«Hello, ребята, жизнь в вас никто не отменял» Большое — душевное и согревающее — интервью Бориса Гребенщикова. Об одиночестве и смерти, которые не страшны. И о новом альбоме «Аквариума»

Новый музыкальный год — по крайней мере в русскоязычной культуре — начался с альбома «Странные новости с далекой звезды» возрожденного «Аквариума». В нем Борис Гребенщиков непривычно много говорит о мертвых, называет смерть своей сестрой и констатирует, что ему некому передать пост. Согласитесь, звучит максимально тревожно. Но затем регистр резко переключается: БГ напоминает, что жизнь — только в наших руках, а апокалипсис — перебьется. По просьбе кооператива независимых журналистов «Берег» журналист Александр Филимонов расспросил Бориса Гребенщикова о том, как сохранять оптимизм в темные времена. «Медуза» публикует это интервью целиком.

— Новый альбом вышел под брендом «Аквариум» — впервые с 2022 года. Тогда вы говорили, что группа временно прекращает деятельность под этим названием, но будет другая — «БГ+» — примерно с теми же музыкантами. Почему сейчас вы решили вернуть прежнее название?

— Это связано с общим ощущением того, как мы относимся к музыке. Многие песни, вошедшие в альбом «Странные новости с далекой звезды», мы играем на сцене в течение года. И у нас стало возникать ощущение именно «Аквариума». Да, часть прежнего состава «Аквариума» не может сейчас принимать в этом участия, потому что они остались в России. Но я спрашивал всех участников теперешнего коллектива, в том числе наших ирландцев, и все говорят: «У нас ощущение, что это альбом „Аквариума“».

— «БГ+» — это ведь тоже «Аквариум», просто инкогнито.

— Естественно, это был псевдоним. Я всегда говорил, что вся музыка, которой я занимаюсь, — это так или иначе «Аквариум». Будь то «Русский альбом», будь то «Чубчик», хоть черт в ступе — все равно. Но когда вся группа говорит: «Мы чувствуем себя как „Аквариум“», спорить я не стану. Сейчас я и сам чувствую то же самое.

Видно, что для огромного количества людей эта музыка заполняет ту же нишу, что и «Аквариум». Просто раньше мы сидели в Петербурге — в котором, кстати, мы были просто заперты большую часть 1980-х годов. А теперь мы в Петербург приехать не можем, зато ездим по всему остальному миру. А люди, которые нас слушают, остались теми же, где бы они ни жили.

— В последние три года вы работали с малыми формами — выпускали мини-альбомы по четыре песни. Как вы решили, что сейчас будет именно большой альбом? Была внутренняя идея, концепция?

— Что это будет большой альбом, мне стало ясно почти с самого начала. Все песни в нем — плоть от плоти сегодняшней минуты, сегодняшнего момента.

Впервые в жизни я не потратил ни секунды, «придумывая» эти песни. Они шли сами, я только успевал записывать слова. Притом что иногда я даже не очень хотел, чтобы была такая песня, но она меня не спрашивала — появлялась и становилась на свое место. 

— Мне казалось, вы где-то говорили, что после февраля 2022 года у вас возник период относительной творческой немоты. Концерты вы, конечно, играли, но какое-то время ничего не сочинялось.

— Нет-нет, песни сочинялись с большой силой, просто не все попало в альбомы. Когда мы поселились в Лондоне, в квартире с выходом на крышу, там я и сидел, как мне и положено, и писал песню за песней. Довольно скоро набралось на целый альбом. Чем сильнее гремят пушки, тем отчетливее музы говорят: «Пошли вы на фиг с вашими пушками. Не мешайте нам».

— Звучание альбома неожиданным образом унесло меня куда-то в середину 1990-х. Например, заглавная песня «Странные новости с далекой звезды» вполне могла бы выйти в альбоме «Лилит», который вы записывали в 1997-м в Вудстоке с музыкантами The Band. А «Спаси и сохрани» — это просто суперклассика, там слышится Щураков времен «Навигатора» и «Снежного льва». У вас не было таких флешбэков? Или это сознательные отсылки?

