Натан Щаранский — один из главных участников движения в защиту права евреев на репатриацию в Израиль из СССР. В 1977 году он был арестован и позднее осужден на 13 лет колонии по обвинению в «измене родине», а в действительности — за правозащитную деятельность. В 1986 году Щаранского, который к тому времени провел в тюрьмах и лагерях девять лет, обменяли на агентов советских спецслужб на «шпионском» мосту Глинике в Берлине. После освобождения Щаранский написал мемуары «Не убоюсь зла», по памяти восстановив события тех лет — от ареста и следствия до высылки в Западный Берлин и обмена. «Медуза» публикует фрагмент книги — о том, как Натан Щаранский провел последний день в заключении и вышел на свободу.

✽ ✽ ✽

Книга «Не убоюсь зла» вышла в издательстве Freedom Letters, но прочитать ее бесплатно можно в приложении «Медузы». Скачайте его — оно умеет обходить блокировки и работает без VPN. А еще там есть книги издательства «Медузы» и наших партнеров — Vidim Books, Babel Books, BAbook и Freedom Letters.

И все же в первые два-три дня я еще надеялся: а вдруг?.. Но прошло десять дней, меня никто не тревожил, и я быстро втянулся в нормальный лефортовский режим. Теперь, набравшись в ГУЛАГе опыта, я наконец оценил справедливость слов моего следователя: «Лефортово — курорт по сравнению с другими тюрьмами». Действительно, еда почти не уступала больничной, ларек — десятирублевый, даже витамины я продолжал получать. Правда, воздух, которым мы дышали на прогулке, а зэков теперь выводили на крышу тюрьмы, был, конечно, не тем, что на Урале. Но самое главное, я вновь встретился с друзьями своей гулаговской юности: героями книг, хранившихся в великолепной лефортовской библиотеке. Интересно, какие теперь сложатся у меня с ними отношения? Теперь им уже не надо было меня утешать, успокаивать, убеждать, что существует мир высших ценностей, ради которого можно и смерть принять. На сей раз они просто рассказывали мне, что пережили, и я слушал каждого из них, как один ветеран войны другого, сверяя его боевой опыт со своим.

…Утром десятого февраля я получаю из библиотеки заказанные книги: пьесы Шиллера и роман Гете «Годы учения Вильгельма Мейстера» — и, предвкушая удовольствие, начинаю их листать. Вдруг открывается кормушка:

— На вызов.

Ага, вспомнили наконец обо мне! Что ж, давненько я не был на допросе. Посмотрим, как это делается теперь. Но приводят меня не в следственный отдел, а в ту самую буферную камеру, где я уже дважды начинал и однажды заканчивал свою лефортовскую жизнь. Опять этап?

Меня раздевают. Отбирают все, что я недавно получил в лагере, и выдают… гражданскую одежду! Господи! Это действительно что-то новое. Пытаясь скрыть волнение, натягиваю на себя тонкое белье, голубую рубашку, огромные серые брюки и такой же пиджак.

— Дайте мне ремень, — говорю, — брюки не держатся.

— Не положено.

После короткого совещания один из ментов уходит и вскоре возвращается с обрывком бечевки. Я кое-как стягиваю брюки, но это мало помогает, и в ближайшие два дня мне придется все время поддерживать их, чтобы не свалились. Затем я получаю носки, туфли, шарф, длинное синее пальто и зимнюю шапку, в каких ходит половина Москвы. А галстук, который тоже был среди вещей, один из ментов забрал, сказав:

— Получите потом.

Наконец мы выходим в тюремный двор, где я вижу тех самых кагэбэшников, что доставили меня в Москву из Перми. Подхожу к ним и спрашиваю:

— Что будет с моими вещами — и теми, что остались в лагере, и теми, что сейчас здесь, в тюрьме?

— Вам их скоро отдадут.

— Без книги псалмов я никуда не поеду.

Меня хватают за руки и тащат к стоящей неподалеку «Волге», но я громко протестую, кощунственно нарушая своим резким голосом благолепную лефортовскую тишину. Начальник тюрьмы, который тоже здесь, среди моей свиты, что-то шепчет одному из офицеров, тот уходит и вскоре возвращается с книгой, которую передает «интеллигенту».

