«Больше нет сил делать это изнутри» Инна Хартвих родилась в СССР, стала журналисткой в Германии — и вернулась в Россию, чтобы о ней писать. Она оставалась там до 2025 года. Вот ее история
Независимые российские журналисты изгнаны из страны и объявлены вне закона. Международных репортеров в РФ тоже все меньше: власти выдавливают их разными способами, в том числе явными угрозами вроде дела Гершковича. Так Россия превращается в «слепую зону». Осенью 2025-го оттуда уехал очередной западный корреспондент — немецкая журналистка Инна Хартвих. Для нее это было очень тяжелым решением: Хартвих родилась в СССР, подростком переехала с родителями в Германию — а потом вернулась, чтобы писать о России для немецких читателей. «Медуза» попросила Инну Хартвих рассказать, каково ей было наблюдать и описывать политические потрясения в стране, которая была одновременно родной и чужой, — и в каких обстоятельствах ей пришлось ее покинуть.
Инна Хартвих родилась в СССР. В 1990-х, когда Инне было 12, семья Хартвих эмигрировала в Германию. Став журналисткой, Инна вновь отправилась в Россию — как независимый корреспондент. С 2010-го жила в Москве и писала для Mannheimer Morgen, TAZ, Die Presse, Stuttgarter Zeitung и других немецкоязычных СМИ о политике и обществе в России и соседних странах. Хартвих — автор книги «Внуки Фриды» о насилии в России в разные эпохи. Осенью 2025-го журналистка уехала из РФ. Сейчас она редактор новостей в швейцарской газете Neue Zürcher Zeitung.
— Как ваша семья связана с Россией?
— Я родилась в СССР. Мои предки с папиной стороны — волынские немцы, которые жили в немецких деревушках еще с XIX века, а потом, когда началась Вторая мировая война, гитлеровцы [службы СС] забрали их с собой и депортировали [как административных переселенцев] сначала в Белосток, а затем в Вартегау — это сегодняшняя Польша. Когда война закончилась, Сталин забрал их, людей с советским гражданством, назад в СССР — и отправил в ГУЛАГ.
Мой папа родился в специальном поселении в Коми. Хотя сам он всегда рассказывал, что родился и вырос в Сибири. Это к тому, что люди порой не знают собственных корней. Просто папа думал, что там, где холодно и снег, — это все Сибирь. А потом, когда я начала искать всякую информацию, оказалось, что этот спецпоселок вообще не в Сибири находится, а в Республике Коми.
У отца в паспорте указано, что место его рождения — спецпоселок № 3. Он всегда рассказывал страшилки про это место: как им нечего было есть, как у него не было своей одежды, как даже у детей была довольно тяжелая работа, как холодно было в их маленьком домике. И мне казалось, что он вырос в ужасе. Но когда я в конце концов попыталась его разговорить, оказалось, что не все он запомнил точно.
Поначалу моя семья не могла оттуда переехать, потому что немцам не разрешалось отдаляться от этих спецпоселков. Потом, когда папа был еще подростком, его старшие братья нашли работу на заводах в Оренбургской области. Он переехал туда и в итоге познакомился там с моей мамой. Ее предки из Украины. А я сама родилась в городе Орск. Когда мне было 12 и Советский Союз распался, мы переехали в Германию, где я и выросла.
— Вы помните свое советское детство?
— В Орске я была пионеркой, учила немецкий, занималась фигурным катанием и хотела стать чемпионкой мира. Я до сих пор помню, где во дворце спорта «Юбилейный» вход и выход и как быстрее пройти, чтобы оказаться на льду. Но оказалось, что у меня больное сердце — не получилось [продолжать занятия фигурным катанием].
Моя русская бабушка была очень красивая и мягкая женщина. Она любила печь, и мы с ней много пекли. Еще я помню степь и степной ветер. Он совсем не такой, как, например, в Германии — он сильнее.
— А потом ваша семья решила покинуть СССР.