— Это не сознательные отсылки, это просто вода из того же колодца. Во всех альбомах предыдущих трех-четырех лет так или иначе я думал: «Так, как бы нам эту песню сделать особенной? Что бы такого в ней придумать?» А в этот раз песни меня не спрашивали. Они шли через меня, не обращая на меня внимания. И моя задача была просто не испортить, не надумать чего-то лишнего. Та же «Спаси и сохрани» — вот уж самая непридуманная песня, которую я писал в жизни. Проще уже не скажешь.

— Я бы сказал, что звучание группы всегда зависело от того, кто рядом с вами, кого вы выбирали себе в напарники. Например, в первой половине 1980-х это, безусловно, был Сергей Курехин. Затем «БГ-бэнд» и «Русский альбом» — это ваше сотрудничество с Олегом Сакмаровым, он заметно влиял на аранжировки все 1990-е. В нулевые-десятые, разумеется, Борис Рубекин. Это так?

— Вполне понимаю и соглашусь. Еще нужно отметить Сашу Куссуля. В 1984–1985-м он был человеком, вкусу которого я доверял абсолютно. Сашка был мастером скрипки, и у него был идеальный вкус. Я мог спросить его мнение, он говорил: «В этой строчке что-то не то». И я принимал его суждение и начинал думать — как сделать так, чтобы было правильно.

— То есть напарник для вас важен?

— Мне одному скучно. Интереснее, когда с кем-то.

— Кого сейчас вы можете назвать своим напарником?

— Во-первых, Костю Туманова, с которым мы каждую песню разбираем от самого начала до самого конца, — он часто добавляет какие-то вещи. То, что у него идет напрямую от души, часто бывает абсолютно гениально.

Во-вторых, мне очень повезло, что мы подружились с замечательным джентльменом по имени Крис Кимси, у которого за спиной, всем известно, много чего. Его отношению к работе можно только позавидовать. Если я прошу его что-то сделать, он не остановится, пока не сделает все, что возможно, — и добьется того, что нужно, чего бы это ни стоило. Насыщенным, ровным, глубоким звуком в альбоме мы во многом обязаны именно ему.

И, конечно, Саша Титов, который всегда играет идеально. Это человек с такой музыкальной памятью, которую я даже представить себе не могу. Он помнит гармонии песен, которые я забыл 20 лет тому назад. Я какую-нибудь вспомню, а он говорит: «Нет-нет, тут другой аккорд». И, конечно же, и Брайан, и Лиам, и Андрюшка, они такие просто герои.

— Новый альбом очень сбалансированный: там есть «Аквариум» на любой вкус. И регги, и акустическая баллада, и высказывания на злобу дня — грустные, отчасти трагические вещи. Но и оптимистичные, очень светлые композиции о вечном — тоже. На мой взгляд, эта эмоция в итоге оказывается доминирующей, вывод скорее жизнеутверждающий.

— Ты знаешь, это совсем просто. Я смотрю на то, что происходит вокруг; читаю про то, как люди, которых называют «оппозиционеры», большую часть времени активно мочат друг друга. И как же непристойно это выглядит. Люди машут руками и кричат: «Все плохо, все плохо!» Hello, секунду, а что лично вы делаете, чтобы стало хорошо? Гранты получаете? А толк-то от этого есть кому-нибудь?

И потом я обращаю взгляд на самого себя и думаю: «Стоп, а я что делаю? Если и я буду ныть, какой толк в этом будет?» Никакого не будет. Люди послушают песни, сядут у себя на кухнях, выпьют водки, скажут: «Да, вот как плохо», — и выпьют еще. Нет, такая реакция никому не нужна, и лучше от нее никому не будет.

Мне хочется другого — напомнить людям о них самих, напомнить, что в них самих есть энергия, радость жизни, воля. Чтобы они вспомнили: что бы ни происходило за окном, свою жизнь определяют только они сами. Как поется в песне «Странные новости»: «Как будто моя жизнь опять в моих руках». Вот это для меня ключевая фраза.

— Забавно, что у меня этот альбом срифмовался с финальным сезоном «Очень странных дел». «Странные новости», «Странные дела». В сериале тоже есть бездна, о которой вы поете в «Апокалипсисе», и там тоже происходит финальная битва добра со злом.

