Перейти к материалам
истории

«Да, я был верный пес» Главный разоблачитель российской допинговой программы Григорий Родченков дал «Медузе» первое интервью на русском языке (с момента своего отъезда в США)

Источник: Meduza
истории

«Да, я был верный пес» Главный разоблачитель российской допинговой программы Григорий Родченков дал «Медузе» первое интервью на русском языке (с момента своего отъезда в США)

Источник: Meduza
Григорий Родченков 5 мая 2016 года. Как он выглядит сейчас, неизвестно
Григорий Родченков 5 мая 2016 года. Как он выглядит сейчас, неизвестно
Emily Berl / The New York Times / East News

В июле вышла книга «Дело Родченкова: как я развалил секретную допинг-империю Путина» — ее написал сам бывший глава Московской антидопинговой лаборатории Григорий Родченков. Он руководил лабораторией с 2005 по 2015 год, затем уехал в США, откуда заявил, что в России есть государственная допинговая программа. Вскоре вышел документальный фильм «Икар» с участием Родченкова — к тому времени уже шло расследование по поводу российской допинговой системы. Именно Родченков стал главным информатором Всемирного антидопингового агентства (ВАДА). В результате расследования российскую сборную отстранили от зимней Олимпиады 2018 года в Пхенчхане (некоторые спортсмены в итоге выступали под олимпийским флагом), а в декабре 2019-го ВАДА решило отстранить Россию от всех международных соревнований на четыре года. Специально для «Медузы» журналистка Александра Владимирова поговорила с Григорием Родченковым, который после отъезда из России не дал ни одного интервью на русском языке.

«Мысли, что я не вернусь — что абсолютно не вернусь, — у меня не было»

— Расскажите про свой переезд. Как это произошло?

— Когда 9 ноября 2015 года вышел доклад Паунда в Лозанне, мой телефон сразу стал обрываться. На следующий день у нас была встреча у Мутко, и он смотрел на меня уже как на отработанный материал. Мутко [потом сказал], что я тогда кричал. Я ничего не кричал, вообще молчал. Нагорных еще пытался меня поддержать, но Мутко сказал: «Подаешь в отставку». Так что я resigned [уволился], меня не уволили — я именно resigned. После встречи пришел на работу, а там все — кто плачет, кто пьет. Я сразу покидал мои книги, ценные вещи в сумку и поехал домой.

Приезжаю на следующий день, ребята мне говорят: «Тут Мутко дал команду — не давать [тебе] ничего вывозить». Я думаю: «Ни фига себе». Потом мне прислали охранника. Но я знаю — сегодня он охранник, завтра он тебя прикончит. Правда, у меня был хороший охранник, но я понимал, что следующий [может быть уже другим]. Телефон я свой не включал, все люди из близкого круга общались через Веронику, мою жену. И у меня еще был другой телефон, который знали тоже немногие.

Вечером я пошел в World Class на «Кунцевскую», мой любимый, где есть бассейн и сауна. Люди начали звонить [Веронике]: «Почему сейчас первый час [ночи], а он не отвечает, что с ним случилось?» Я думаю: «Какого фига они так вдруг стали волноваться, что со мной что-то случилось. Со мной что-то должно случиться?» И тут один человек дал мне ту же самую информацию, которую, скорее всего, сейчас дали Ганусу, — что с тобой может что-то случиться.

— Что именно?

— Он сказал: «Ты не можешь заходить в сауну один, не можешь в бассейне плавать один. Один на улицу ночью не выходи — и вообще сиди дома». И все, у меня снесло крышу. Я сразу поменял скайп, поменял другой скайп. Я понял, что надо уезжать. Я даже не думал — останусь [за границей насовсем] или нет, — я знал, что сейчас уезжаю.

Брайан [Фогель — герой и режиссер фильма «Икар»], с которым я был на связи, сбросил мне электронный билет. Я уже до этого был в Лос-Анджелесе по поводу этого фильма, виза в США у меня была открытая. Я сделал [резервную копию] своего компьютера, одновременно были и [данные] сочинского [компьютера, на котором я работал во время Олимпиады]. LIMS я с собой не брал — я не знаю, как делать [резервную копию] LIMS. Плюс я взял my laptop, который [был] со мной и в Сочи, и в Москве.

[Перед отъездом] заехал, заплатил все штрафы — чтобы не попасть в стоп-лист. Возможно, бдительность тех, кто мог задержать меня на границе, усыпило то, что [в одном из интервью] я сказал про [независимую комиссию ВАДА]: «Ах вы уроды все, заграничные, ничего вы не понимаете, лезете на такую светлую личность, как Григорий Михайлович».

Трейлер документального фильма «Икар»
Netflix

— Что было дальше?

— В понедельник, 16 [ноября], меня к себе позвал [замминистра спорта] Нагорных, говорит: «Мы тебя куда-нибудь устроим, на гребную базу, мы тебя не бросим». «На фиг ты мне нужен» [подумал я]. Все, у меня уже все отмерло. Я стал просто деревянный, робот. И я сказал охраннику, когда мы приехали домой, что буду работать из дома, а потом, к вечеру, поеду чинить машину, которую оставил на работе. И что Юра Чижов у меня переночует.