— Папа вырос с мыслью, что он немец. В СССР за немецкие корни его порой называли фашистом, и ему всегда казалось, что своим он будет только в Германии. Я росла с его рассказами о том, что «вот, когда-то мы вернемся на нашу родину» — и родиной для него всегда была Германия, хотя никто из семьи ее не видел.
Мне, ребенку, казалось, что вроде и в Орске все хорошо. Я думала: ну, съездим мы на эту родину, в Германию, посмотрим на нее и вернемся к бабушке, к моей русской бабушке, которая, правда, украинка из Сум.
Когда я приехала в Германию, я не знала немецкого языка. Ну, могла читать и писать немножко. К тому же мне казалось, что в Германии все узкое, маленькое — мне не хватало простора. В Орске выезжаешь, и у тебя такая огромная степь, а в Германии только из одной деревни выйдешь — там уже следующая.
— Почему вы решили профессионально заниматься Россией как журналистка?
— Когда мне было 26, я отправилась в Россию: хотела сравнить свои детские воспоминания с реальной страной. Училась по обмену в Петербурге и ездила по стране, чтобы узнать ее без рассказов мамы и папы.
После окончания учебы я работала в немецкой газете Mannheimer Morgen и в 2010 году приехала в Москву в качестве ее внештатного корреспондента. Два месяца проработала приглашенным редактором в «Коммерсанте». А потом просто осталась — и познакомилась со своим мужем, тоже журналистом.
Затем мы жили и работали в Китае, потом в Берлине, где родилась наша дочка. И в 2018 году я снова вернулась в Москву корреспондентом Mannheimer Morgen: хотелось объяснять Россию немецким читателям. Мне казалось, что это будет хорошо и для дочери, потому что я с рождения разговаривала с ней по-русски. Мне важен этот язык. Если бы мы остались в Германии, она бы, конечно, говорила намного хуже.
— О чем вы писали?
— О политике и обществе. О том, как политика меняет общество. Когда я жила в России в 2010–2013 годы, мне иногда казалось, что все как-то слишком. Хотелось просто выехать из страны хотя бы на выходные. Потому что видишь, как на Болотной бьют людей, а потом тебе и самой прилетает — не потому, что целились в тебя, а просто потому, что «космонавты» били всех. Полицейских на улицах я всегда обходила стороной. Никогда не думала, что времена в России станут еще труднее, чем тогда.
Помню одного 17-летнего парня, который ходил на все протестные акции с белыми ленточками. Этот юноша впервые понял, что от него все-таки может что-то зависеть. А через пару лет после этого он уехал из России.
С одной стороны я видела молодежь, которая выходила тогда на улицу, и думала: «Вау, в них просыпается что-то очень глубокое, политическое». А с другой была остальная масса, которую все это не интересовало.
В 2019 году я во второй раз оказалась на Сахалине. Я тогда писала о нивхах для швейцарской газеты Neue Zürcher Zeitung (в которой я сейчас работаю) и Mannheimer Morgen, потому что меня всегда интересовали малочисленные народы, живущие в суровых условиях на севере. Я приехала на Сахалин в феврале, когда там было -46. Мне казалось, я просто умру в открытом море. Я проводила время с рыбаками, которые пытаются жить, как их предки, но «Роснефть» строит все больше заводов и скважин, из-за которых рыба идет на нерест другими путями. И рыбакам приходится отъезжать подальше, чтобы ее ловить.
Я работала с двумя фотографами. В один прекрасный день приехал эфэсбэшник и сказал: «Поехали». Нас допрашивали семь часов, не давая ни поесть, ни попить. Было очень неприятно. Я много писала о таких задержаниях и допросах, но тогда впервые поняла, что это за ситуация, когда тебя допрашивают. Когда на тебя орут: «Если вы здесь не подпишете, то будет еще хуже»… А тебе вообще непонятно, что тебя просят подписать!
При этом ты не можешь дозвониться до посольства, потому что на Сахалине утро, а в Москве все спят. Тогда я впервые подумала: «Все, я уезжаю из России, пусть она живет как хочет. Все-таки страна должна меняться, а она как-то не меняется».