— Я его пока что так и не смотрел.

— Тогда извините за спойлеры.

— Я и так в курсе: мне внучка рассказывает.

— Может, на «Странные новости» вас вдохновлял не масскульт, а новостная лента?

— Нет, это вообще было без участия новостной ленты. Более того, примерно половина песен появлялись на свет как шутка. Потому что, понимаешь, когда я слышу первую строчку песни: «Звуки му-му раздаются на весь Вавилон» — для меня это хороший, пусть и мрачноватый, аквариумский юмор. И без юмора это слушать сложно. Это юмор, но при этом это абсолютная правда.

«Апокалипсис» — очень хороший пример. Меня несколько месяцев все отговаривали: «Да ну, разве это песня, шуточки какие-то». А потом появилась вторая половина песни, и все встало на свои места. Вот так и получается, что песня, которая начиналась как шутка, вдруг оказывается самой глубокой. Собственно, песня «Фикус религиозный» тоже была шуткой, пока я ее писал. А когда она написалась, выяснилось, что не очень-то и шутка.

— В заглавной песне фанаты уже нашли отсылку к одноименному рассказу Германа Гессе.

— Признаюсь честно, песню с таким названием я уже один раз писал — лет 15 тому назад. В студии на Пушкинской. Она была совсем-совсем другая, просто эта фраза мне не давала покоя. Но это не совсем то, что у Гессе. 

По сути эта фраза очень для меня важна. В наше время, мягко говоря, сюрреалистическое, бредовое, «представить-себе-такого-не-мог», мне как математику нужна точка, на которую я могу опереться. И странные новости с далекой звезды — как раз та точка опоры, которая не зависит от того, что происходит в мире вокруг нас. То, что никогда не подведет; ощущение истины. Как будто свежий ветер подул.

— А далекая звезда сейчас — это Россия?

— Не уверен, что Россия хоть когда-либо станет для меня далекой. Я говорю на русском языке, я пишу на русском языке, я делаю радиопередачи на русском языке. Русская культура, в русле которой я живу всю свою жизнь, — она вся во мне. Поэтому от России я никогда ни на миллиметр не отходил, это для меня просто невозможно.

— Скучаете по родине?

— Нет. Родина во мне. Я не то что «скучаю», я просто переживаю за людей, живущих сейчас там, которым, может быть, нужно то, что мы делаем. Нас с ними разлучили достаточно бесцеремонно.

Но потом я вспоминаю: а что, в 1970-е, 1980-е годы было по-другому? Нет, я был абсолютно разлучен с людьми, потому что я занимался в Ленинграде музыкой, и никто не знал, что эта музыка существует. И потребовались достаточно большие усилия: пришлось «выдумать [подпольную] звукозапись», чтобы люди узнали то, что мы делаем.

Подробно об этом времени вспоминает Джоанна Стингрей

«Боже, мне 65, а Борис все еще мой учитель» Большое интервью Джоанны Стингрей — о том, как она познакомила западную публику с ленинградским роком 1980-х. А еще о БГ, цензуре и избирательности памяти

2 месяца назад

Подробно об этом времени вспоминает Джоанна Стингрей

«Боже, мне 65, а Борис все еще мой учитель» Большое интервью Джоанны Стингрей — о том, как она познакомила западную публику с ленинградским роком 1980-х. А еще о БГ, цензуре и избирательности памяти

2 месяца назад

Вот это «окно в Европу», которым для меня был «Аквариум». Ведь Петр I не был дураком, когда это окно прорубал, потому что он прекрасно понимал, что изолированная от остального мира страна — как изолированная часть тела. Если ее изолировать, она загниет. Как сказано у апостола Павла — мы части одного тела, «не может глаз сказать руке — ты мне не надобна». От смерти нас спасает только постоянное общение, постоянный обмен информацией, энергией — всем.

Пока окно есть, мы здоровы. Но как только мы пытаемся выстроить железный занавес, начинается загнивание. И люди, которые сейчас снова строят этот занавес, ничего хорошего для страны не имеют в виду: они делают это только ради собственного возвеличивания и обогащения. О стране они не заботятся. Любая страна, которая отрезает себя от всего остального человечества, обречена. И именно поэтому мы и существуем. Мы существуем для того, чтобы напомнить об этом.