[Утром] я позвал сына — и мы уже на двух машинах понеслись якобы на работу, а на самом деле в Шереметьево. У меня сердце колотило ужасно. Я сидел пил какой-то самый дорогой свежевыжатый сок. Потом вдруг поменяли выход с одного на другой — у меня отвисла челюсть.

Так как у меня был обратный билет через 13 дней, я, естественно, взял с собой только плавки, шлепки, кроссовки.

Когда я приехал в Лос-Анджелес, я два дня тупо спал. Потом залез на крышу загорать. Я склонен к загару, он всегда как бы заряжает мои батарейки. Уже через два дня я начал писать книгу, мы сразу стали работать над фильмом. После того, как Брайан записал все мои интервью, он спросил: «Ну ты как, уедешь обратно или останешься?» Я сказал, что не знаю. «Если что, ты останешься».

У меня аж мурашки от воспоминаний. Даже когда я был в безопасности, как только приехал в Лос-Анджелес, еще до рассказа [о допинговой программе в России], у меня была паранойя — что можно случайно попасть в аварию на автомобиле, задохнуться от астмы — и все, что ты знаешь, это никто, никогда, ниоткуда не достанет.

— Когда вы садились в самолет, у вас не было мысли о том, что вы не вернетесь?

— Такой четкой мысли, что я не вернусь — что абсолютно не вернусь, — у меня не было. Я просто наслаждался моментом — когда ты ходишь оборачиваясь, когда боишься, что твой дом, родная квартира — это мышеловка, в которой тебя сейчас прихлопнут… Когда я вышел из лос-анджелесского аэропорта, я ни о чем не думал, я жил абсолютно сегодняшним днем. Сидел на солнце и думал о том, как хорошо, что я опять в Лос-Анджелесе. [Как хорош] запах эвкалипта и шум океана.

— Когда четко сформировалась мысль, что вы не вернетесь?

— Когда убили Никиту [Камаева]. Это было 14 февраля [2016 года]. Я с ним говорил накануне.

— Вы не сомневаетесь, что это было именно убийство?

— Я знаю, как и почему. И кто. Но заказчики моего друга [медиаменеджера Влада] Листьева, его убийства, неизвестны. Заказчики убийства [журналистки, правозащитницы Анны] Политковской неизвестны. Заказчики убийства [политика Бориса] Немцова [неизвестны]. Вот когда у нас начнут наказывать заказчиков, тогда я скажу, кто заказчик Никиты. А сейчас это просто сотрясание воздуха. Опять скажут: «Дурак, сумасшедший, как он такое может сказать?» Но я знаю основных игроков.

— Но кому это было нужно и зачем?

— Я знаю, что его убили, потому что у него были большие проблемы. Мне Володя Иванов из «Спорт-Экспресса» прислал электронное [письмо], которое ему переслал Никита. Оно у меня есть в книге: «Если ты, тварь, не заткнешься, хорошо бы ты сдох. Мы бы на тебя бы все навесили, и всем нам было бы хорошо».

Владимир Иванов, обозреватель газеты «Спорт-Экспресс», заявил «Медузе», что Никита Камаев ему не пересылал писем, содержащих угрозы (соответственно, Родченкову он ничего не пересылал).

«У нас [с Камаевым] не было никаких разговоров — ни письменных, ни телефонных, — где бы он хотя бы намекал, что ему что-то угрожает. Все наши разговоры касались допинга, он мог что-то рассказать, прояснить, но ни разу речи про какое-то давление не заходило, у нас были не настолько доверительные отношения. И я в принципе не понимаю, как я мог всплыть в этой схеме между Камаевым и Родченковым, они ведь были друзьями, жили в одном дворе. Он бы ему скорее об этом написал», — пояснил Иванов.

Дело в том, что у Никиты не было никакой «хроники» [хронических болезней]. Он человек неортодоксальных, в смысле, мусульманских традиций. Он почти не пил. Если мы шли в ресторан, я не мог без стакана красного вина, у него — всегда безалкогольное пиво. Он следил за собой, за весом, катался на велосипеде, любил кататься на лыжах. Правда, он повредил колено, упав с мотоцикла. Но он был здоровый, крепкий, [у него были] свои прекрасные зубы, ясные глаза. Никогда не жаловался на сердце.

Вот что сейчас делает Ганус: проверил сердце — все нормально, проверил свою кровь — там нет отравления тяжелыми металлами. Он идет exactly [точно] по пути Никиты Камаева. Мне, конечно, нужно было [тоже] башку отрубить, но я ускользнул. А у Гануса нет возможности, как у меня, показать американскую визу и сесть на самолет. Вы представляете, в каком ужасе сейчас человек? Его загонят в Кащенко.