— Получите ее на месте.

Только теперь я замечаю кинооператора и фотографа, суетящихся вокруг нас и снимающих все происходящее. Вот это да! Ну, дай бог, чтобы я остался в ГУЛАГе только запечатленным на их пленках!

И снова три машины несутся по московским улицам. Куда на этот раз? Нет, не в центр, не на встречу с большими шишками. И не во Внуково, значит, не в лагерь.

Когда позади остаются Люберцы, я понимаю, что мы едем в Быковский аэропорт. Машины останавливаются на летном поле, у самого трапа; когда я выхожу, то вижу, что фотограф и оператор со своей аппаратурой уже тут как тут.

— Где мои псалмы? — спрашиваю я стоящего рядом со мной «интеллигента».

— Все, что вам было положено, вы уже получили, — неожиданно грубо отвечает тот и командует моим телохранителям: — Ведите!

Я вырываюсь из их рук и ложусь на снег.

— Не сдвинусь с места, пока не вернете книгу.

После короткой консультации «босс» отдает мне псалмы. Я быстро поднимаюсь по трапу. В самолете фотографы еще минут десять снимают меня.

— Только не забудьте прислать фотографии, — говорю я им.

Снова мы остаемся в огромном самолете в тесной компании: я и четверо моих спутников из охранки. Два «хвоста» садятся позади меня, «босс» и «интеллигент» уходят в задний отсек.

— Куда летим? — спрашиваю я.

— Не знаю, — отвечает кто-то за спиной.

Взлетаем, набираем высоту. Сориентировавшись по солнцу, я вижу: летим на запад. Сжимаю в руках сборник псалмов, читаю свою молитву, а потом, чтобы отвлечься, пытаюсь вызвать «хвостов» на разговор. Те, однако, его не поддерживают. Вскоре к нам присоединяется «интеллигент», но и он помалкивает. Так проходит часа два. Мы продолжаем лететь на запад.

Кто-то из сопровождающих протягивает мне сзади бумажный кулек:

— Поешьте, если хотите.

В кульке — бутерброды с салом и пакетик чая. Его я кладу в карман, решив выпить свой последний пайковый чаек, как только окажусь в Израиле, а бутерброды возвращаю.

— Ах, простите, — говорит кагэбэшник, — вы, наверно, свинину не едите, мы об этом не подумали. Сейчас вам приготовят что-нибудь другое.

— Не беспокойтесь, — отвечаю, — я не голоден. А теперь скажите все же, что происходит? Куда мы летим?

И тут из-за занавески, разделяющей отсеки, появляется начальник. Он подходит ко мне и торжественно произносит:

— Гражданин Щаранский! Я уполномочен объявить вам, что указом Президиума Верховного Совета СССР за поведение, порочащее высокое звание советского гражданина, вы лишены советского гражданства и как американский шпион высылаетесь за пределы СССР!

Свершилось! Я встаю и не менее торжественно говорю:

— Я намерен сделать по этому поводу письменное заявление. Прошу дать мне ручку и лист бумаги.

— Нам ваши заявления не нужны.

— В таком случае я сделаю устное заявление. Во-первых, я очень рад, что через тринадцать лет после того, как я впервые возбудил ходатайство о лишении меня советского гражданства, мое требование наконец-то удовлетворено. Во-вторых, после того как мне объявлено, что я высылаюсь из СССР и мне уже ничто не угрожает, я повторяю то, что говорил во время следствия, на суде и после суда: моя деятельность еврейского активиста и члена Хельсинкской группы не имела ничего общего со шпионажем и изменой. Я убежден, что, помогая желающим выехать из СССР и тем, чьи гражданские права нарушались, я защищал не только их личные интересы, но в конечном счете интересы всего общества, в котором был вынужден жить, вопреки своему желанию. Поэтому я надеюсь, что зачитанный мне сейчас указ — не последний документ в моем деле, рано или поздно меня признают невиновным, а тех, кто преследовал людей за их убеждения, накажут.