— Вы хотели бы еще раз выступить в России?

— В любую секунду. А пока что мы приезжаем в Нью-Йорк или в Бостон, или в Париж и Берлин, или куда бы то ни было еще; я выхожу на сцену и смотрю, что в зале те же лица, которые были пять лет тому назад в Нижнем Новгороде, в Костроме или в Екатеринбурге.

— Это все-таки допущение. Мы же понимаем, что основная аудитория осталась в России.

— Я имею в виду, что они [зрители в Нью-Йорке и Бостоне] выглядят так же. Те же прекрасные лица. Здоровые, бородатые мужики, которые занимаются IT. Может быть, это не они конкретно, но это их братья. При этом многие из них были на наших концертах в России, а теперь они вынужденно переехали в другое место. Поэтому я чувствую, что мы нужны.

— Вам случайно не прилетали какие-нибудь сигналы, что можно и пора возвращаться?

— Нет, они рисковать таким образом не захотят. Потому что — к сожалению или к счастью — я ни притворяться, ни молчать не умею.

— К тому же на вас ярлык «иноагента». Недавно вам даже выписали штраф.

— Заплачу, что поделать. Понимаешь, дело вот в чем. Чтобы ярлык «иноагента» как-то на меня влиял, мне нужно во что-то ставить людей, которые мне его шьют. А кто эти люди? Чем они прославились, что хорошего они сделали? Боюсь, что заслуг перед человечеством у них нет. Они просто буквально, абсолютно никто. Почему меня должно интересовать их мнение?

— В новом альбоме вы не стесняетесь в выражениях. Например, в песне «Поговорим о мертвых»: «Война почетна, и мертвые как орден у нас всех на груди». В другой песне вы поете, что «нам не дожить до дня, когда будет мир». Звучит максимально обреченно.

— Ну это же правда.

— Вы о том, что война перманентна и вокруг мертвых всегда будет культ?

— В нашем случае культ мертвых выглядит особенно чудовищно, порнографически, непристойно. Когда люди прикрывают памятью погибших свою собственную жадность и свое собственное воровство. Простите меня, сколько уже — 80 лет, как закончилась Великая Отечественная?

Я понимаю, что у многих политиков, правящих по всему миру, с достоинством, мягко говоря, слабовато. Но так прикрываться именами умерших — это позор. К сожалению, спекулировать мертвыми проще, чем строить [мир] самому.

— А были времена темнее и труднее, чем сейчас?

— Были. Мама рассказывала, как она училась в школе в конце 1930-х годов и на выпускном вечере какой-то мальчик из параллельного класса рассказал анекдот. Этой же ночью весь класс отправили в Сибирь. Вернулось трое. Через пару десятков лет.

О чем-то похожем мечтают те, кто сейчас у власти. Понятно, что неограниченная власть привлекает. Но это опасно для судьбы страны.

Нам ведь и в 1960–70-е годы было не так чтобы очень легко. Играть никто не давал; издевались над нами. И есть теперешнее поколение, которое находится на режущей грани. Мы это пережили, мы выжили, значит, и они смогут пережить. Нужно перестать делать ударение на смерти и начать делать ударение на жизни. Что бы ни было за окном, все равно мы сейчас живые, у нас есть возможность что-то делать. Ребята, проснитесь!

— В другой песне вы поете «Отдаю вам этот мир безвозмездно» — и складывается ощущение, что мир спасать уже нет смысла.

— Не-не-не, там ровно за две строчки до этого описание мира, о котором идет речь: «Над нами царь, под нами бездна». Ну на хрена мне нужен такой мир? Нет, уж забирайте его, я буду жить в нормальном мире. Я имею в виду не географически, я имею в виду внутреннюю свободу.

— В песне «Все кошки серы» вы говорите о старении и неизбежности смерти: «не хочу больше сердца», «глаза уже не те», «нечего терять», «незачем, некому и нет сил петь».

