Перейти к материалам
разбор

Оглянитесь вокруг. И вы обнаружите, что живете в рентополисе Максим Трудолюбов — о том, как многоэтажки на окраинах стали российскими трущобами

Источник: Meduza
Антон Ваганов / ТАСС

Облик любого города может многое рассказать о состоянии общества. Картина городской жизни — обустроенность пространств, чистота улиц, возможности для передвижения людей и машин — формируется десятилетиями и не поддается быстрым изменениям. В том, как выглядят российские города, несложно увидеть признаки рентной экономики и новой социальной иерархии, оформившейся за минувшие 30 лет. Редактор рубрики «Идеи» Максим Трудолюбов рассказывает, как традиции советского строительства, изначально призванного сделать жизнь всех людей комфортнее, в новых условиях делают зримым колоссальное общественное неравенство.

Панельные многоэтажки, расставленные по лужайкам, — наследство, которое оставили нам родители, дедушки и бабушки. Жителям бывшего СССР — независимо от того, видели они в его крушении освобождение или катастрофу, — при перемещении из одной эпохи в другую удалось забрать с собой немногое. Но городское пространство, определяемое микрорайонным планированием и типовыми домами, у нас осталось. Оно не стало памятником эпохе, как в странах Центральной и Восточной Европы, где строительство по советским образцам прекратилось в начале 1990-х. В России подобная застройка не прошлое, а настоящее.

Нынешнее массовое жилье развивается на базе тех же идей и технологий, которые были заложены в его основу в 1950-е и 1960-е, но теперь это явление не столько инженерно-строительное, сколько рыночное и социальное. Новые районы, множащиеся вокруг крупнейших российских мегаполисов, — признак превращения этих городов в рентополисы. Социолог градостроительства Елена Чернова недавно предложила это определение в анализе нынешнего состояния российского массового жилья.

Чернова напоминает, что в рентной экономике крайне трудно находить средства существования, не связанные, собственно, с рентой. Это вынуждает людей при первой же возможности переезжать в большие города: туда, где держатели рентных доходов — приближенные к власти бизнесмены, чиновники, силовики и бюджетники — создают рынок труда для остального населения. Новым жителям нужно где-то жить, а это, в свою очередь, создает потребность в «местах входа для мигрантов», то есть в гигантских «выселках», которые окружают крупнейшие российские города. Миллионы квадратных метров, вырастающие на окраинах мегаполисов, отражают потоки движения людей по стране, а во многом и направляют их.

«Власти [во многих странах] не в силах остановить стихийную застройку, которая ведется вопреки градостроительным планам и невзирая на отсутствие инфраструктуры. Но только в нашей стране этот процесс называют „решением проблемы доступного жилья“», — пишет Чернова.

Между тем массовая застройка стала чем-то другим, не тем, чем была согласно изначальным замыслам.

Как все начиналось

Чтобы понять, что произошло с российскими городами, нужно ненадолго вернуться к началу того процесса, результат которого мы видим сегодня. В СССР архитектура играла невероятно важную роль. Она воспринималась руководителями партии и государства (а это было почти одно и то же) скорее как выставка их достижений, чем профессиональная деятельность, призванная решать практические и пространственные задачи. Особенно ярко это проявилось в первые послевоенные годы, когда большой сталинский стиль должен был, по замыслу вождей, стать архитектурой великой победы. В центрах разрушенных советских городов вырастали массивные, декорированные скульптурой и лепными украшениями дворцы. «Мы выиграли войну, мир смотрит на нас как на победителей, — так Никита Хрущев вспоминал слова Сталина. — Что же будет, если, приехав в Москву, [иностранные гости] не увидят ни одного небоскреба? Будут нелестные для нас сравнения с капиталистическими городами».

Ирония в том, что власти государства, называвшего себя социалистическим, вплоть до смерти Сталина проводили в городах «буржуазную» модернизацию — с ее иерархией и фасадностью, а вовсе не социалистическую — с ее рациональностью и равенством. По-настоящему сменил это направление только Никита Хрущев, возглавлявший советское государство с 1953 по 1964 год. Начатая им кампания по преодолению «культа личности Сталина», если пользоваться формулой из доклада Хрущева на ХХ съезде КПСС, включала и смену доминирующей эстетики.

«Медуза» заблокирована в России. Мы были к этому готовы — и продолжаем работать. Несмотря ни на что

Нам нужна ваша помощь как никогда. Прямо сейчас. Дальше всем нам будет еще труднее. Мы независимое издание и работаем только в интересах читателей.

Новые власти постарались найти подлинно социалистический и тем самым «современный» подход к архитектуре. Индустриализация строительства должна была стать ключом к решению социальных проблем страны. В соответствии с принятой при Хрущеве программой партии предполагалось, что в новых городах люди доживут до коммунизма, а новая жилая среда должна была помогать вести общество к высокой цели.