Высказавшись, я сел и стал читать тридцатый псалом Давида, заранее выбранный мною для освобождения: «…Превознесу тебя, Господь, ибо ты возвысил меня и не допустил, чтобы мои враги восторжествовали надо мной. Господь, Бог мой, я взывал к Тебе, и Ты меня исцелил… Ты сделал так, что мой траур сменился праздником для меня, Ты снял с меня рубище мое и препоясал меня весельем. За это будет воспевать Тебя душа не умолкая, Господь, Бог мой! Всегда буду благодарить тебя!»

И тут я внезапно испугался, а вдруг все это — сон? Ведь столько раз за эти годы я прилетал в Израиль, но, так и не успев обнять Авиталь, просыпался в холодном карцере!.. От победной уверенности в себе, только что переполнявшей меня, не осталось и следа. В этот момент густые белые облака окутали самолет. Нет, это, похоже, и впрямь сон. Сейчас пелена растает, я проснусь, и яркий свет карцерной лампы ударит в глаза… Заныло сердце, я почувствовал, что меня знобит. Ничего, сейчас открою глаза, сниму с лампы плафон и согреюсь…

Самолет вырвался из облаков, и под крылом показалась земля. Где я видел такие маленькие узкие домики с косыми крышами? Должно быть, только на картинках. Нет, еще в Эстонии! Что же это за страна? Голландия? Швейцария? Наверное, Швейцария — ведь Буковского когда-то меняли в Цюрихе. И тут меня пронзила мысль: куда бы мы ни прилетели, здесь меня наверняка ждет Авиталь, и я ее сейчас увижу!

Я смотрел как завороженный на приближающийся аэродром, пытаясь разглядеть Авиталь. Колеса коснулись земли. На самолетах, мимо которых мы проезжаем, написано: INTERFLUG. Мне это ничего не говорит. Но вот на глаза попадаются три буквы: DDR. Господи, это же ГДР! Восточная подсоветская Германия! А значит, Авиталь здесь нет…

У трапа столпилось множество людей, в том числе с кино- и фотоаппаратами. «Босс» вышел первым, подошел к местному «боссу», о чем-то посовещался с ним и, наконец, обернувшись ко мне, показал жестом: иди к легковой машине, вон туда.

Машина стояла метрах в двадцати от трапа. Было похоже, что «хвосты» не собирались сопровождать меня. «Интеллигент» сказал:

— Видите, Анатолий Борисович, вон ту машину? Идите прямо к ней, никуда не сворачивая. Договорились?

На последнее слово я не мог не отреагировать:

— С чего это вдруг? Вы же знаете, что я ни о чем никогда не договариваюсь с КГБ. Раз вы просите, чтобы я шел прямо, пойду зигзагом!

«Интеллигент» фыркнул, пошептался о чем-то с «хвостами», а потом вместе с одним из них вышел из самолета. Они встали по обе стороны трапа. Заработали кинокамеры. Спустившись, я резко взял влево.

— Туда, туда! — замахал мне «интеллигент».

Я повернулся под прямым углом и двинулся направо. Теперь мне уже махали, указывая верное направление, и немецкие чекисты. Так, зигзагом, я и добрался до машины, возле которой меня ожидали двое — мужчина и женщина.

Я сел на заднее сиденье, мужчина — впереди, а женщина — рядом со мной.

— Я буду вашей переводчицей, — сказала она.

Ее спутник ограничился коротким приветствием по-немецки.

— Где мы? — спросил я, когда машина тронулась.

— В Восточном Берлине, — ответила переводчица. — Сейчас мы едем к вашему адвокату, и он вам все объяснит.

— Ого! У меня, оказывается, есть собственный адвокат! — засмеялся я, а потом сказал: — Интересно, что только сегодня утром я перечитывал Гете и Шиллера, не представляя, что через несколько часов окажусь на их родине. Может, вы расскажете мне о местах, которые мы проезжаем?

Мои спутники охотно взяли на себя роль гидов, но я практически ничего не воспринимал из того, что они говорили. Помню, правда, произнесенное переводчицей слово «зоопарк»…

Мы ехали по Берлину, и я чувствовал себя ребенком, попавшим в волшебный мир сказки, но страх проснуться и вновь обнаружить себя в ГУЛАГе больше не мучил меня. Сон становился все более глубоким.