— Дело не в старении, а совсем в другом. Просто к моему возрасту начинаешь очень ясно понимать, что есть жизнь и есть отсутствие жизни, которое мы называем смертью. То есть прекращение жизни. И я прошел через это ровно полтора года тому назад. Я физически умер во время полета в самолете — однако мне повезло: меня тут же откачали.

Теперь чувствую, что у меня идет дополнительное время, бонус. Терять уже нечего, и нечего бояться: я «там» уже только что был. Теперь можно называть вещи своими именами.

— Еще здесь же вы говорите о невозможности сохранить наследие — в новой эре вам некому передать пост. Правда некому?

— Как подсказывает опыт человечества, чтобы что-то получилось, не надо никому это поручать, сделай это сам. Потому что поручать пост некому. Собственно, и поста нет. Мой пост — это моя жизнь. Сваливать не на кого. Если я это сделаю, то сделаю; если я не сделаю, то это останется несделанным. Это будет на моей совести.

— Могу только предполагать, но «Зеленый ангел» — это про отношения с алкоголем?

— О нет, совсем о другом. Когда Олег Радзинский ее услышал, он сказал, что это лучшее, что написано по поводу творчества. Потому что любое творчество происходит на границе смерти. Чтобы искусство касалось души, нужно, чтобы оно ранило: поглаживанием по шерстке никогда ничего не сделаешь. А когда искусство ранит, это близко к смерти. Это как раз песня про страшную сторону творчества. Там же не зря упоминается именно левое плечо. У Кастанеды за левым плечом кто стоит? Смерть.

— Слишком много мотивов смерти.

— Ну так хорошо, полезно!

— В финале нас ждет «Сад камней». Это то, что я бы назвал вашим программным заявлением сродни песне, например, «День радости». Это самое важное, что вы хотели донести до слушателей?

— Как я говорил, этот альбом совершенно не планировался, и доносить я ничего не собирался. Ни одной придуманной строчки. Песни появлялись сами. И поэтому я вообще не знал, что эта песня, «Сад камней», будет вот такой. Я понятия не имел, о чем она будет. 

Там есть, конечно, пара фраз, которые до сих пор доставляют мне удовольствие. Я специально съездил в Японию и сидел два дня в саду камней в Киото. Ну, так, проверял, все ли [по моим ощущениям в песне] правильно. И оказалось, все точно.

— Бывали ли у вас в жизни моменты, когда никакое искусство не радовало?

— Нет, чтобы искусство не радовало — такого точно никогда не было. Бывает, что если вдруг становится плохо, то вспомнишь картину Моне или Писсарро, и как-то уже легче. Значит, можно жить. Потому что в искусстве — правда. Это то, что я всю жизнь пытаюсь сказать, но не знаю, как передать: [благодаря искусству] очень остро понимаешь, что существует жизнь. Вот она внутри тебя — в ней и свет, и свежий ветер, и чистота воды, и жар огня, вот это все. Жизнь находится в каждом из нас, мы просто все время про это забываем.

В итоге у нас есть выбор. Можно быть на стороне жизни — и постоянно вытаскивать себя за волосы из трясины. То есть жить — это когда у тебя есть воля. Как говорил замечательный Черчилль: «Если попал в ад, иди по нему как хозяин». И я абсолютно с ним согласен.

А можно быть на стороне нежизни, сказать: «А вот мне нужны бабки, хоть ты сдохни, — и все». У нас каждую секунду есть выбор между жизнью и смертью. И даже если совсем плохо, каждый может взять себя за волосы, вытащить из этой трясины и сказать: «Нет! Я не сдамся!»

— Не обманывает ли нас искусство, обещая какую-то надежду? Нет ли здесь иллюзии?

— Нет. Ну вот возьми ту же картину Моне или Писсарро. Я вчера ходил по Национальной галерее, смотрел, впитывал в себя. И понимаешь: то, что я вижу, — это то, что я чувствую. Просто я не умею этого выразить так, как они гениально это выразили. Или, например, [так же работают] какие-то песни Дилана, или The Beatles, или тех же System of a Down.