Микрорайоны и одинаковые панельные дома должны были утвердить в Советском Союзе принципы коллективизма, взаимопомощи и личной ответственности за коллективное благо. Руководители государства взялись наконец сделать то, что не было сделано в довоенные годы: уйти от «города капитализма» с его контрастами — роскошью для богатых, бедностью и скученностью для рабочих (с коммуналками в качестве главного символа). Выражение «город контрастов», распространившееся в конце 1960-х благодаря кинокомедии Леонида Гайдая «Бриллиантовая рука», было популярным советским мемом и относилось к западной реальности — но его вполне справедливо отнести и к советским городам.

Модернизм в СССР назывался «современным стилем» и на рубеже 1950–1960-х годов стал новой идеологической витриной советского государства. Слова «модернизм» или «конструктивизм» Хрущев мог произнести только в негативном ключе, поскольку, развенчав личности Сталина, он не отказался от результатов идеологической борьбы, которая этот культ сформировала, — а это среди прочего, выражаясь сегодняшним языком, «отмена» конструктивистской архитектуры. Тем не менее к началу 1960-х гостям Советского Союза показывали уже не сталинские дворцы, а хрущевские — немногие свежепостроенные модернистские объекты.

В 1962 году, когда в СССР гостили Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар, поэт Константин Симонов привез их в только что законченный Дворец пионеров и школьников на Ленинских горах, а обедали они потом в новой модернистской гостинице «Юность» в Лужниках. Архитектор Феликс Новиков, один из авторов Дворца пионеров, сопровождавший гостей из Франции при осмотре новых зданий, вспоминает, что Сартр во время обеда спросил: «Как это советская архитектура преобразилась столь решительно и в столь короткий срок?» Новиков не пишет, как именно он объяснил гостям мгновенный отказ от вычурного сталинского ампира в пользу прозрачного и геометричного модернизма, но в другом месте признает, что перемены были спущены сверху и поначалу воспринимались архитекторами без энтузиазма.

Впрочем, сам вопрос знаменитого француза свидетельствовал, по мнению архитектора, о том, что послание дошло до адресата: западные интеллектуалы заметили, что СССР стал «современным». Немногим путешественникам из одного мира в другой было с чем вернуться домой. Общеупотребительные по всему миру знаки интернациональной архитектуры, позволяя обойтись без слов, договаривали то, что в условиях идеологической цензуры произнести вслух было нельзя.

Политическая задача новой конструкции была в том, чтобы быстро обеспечить миллионы людей жильем с водой и теплом, причем таким, в котором могли бы жить семьи и растить детей, наверстывая демографический провал, связанный с войной и репрессиями.

Проектировщики видели в возможности дать каждому жителю некий набор услуг главную ценность всего предприятия — такую эстетику, которая еще отчасти и этика. «Это было подсознательное ожидание комфорта и отдельного проживания, — вспоминала многие десятилетия спустя архитектор Нина Крайняя, работавшая над проектированием московского района Беляево. — Мы были увлечены самой новизной задачи, считали, что отражение в архитектуре одинаковой комфортности жилья для всех и есть новая эстетика».

Еще о советском модернизме

Почему советский модернизм заслуживает нашей любви В Москве восстановят здание ИНИОН (и это хорошо!)

Еще о советском модернизме

Почему советский модернизм заслуживает нашей любви В Москве восстановят здание ИНИОН (и это хорошо!)

Что пошло не так

Найти следы этих высоких мотивов в имеющейся застройке трудно. С самого начала новая среда создавалась пожарными темпами и в режиме жесткой экономии. Главенство строительной индустрии и установка на серийность объектов быстро уводили советский модернизм от изначальных ценностей. Трансформацию довершили постсоветское превращение жилья в недвижимость и бесконтрольный рост этажности. По мнению Нины Крайней, точка перехода модернизма в постмодернизм находилась там, где была утрачена соразмерность дома с деревом: береза может дорасти до девятого этажа, но не может до 20-го.

Но дело, конечно, не только в высоте зданий. Осмысленная политика развития городов в постсоветской России просто не проводилась. С распадом СССР и отказом от типового строительства, шедшего по инерции, появился шанс построить новые города — гуманные и по структуре, и по облику, и по движению на дорогах. Но десятилетиями главным показателем успехов в строительстве были объемы введенных квадратных метров жилья — при отсутствии градостроительных ограничений и структуры. Чиновники отдавали девелоперам поля, меняли назначение земель, присоединяя их к городам, разрешали строить много и высоко. Это не создавало комфортной среды, но было дешево и хорошо для целевых показателей. Так выросли нынешние российские мегаполисы — забитые пробками гигантские города, которым не хватает дорог, школ, детских садов, коммуникаций и зеленых пространств.

Жители России дорисовали штрихи к этой картине: они покупали и покупают новые квадратные метры, потому что в стране мало других возможностей для инвестиций и потому что найти достойную работу можно только в нескольких больших центрах: Москве, Санкт-Петербурге, Екатеринбурге, Краснодаре и нескольких других. «То, что сейчас строится вокруг мегаполисов, — это катастрофа. Говорят, что это будут строить, пока это покупают, — цитирует Елена Чернова одного из представителей московского стройкомплекса, — но суррогатный алкоголь тоже производят и покупают, однако это не значит, что его нужно разрешать».