Уже смеркалось, когда мы подъехали к какой-то вилле. Человек, ожидавший нас у входа, протянул мне руку и представился:

— Адвокат Вольфганг Фогель.

Мои спутники остались в машине, а я, провожаемый Фогелем, вошел в дом, где меня приветливо встретили жена Фогеля, а также улыбающийся мужчина, оказавшийся послом США в Восточной Германии, и его супруга. Теперь я уже ничему не удивлялся и спокойно выслушал посла, который сказал, что завтра на мосту Глинике, соединяющем Западный и Восточный Берлин, состоится обмен шпионами между СССР и США, а перед этим через мост переведут меня. Выяснилось, что американцы настояли на том, чтобы меня освободили отдельно от остальных, ибо я не шпион. Посол довольно долго растолковывал мне процедуру обмена, но меня интересовало только одно, и я спросил:

— А где я встречу свою жену? Она будет меня ждать по ту сторону моста?

— Нет, — ответил посол. — Там будет слишком много людей: пресса, полиция… С госпожой Щаранской вы встретитесь во Франкфурте-на-Майне.

Еще одна отсрочка…

Мы подняли тост за свободу. Перед моим уходом посол, явно испытывая неловкость, сообщил, что мне придется провести еще одну ночь под надзором.

В той же машине меня привезли в богатый особняк, стоявший в пригородном лесу. Как только я вошел в дом, какой-то потрясающий полузабытый аромат буквально опьянил меня — это был запах свежемолотого кофе. «Да, это не сон», — сказал я себе. Ведь все эти годы аромат кофе не вспоминался мне ни разу, даже во сне.

Нас ожидал роскошный стол: закуски, мясо, сухое вино, кофе, чай… От вина я отказался, кружилась голова, мне казалось, что я путаю сон и реальность, но всем остальным отнюдь не пренебрег.

— Вы можете подняться к себе в комнату и лечь спать или же пройти в салон, где есть телевизор, — сказала мне переводчица.

Спать? Ну нет! Кто знает, что может случиться во сне? А вдруг все это исчезнет?

Я сел возле телевизора. Неестественно яркие краски лишь усиливали эффект сказочности всего, что со мной происходило. Передавали концертную программу. Разряженных певиц сменяли полуголые, а затем и вовсе обнаженные красотки-танцовщицы. Но даже после стольких лет вынужденного целомудрия дивы эти не волновали меня, пребывавшего в состоянии полной прострации.

Наконец, я поднялся в спальню, принял ванну. Выглянув из окна, увидел стоявшую внизу машину с охраной. На кровати вместо матраца лежала пышная перина. Я растянулся на ней и опустился чуть ли не на метр. Прошел час, другой, но заснуть не удавалось. Вот если бы подо мной была сейчас карцерная доска — тогда другое дело. Я встал и уже больше не ложился, до утра ходил по комнате. Завтра я буду свободен. Почему завтра? Уже сегодня! Сегодня я встречусь с Авиталь. Сегодня мы полетим в Израиль. Я зажег свет и стал читать псалмы.

✽ ✽ ✽

Утром выясняется, что в соседней со мной комнате ночевал чех, которого должны были освободить в рамках того же обмена. После завтрака нас с ним сажают в микроавтобус и везут к границе. По дороге машина останавливается, и к нам присоединяют двух немцев, которых тоже будут менять.

Мы подъезжаем к мосту Глинике, и я вижу советский флаг. «Как символично! — думаю. — Это же граница ГДР, это рубеж советской империи».

На восточной стороне тихо, с западной же доносится какой-то гул. Появляется уже знакомый мне посол в сопровождении нескольких людей и представляет меня одному из них, послу США в Западной Германии. Тот говорит:

— Сейчас мы с вами перейдем на другую сторону.

Он берет меня за руку, и мы медленно идем по мосту.

— Где граница? — спрашиваю я.

— Вон та жирная черта, что перед нами.