В Древнем Китае совершенно не зря считалось, что от того, какая музыка в провинции слушается и побуждает людей жить, зависит судьба этой провинции. Вот в таком-то царстве слушали определенную музыку — и там все разладилось, люди обеднели и умерли. А в другом царстве слушали вот такую музыку, и там до сих пор все хорошо. И император раз в год посылал камертон с правильным тоном в сопровождении охраны, они объезжали все провинции и сравнивали: «А у вас тон точный?» Если неточный, то поправляли.

Музыка настраивает наши души. А когда душа людей настроена на жизнь, на свет, на ветер, на радость, то хрен что сделаешь с этими людьми.

— Массовая культура — тоже искусство?

— Массовая культура стремится не развлечь, а заработать на нас. Мне очень жалко людей, которые ею занимаются, потому что они в первую очередь подставляют и обкрадывают самих себя. Нельзя забывать, что главное не ты, а искусство.

Когда ты начинаешь баловаться с энергией, легко заиграться. И к тому же артисты часто не понимают, что все, что ты споешь, с тобой и случится. Музыка — это волшебство, и она сильнее, чем мы.

— Теперь немного о приземленном. Наверняка вас не удивить современными эмигрантскими терзаниями — вы 40 лет ездите по всей планете, впервые выехав из все еще достаточно закрытой страны еще в конце 1980-х…

— Во-первых, не нужно забывать, что в 1987-м меня выпустили из России не потому, что я такой хороший, или потому, что они такие хорошие, а по самым прозаическим причинам. Организация «Межкнига» решила, что на мне можно заработать. Их мотив был очень простой: они хотели денег. Я целиком это приветствую.

Во-вторых, эмигрантом я себя не чувствую. Да, сейчас я живу в Лондоне, но моя Россия со мной. Можно выехать из Петербурга и жить в гостинице в Тамбове или в Екатеринбурге, или жить на даче. Это не будет значить, что ты покинул Петербург. Так и я — я ничего не покидал. Вся Россия во мне.

То же самое говорил Томас Манн в 1940-е годы, когда его спрашивали: «Как вы могли покинуть Германию?» Он отвечал: «Где я, там и Германия».

— Но как ваша жизнь в Лондоне отличается от жизни в Петербурге?

— Она отличается именно так, как я хотел. Когда жил в Петербурге, я ходил в студию записывать музыку — и здесь делаю то же самое. Просто студии разные, в здешней получается лучше. И еще, что страшно интересно, идешь куда-то на концерт, видишь фантастического гитариста и вдруг понимаешь: «У нас есть общие знакомые, я могу позвать его на запись». И иногда случается волшебство.

— Кстати, как-то изменился ваш круг общения в Лондоне? Не сталкивались ли вы с тем, что из вашей жизни, например, исчезают старые друзья, коллеги?

— Ни секунды. Все близкие мне люди остаются со мной, даже если мы находимся в разных местах. Как ты понимаешь, я сейчас по техническим причинам не могу называть конкретные имена. Но я в контакте практически со всеми людьми, с которыми прожил всю свою жизнь. Мы переписываемся — если не каждый день, то каждую неделю, факт. 

Есть люди, которые по своим причинам решили со мной больше не контактировать. Это их право. Я не считаю, что со мной обязательно нужно общаться. Если они хотят без меня — так и ладно.

— Кто-то прекратил с вами отношения из-за войны и политики? Может, кто-то из Ленинградского рок-клуба?

— Некоторые из них прекратили со мной общение даже немножко раньше. Есть и те, кто прекратил контакты на почве текущих событий. Но есть и люди весьма известные (опять-таки не могу называть имен), которые теоретически должны были бы быть со мной по разные стороны всех траншей, окопов и линий границ… И при этом они пишут мне, поздравляют меня с Новым годом. Я от всего сердца пишу им в ответ, поздравляю тоже. Есть люди, с которыми отношения никак не нарушились, даже при всем том, что у нас разные точки зрения.

— Возможно, война просто становится фигурой умолчания — лучше не говорить о ней, чтобы не портить отношения друг с другом.

— Есть такая песня: «У новых немых не ладится праздничный стол»…

— Да, «и селедка под шубой стоит угрожающе смирно». Возвращаясь к моему вопросу — похоже, вас никогда не мучило одиночество?