Читайте также

За десять лет население Москвы увеличилось на полтора миллиона человек. Фотограф Владимир Селезнев снял окраины разросшейся столицы так, будто это город-призрак

Читайте также

За десять лет население Москвы увеличилось на полтора миллиона человек. Фотограф Владимир Селезнев снял окраины разросшейся столицы так, будто это город-призрак

Чернова называет нынешнюю массовую застройку «трущобной», поскольку она воспроизводит схему строительства, существующую во многих бедных странах: утром новоприбывшие мигранты выдают строителям деньги на покупку кирпичей, те быстро что-то сооружают — и «доступное жилье» готово. «В России схема более завуалирована, но принцип тот же, — пишет Чернова. — Застройщик стал непосредственным агрегатором денег десятков тысяч людей. Получив деньги, он заполняет очередной объем окраинных сельхозполей. Подобная схема реализуется везде, где происходит стихийный рост многоэтажных трущоб. Но в столь гигантском масштабе эта схема не реализуется больше нигде в мире. У нас „трущобный“ сегмент застройки стал основным».

Куда все идет

Не исключено, что стягивание денег и людей в многоэтажные выселки может привести к масштабным кризисам — на экономическом и социальном уровнях. Рост цен на квадратные метры поддерживается самим характером российской экономики — высокой концентрацией людей вокруг нескольких больших источников доходов, распределяемых вниз по рентной пирамиде. Люди знают, что найдут себе применение только в больших городах, и продолжают туда приезжать. Люди верят, что жилье — самое надежное вложение денег, и продолжают нести их девелоперам. Но все рыночные пузыри такого рода рано или поздно лопаются.

Большие российские города — в особенности Москва — служат видимым отражением нашей общественной системы. Здесь есть блеск обустроенного центра с элитными домами небольшой этажности, где живут те, кто ближе всех подобрался к рентным доходам; чуть дальше следуют старые панельные многоэтажки, сравнительно гуманные, для тех, кто добился чуть меньших успехов; замыкают город гигантские «человейники», где обитают те, кто добрался до раздачи в последнюю очередь. Это тоже похоже на пузырь — социальный. В какой-то момент «здоровые» части городов могут не справиться с давлением, создаваемым пригородами, лишенными инфраструктуры и требующими доступа к этим благам.

Российское государство сильно не там, где государству полагается быть сильным. Политические руководители любят советское наследие, но реже всего берут оттуда самое человечное — например, мечту об инклюзивной, гуманной жилой среде. А ведь этими идеями была пронизана советская архитектурная и социальная мысль. «Позитивная» сила должны была бы проявляться в той же градостроительной политике. Это дало бы стране красивые новые города и пригороды, разгрузило бы дороги, сделало бы социальные услуги более доступными. Но, чтобы это было возможно, чиновники должны руководствоваться подлинными целями развития, а не гонкой за бессмысленными цифрами и за повышением собственных доходов.

Сила государства — в способности ограничивать и направлять долгосрочные процессы, в частности, процессы развития городов.

Что еще почитать

Достоевский Ф. Записки из подполья // Достоевский Ф. Собр. соч. в 15 тт. Т. 4. Л.: Наука. Ленинградское отделение, 1989–1996

В «Записках из подполья» — одна из первых в русской литературе дискуссий о массовом жилье как решении всех социальных проблем. Герой говорит, в частности, так: «Вот видите ли: если вместо дворца будет курятник и пойдет дождь, я, может быть, и влезу в курятник, чтоб не замочиться, но все-таки курятника не приму за дворец из благодарности, что он меня от дождя сохранил. Вы смеетесь, вы даже говорите, что в этом случае курятник и хоромы — все равно. Да, — отвечаю я, — если б надо было жить только для того, чтоб не замочиться».

Платонов А. Усомнившийся Макар // Платонов А. Собрание сочинений. Т. 1. М.: Время, 2011

Приехав впервые в Москву, герой повести замечает: «Дома стояли настолько грузные и высокие, что Макар пожалел советскую власть: трудно ей держать в целости такую жилищную снасть». Но дальше он участвует в еще большем утяжелении этой «снасти». Герой повести в конце концов попадает на стройку «Дома на набережной» — первого большого проекта нового жилищного строительства в СССР, для новой большевистской элиты.

Трифонов Ю. Обмен. // Трифонов Ю. Собрание сочинений в четырех томах. — М.: Художественная литература, 1985–1987

Эта повесть, написанная Юрием Трифоновым в 1969 году, посвящена этическим дилеммам при распределении конечного ресурса. Конечный ресурс в данном случае — жилые квадратные метры, которые нельзя купить, а можно только обменять. Это те самые метры, которыми государство заполнило тогда советские города. Герой стремится избежать окончательного решения, связанного с болезнью его матери, чьи «метры» окажутся недоступными в случае ее смерти. Их нужно «менять», но если это делать, то она поймет, что близкие готовятся к ее смерти. Герой в конце концов уступает «рациональным» аргументам.

«Медуза». Работаем 24/7. И только в интересах читателей Нам срочно нужна ваша поддержка

Максим Трудолюбов