— Что ФСБ было от вас нужно?
— Вопросы были довольно банальные: что мы там делаем, зачем приехали. [В ходе работы] мы встретились с одной активисткой из нивхов; она борется за права малочисленных народов и, конечно, мешает местным властям. Они хотели знать, что мы с ней обсуждали.
Там был еще человек из миграционной службы, он сказал моим фотографам, что они находятся на Сахалине нелегально, потому что не зарегистрировались именно в этом регионе. Как иностранцам, нам надо всегда регистрироваться, когда куда-то приезжаешь. У меня была аккредитация МИД, а у фотографов, так как они приехали ненадолго, ее не было.
— Я неоднократно слышала от коллег, что российские спецслужбы традиционно ведут наружное наблюдение за иностранными журналистами. Замечали ли вы за собой слежку?
— Я нет, но другие коллеги из Германии (особенно те, кто ездил в российские регионы) рассказывали, что за ними ходят странные мужчины. К кому-то даже проникали в квартиру и переставляли вещи, чтобы было заметно, — такая тактика устрашения.
Однажды [уже во время войны] мой муж (он работает на крупное швейцарское СМИ) летел в Бурятию, и [по прилете] в аэропорту объявили: «Пассажир с места 17А, подойдите, пожалуйста, сюда». Там уже стоял эфэсбэшник, чтобы спросить, что муж собрался делать в Бурятии, с кем он встречается, что планирует публиковать.
Я была в Курской области после того, как [в августе 2024 года] туда зашли украинцы. И вроде как меня везде могли задержать, потому что из-за режима КТО [контртеррористической операции] это возможно. Я думала, что губернатор приставит ко мне человека, который будет со мной везде ходить, и что я не смогу нормально работать. Но ничего такого не произошло.
Когда въезжаешь в Россию, у тебя забирают паспорт и могут допрашивать. Его уносят на два часа, и ты не знаешь, сможешь ли попасть на самолет или тебя еще продержат. Мы как-то летели с дочерью, и у нас забрали паспорта. Тот опыт с ней остался до сих пор, ее это поразило. Пока мы ждали документы, дочь не играла и даже не двигалась, потому что боялась, что нас заберут [на допрос].
— О чем вы писали в последние три года?
— Меня поражало, что большинство россиян эта война как бы вообще не интересует. Ну, убивают, ну, гибнут. Плохо, конечно — а что поделаешь? [Поражало] вот это чувство какой-то безысходности и того, что всем все равно.
Но особенно меня поражало то, что делают с детьми, то, как их индоктринируют. И как их родителям порой все равно. [Когда мы жили в Москве,] к моей маленькой дочери приходили российские подружки и рассказывали, что им на 9 мая надо надевать солдатскую форму и петь песни о том, как мы сейчас отправимся [в Украину], возьмем наши ракеты и там все погибнут.
И нашу дочь это тоже поражало. Одна из ее подружек сказала, что надо петь о победе, тогда дочка спросила: «Что вообще такое победа?» И эта девочка не смогла объяснить. Это прекрасный ребенок, а ты видишь, как ее учат какой-то ерунде о том, что в Украине живут одни нацисты, которых надо убивать.
И когда я общалась с родителями этих детей, они говорили мне: «Ну, мы выросли в Советском Союзе, нас это не сделало плохими. Ничего с ребенком не будет, все нормально». Меня это убило — люди живут совсем без субъектности: «Наверху знают получше! А кто я такой вообще? Мы все равно ничего не можем изменить».
— Изменилось ли отношение к вам как к иностранке со стороны россиян в последние годы?
— Да. Раньше я могла поехать в Сибирь и найти там открытых людей, которые радовались, что хотя бы иностранные СМИ напишут об их проблемах. Люди были готовы рассказывать, показывать, объяснять свою жизнь. Хотя, казалось бы, приехала иностранка, которая ничего не понимает. Но в последние три с половиной года разговаривать было все труднее. А ехать сейчас в регионы и вовсе опасно, потому что могут просто позвонить в ФСБ и сказать: «Здесь шпионка». В регионах столько страха, что с тобой никто не говорит. Разговор с людьми о том, что для них важно, почему им трудно, что они вообще думают о войне, стал почти невозможным.
