидание. А когда он вышел из колонии, встречали его. Какое-то время после того, как Олег вышел, я общался с ним даже больше, чем с Лешей, — те несколько лет, которые прошли между его освобождением и тем, как он уехал (а потом и все уехали).
Когда Леша уже сидел, я пару раз писал ему. И мне очень горько, что я не делал этого больше.
— Как ты узнал про смерть Навального?
— Я сейчас работаю в «Медиазоне» и узнал о гибели Навального из рабочего чата. Кажется, там было сообщение «БЛЯТЬ» капслоком. Сначала я не понял, о чем речь. Буквально через минуту понял.
Это был шок, и я не уверен, что до сих пор отошел от него. Поэтому мне трудно отрефлексировать его гибель. У меня до сих пор не укладывается в голове, хотя прошло уже два года. Это пиздец. Это гигантская трагедия. Безумно горько.
— Сейчас вашего интервью с Навальным уже нет на сайте «Правил жизни». Ты пробовал выяснить, когда и почему его удалили? Пытался ли писать, например, Минаеву?
— Минаеву? Нет, куда бы я ему писал? И так понятно, что от него ожидать.
Материалы стали массово пропадать уже после начала полномасштабной войны. Я знаю, когда именно пропало интервью Навального, — это случилось в сентябре 2022 года. Уже сильно после признания ФБК экстремистами, но еще, кажется, до того, как людей стали привлекать к административной и уголовной ответственности за любое упоминание Навального. Почему интервью снесли именно тогда, я не знаю — попробую выяснить. Но это далеко не единственный материал, который удалили с сайта. При этом лучше всех про это в каком-то смысле сказал сам Навальный: «На каждый спизженный рубль приходится пять проебанных». То же самое и с нашими старыми статьями — на каждый удаленный материал приходится пять проебанных. Были материалы со сложной версткой, которые пропали. Но что-то явно удаляли прицельно — например, снесли материал Светы Рейтер про Болотку, изуродовали текст про Беслан, удалили статьи Навального. Снесли и супернелепые вещи вроде той самой справки Навальному — в общем, какую-то веселую хуйню, которую мы делали, когда было проще издеваться над происходящим.
Примерно с самого начала существования журнала Esquire мы этим и занимались. Правда, с каждым годом весело издеваться становилось все сложнее. Все больше хотелось орать и материться.
В годовщину смерти Навального издание «Медиазона», где теперь работает Голубовский, заново опубликовало интервью политика российскому Esquire. Его можно прочитать по этой ссылке.
«Медуза»