— Кто-то из древних мудрецов справедливо заметил: «Когда ты не говоришь с людьми, ты говоришь с Богом». Поэтому, исходя из опыта моей жизни, одиночество — вещь невозможная. Его просто физически нет в природе.

— Вернемся к музыке. Как вы за ней следите? Помимо рекомендаций от знакомых, что вам помогает ее отыскать?

— Я подписан на два главных музыкальных журнала — Uncut и Mojo. Каждый месяц, когда они приходят, мне приходится там имен 15–20 отслушивать, ну, чтобы быть в курсе. У них, конечно, тоже есть своя предвзятость, но, в принципе, они достаточно демократичные.

И потом мое самое главное тайное оружие — я все время общаюсь с молодыми звукорежиссерами в каждой студии. Естественно, я расспрашиваю, что они слушают.

— Вам интереснее изучать новую музыку или копаться в архивах?

— Нет, в архивах копаться точно не интересно. Сколько я ни копался в этих архивах, очень редко случается найти что-то лучше того, что я уже слушал в то время, когда эта музыка происходила. А новое часто радует.

— «Новое» в последние годы создается еще и искусственным интеллектом — даже в чарты уже проникают сгенерированные треки. Как будто людям все равно, кто их создает.

— Пишут, что треть музыки в чартах в этом году будет сгенерирована искусственным интеллектом. Да, вопрос именно в том, что людям все равно. Честно говоря, я года два назад заинтересовался перспективами всего этого. А потом понял, что уникальное, фантастическое сокровище — каждую секунду работы с живым человеком — нельзя заменить на придуманный искусственный интеллект. ИИ всем хорош, только он придуманный.

Человек может сделать что-то совершенно неожиданное и часто так делает. Неужели я смогу это чудо творчества каждого человека подменить компьютером? Нет, не получается.

— Многое из того, на чем мы росли в 1980-е и 1990-е, вдруг оказалось крайне сомнительным. На некоторых героев русского рока смотреть просто стыдно — они поступились идеалами и как будто предали меня тоже. Получается, весь этот русский рок был ерундой, обманом?

— Нет-нет-нет, ни в коем случае. Я буду защищать всех, кто занимается творчеством. У каждого человека есть право на ошибку. И из тех людей, которых я знал в 1970-е или 1980-е годы, меня никто не подвел, потому что я ни на кого не возлагал беспочвенных надежд.

Все люди, которые как-то ведут себя сейчас, были ровно такими же и в 1980-х годах. Просто не нужно с них спрашивать то, чего у них нет. Я опять-таки не хочу называть никаких имен, но многие люди сейчас достойно делают свое дело, какую бы позицию они ни занимали.

— Значит, вы никого не осуждаете?

— Нет, я не хочу никого осуждать, даже людей, которые на меня нападают. Это их право, а музыка сама рассудит. Считайте меня кем угодно, просто послушайте песни. Песни не отражают меня — песни отражают того, кто слушает. Поэтому к песне моей претензий нет и быть не может. А ко мне претензий может быть сколько угодно. Я не ангел и никогда на эту должность не претендовал. Ни ангелом, ни учителем, ни мудрецом я быть не собираюсь, это не мое дело. Мое дело — принимать от Вселенной дар вдохновения и пытаться создать песню.

— Несмотря на войну, мир, как поется в «Саде камней», продолжает быть чудом?

— На земле всегда где-то идет война. И то, что война идет в Африке, не значит, что она от нас дальше. Когда бомба или дрон попадает в твой дом, это конец света. Но какая разница между мной и джентльменом в африканской деревне? Думаю, что существенной разницы нет.

Война происходит всегда. И у каждого есть выбор: встать на сторону жизни или на сторону смерти. Все, что я делаю, — напоминание об этом. Hello, ребята, жизнь в вас никто не отменял. Вы полны жизни. Вспомните об этом.

А теперь можно погадать

БГ — 70. Гадаем на Гребенщикове! Классическая игра «Медузы» — с цитатами из его самых новых песен

2 года назад

А теперь можно погадать

БГ — 70. Гадаем на Гребенщикове! Классическая игра «Медузы» — с цитатами из его самых новых песен

2 года назад