— Как поменялись ваши протоколы безопасности, пока вы работали в России?
— Я стала намного тщательнее обсуждать все свои командировки с редакцией и адвокатами. В самой поездке о каждом своем шаге писала редактору в Signal. Писала мужу и маме [в Германию] о том, где нахожусь, и предупреждала, что если от меня не будет вестей сколько-то часов, значит, что-то не так.
В некоторые регионы мы так и не решились поехать — например, в Белгород. Редакция сказала: «Нам важнее, чтобы ты была жива и здорова».
— Насколько важно западным СМИ оставаться сейчас в России?
— Очень важно. Надо, чтобы Европа понимала, что там происходит, и как Россия пытается индоктринировать целое поколение. Иначе мы окончательно потеряем из виду нюансы происходящего. Черных пятен и так становится все больше, потому что люди освещают ситуацию в России из Риги, Тбилиси, Берлина, Цюриха.
Сейчас, уехав, я уже не чувствую Россию так, как я ее чувствовала. И это огорчает. Но не уехать я не могла: оставаться стало невыносимо. Когда Навальный вернулся в Москву, дочка вместе со мной смотрела эфир. Она тогда удивилась: «Я думала, Навальный старый, а он, оказывается, совсем не старый. Смотри, какая у него классная зеленая куртка!» А его похороны выпали на ее день рождения — для нее это было ужасно.
— Нынешняя Россия напоминает вам страну вашего советского детства?
— Атрибуты советчины вернулись, но как будто стали еще хуже. Да, детей снова принимают в пионеры и учат собирать-разбирать автоматы, но в Советском Союзе, несмотря на все идеи холодной войны, все равно казалось, что самое важное — это мир. А в России самое важное сейчас — это война. И детям на уроках рассказывают, что Украина — не страна.
— Почему вы решили перестать работать в России именно в 2025-м, спустя восемь лет жизни в стране?
— Переломного момента не было, но становилось все хуже — пока я не поняла, что когда-нибудь просто свалюсь и не встану, вообще больше не смогу ничего делать. А я хотела сохранить себя для семьи.
Мой любимый двоюродный брат, с которым мы были дружны в детстве, тоже пошел на войну, в 2024 году, и погиб. Ему было 46 лет. Теперь он герой. И его отец считает его героем, поставил ему большой памятник. А брат всегда хотел танцевать в балете, но не получилось. Он сам испортил себе жизнь. При этом он всегда хотел доказать своему папе, что он «настоящий мужик», потому что папа его «мужиком» не считал. Брат мало что объяснял [о своем решении пойти на войну], потому что мы вообще довольно мало общались. Но мне все равно очень больно. Иногда до злости, до ярости. Такие эмоциональные качели. Порой хочется, не знаю, взять какого-нибудь россиянина, растолкать его и сказать: «Открой глаза!» А потом обнять его: «Как мне тебя жалко».
Мне жалко эту страну — я ее все-таки люблю, а там происходит такая катастрофа. И мне все еще важно смотреть на Россию, но больше нет сил делать это изнутри.
— Когда вы поняли, что будете уезжать из России, вы опубликовали в издании TAZ прощальное письмо, в котором описали свои эмоции от возвращения советских практик в российские школы и других событий в России военного времени. Почему для вас было важно попрощаться со страной таким образом?
— Я его писала в основном для себя, чтобы высказаться, чтобы мне полегчало. Есть вещи, о которых я не могла сказать в журналистских текстах, а мне хотелось рассказать об этих интересных, сложных и ужасных вещах. В ответ на колонку я получила очень много писем от читателей. Мне писали знакомые, которых я не видела несколько лет. Когда я читала ответы, я плакала.
Но само по себе прощальное письмо мне не очень помогло — боль не уходит.
«Медуза»