Я радостно перепрыгиваю через нее, и в этот момент лефортовская бечевка, поддерживающая мои брюки, лопается. Так, подтягивая обеими руками сползающие штаны, я делаю первые шаги в свободном мире. Передо мной мелькает множество лиц, но я вижу их как сквозь туман. Улыбнувшись всем сразу, сажусь в машину посла. Тот поднимает телефонную трубку и прямо из машины звонит в Вашингтон, однако меня уже ничем нельзя удивить. Потом он передает трубку мне, и я, не имея ни малейшего представления о том, кто там на другом конце провода, несу какую-то чушь о воздухе свободы, которым так приятно дышать…

Въезжаем на территорию американской военной базы. Солдаты отдают нам честь. Садимся в крошечный самолетик, но у того, как выясняется, не в порядке тормоза, и мы пересаживаемся в другой.

— Мне казалось, что мы уже на Западе, но это, видать, все еще Россия — тормоза не работают! — весело смеюсь я. Вот она — подлинная деталь, отличающая жизнь от сна!

Наконец мы летим во Франкфурт-на-Майне к Авиталь. В пути мы с послом о чем-то разговаривали, но запомнилось мне лишь одно: он сказал, что ему тридцать девять лет, и я поразился — такой молодой! Так быстро сделал карьеру!

— Ну, вы тоже неплохую карьеру сделали! — ответил он.

— Но мне-то помогал КГБ, так что ничего удивительного в этом нет, — усмехнулся я. — Вам ведь он, надеюсь, не помогал?

В разгар этого дружеского трепа картина у меня пред глазами начинает дергаться, как от нервного тика. Мир, кажется, теряет свою непрерывность, переходя скачками от одного застывшего кадра к другому.

Мы приземляемся во Франкфурте. Где Авиталь?

Мы переезжаем с военной базы в гражданский аэропорт. Где Авиталь?

Кто-то приветствует меня на иврите. Это израильский посол! Мы обнимаемся.

— Шалом! Где Авиталь?

Мы идем быстро, почти бежим. Коридор, лифт, еще один коридор… Мелькают лица. Сначала я слышу: «Хелло! Хелло! Хелло!», потом «Шалом! Шалом! Шалом!»

— Шалом! — улыбается мне молодой бородач в ермолке и указывает на какую-то дверь. Из нее выходит еще один бородач. «Шалом!»

Я влетаю в комнату — никого. Поворачиваюсь — в углу сидит Авиталь. В темном платье, на голове — платок. Она что-то шепчет, но я ничего не слышу. Я делаю шаг, другой, третий. Она встает. Губы ее дрожат, глаза полны слез. Да, это она — моя Авиталь, моя Наташа, та самая девочка, которой я двенадцать лет назад обещал, что наша разлука будет недолгой…

В отчаянной попытке проглотить комок, подкативший к горлу, и стереть улыбкой слезы с наших лиц, я говорю ей на иврите:

— Прости меня за то, что я немного задержался…

✽ ✽ ✽

В памяти сохранились быстро сменяющиеся кадры последующих событий.

Вот мы летим через Средиземное море на маленьком самолете, посланном израильским правительством. Вот я выступаю в аэропорту, почти не понимая собственных слов, и пою: «Хорошо и радостно быть с братьями вместе». Я так часто пел эти слова из псалма один, в карцере, а сейчас пою их вместе с тысячами братьев и сестер, приехавших в Лод.

Я крепко сжимаю руку Авиталь, боясь, что она вновь ускользнет и все опять окажется только сном.

Лишь глубокой ночью, в Иерусалиме, в Старом городе, я отпустил ее ладонь, толпа разнесла нас в разные стороны, и я поплыл на чьих-то плечах к Стене Плача.

Держа в руках нашу Книгу псалмов, я поцеловал теплый камень и произнес древнее благословение:

«Барух… матир асурим» — «Благословен Он, освобождающий узников!»

Книги о сопротивлении от издательства «Медузы»

«Питомцы» Жени Беркович — тюремная сказка о том, что даже в самых мрачных обстоятельствах всегда есть место дружбе и взаимовыручке.

«Биробиджанский дневник» Павла Кушнира — очерки борьбы антивоенного активиста-одиночки, убеждения которого оказались несовместимы с жизнью в путинской России.