— Возвращаясь к причинам, по которым смерть Камаева могла быть неестественной…

— Одно наложилось на другое. Его знания по РУСАДА, его знания из советских времен. [И, конечно, Никита много знал про] тотальную подмену проб во время отбора. [До Олимпиады в] Сочи мы [в лаборатории] меняли, может быть, только по пять проб в месяц. В пять раз больше подмен происходило на стадии отбора [проб допинг-офицерами на соревнованиях]. И Никита мог про это рассказать — я про это не знаю ничего.

— Но если вы знаете, кто заказал, почему не говорите? Вы уже столько всего рассказали.

— Мои юристы мне запрещают по одной простой причине — мы должны пройти суд с Прохоровым, который обвиняет меня в клевете. А потом, когда я назову эти фамилии, это будет второй суд в Нью-Йорке с обвинением в клевете. Так что у нас сейчас идет one thing in a time [все в свое время].

— То есть когда умер Никита Камаев, вы поняли, что не вернетесь?

— Вы знаете… Я плакал целую неделю. Это был ****** [ужас] просто, абсолютный. Я ему говорил: «Никита, ты что делаешь? Ты пишешь книгу — так езжай в Валенсию! Сиди там у себя в своей кабине, на мотоцикле в сарае и пиши книгу». «Ну ты дурак, ну ты о себе такого мнения», — он все время лекции мне читал [по поводу моей паранойи]. [Но помимо Никиты] умер и [Вячеслав] Синев — и его, конечно, тоже прихлопнули, он тоже много знал.

Никита Камаев. 21 октября 2013 года
Василий Максимов / AFP / Scanpix / LETA

— А что это за книга, которую писал Камаев?

— Насколько я знаю, он исписал достаточно мелким почерком 50 страниц. Никита был очень мотивирован ее издать. О фармакологических программах в советском и российском спорте. Допинг — только часть фармакологической программы, Никита шире все это охватывал.

— Где рукопись сейчас?

— Когда мы плакали, я спросил его жену Аню, где книга. Она сказала, что в его комнате, кабинете — у них был хороший дом. «И что?» Выяснилось, что эта старая, не буду говорить кто, — мамулька его — закрыла все [на ключ]. А потом постучали — пришла милиция. Я уверен, что эту книгу изъяли — и уже не найдешь.

— Как вам спится после переезда?

— Я хочу сказать, что я благодарен Америке за то, что выспался за все годы недосыпа в России. В России я вставал — и у меня тут же включался мозг. Я приезжал домой [с работы], мы там с собачкой покушаем часов в 12 — на ночь [много] я не люблю. Утром яишенка в шесть утра и уже до семи [вечера] я срываюсь.

Вообще я по жизни, как и мой отец, sleepy [сонливый]. Сяду — и через десять минут засыпаю. Проблем со сном у меня нет. И в Америке я вышел на такой абсолютно человеческий режим — как в советской армии: в десять у меня отбой, в шесть встаю. Завтрак — и за работу.

— То есть проблем со сном никогда не было — ни когда только переехали, ни после?

— Нет. Моя мечта была не бежать после завтрака прогревать машину и ехать [на работу], а лечь минут на 15 на кровать — и просто закрыть глаза. Теперь я могу так сделать. Потом я все-таки немного тренируюсь — и если я приду с тренировки и выпью бокал или два красного вина за ланчем, то я, как младенец, тут же…

— А как шла работа над вашей книгой?

— Я решил написать книгу еще в детстве, когда начал вести дневник. К отъезду из Лос-Анджелеса в «прятки» у меня было уже где-то 120 страниц. Потом, после различных допросов, общения с адвокатами, она видоизменилась. Я понял, что не так пишу, что не с той стороны излагаю — они [иностранцы] так не понимают. Вернее, для них это фрустрация.

В июне 2016 года после серии интервью Родченкова западным журналистам Следственный комитет России возбудил против него уголовное дело. СКР сообщил, что, по предварительным данным следствия, Родченков использовал свои полномочия «вопреки законным интересам» лаборатории и «в целях извлечения выгод». Речь шла в первую очередь о его распоряжении уничтожить некоторые хранившиеся в лаборатории допинг-пробы. СКР утверждает, что нашел свидетелей, которые подтвердили, что Родченков незаконно продавал запрещенные медицинские препараты, применяемые в качестве допинга. Приобретал эти препараты он, по версии следствия, в США, а продавая, обещал клиентам, что скроет факт обнаружения в их пробе запрещенных веществ. В сентябре 2017 года Родченкова заочно арестовали в России и объявили в международный розыск за злоупотребление служебными полномочиями. Родченков был включен в американскую программу защиты свидетелей. Его местонахождение скрывается, а внешность, как сообщается, была изменена.

Рано или поздно я напишу очень персональную книгу с большим количеством химических деталей. Вот Солженицын написал «Один день Ивана Денисовича», затем он десять лет работал над «Архипелагом ГУЛАГ». Моя [уже вышедшая] книга — это «Один день Ивана Денисовича», и мне предстоит много лет работы над «Архипелагом ГУЛАГ».

«Все российские спортсмены — бенефициары допинговой системы, которая создана Путиным»

— Какой была ваша мотивация, когда вы решили рассказать о «допинговой госпрограмме» и своей деятельности в России? Вы считали, что переходите на «светлую сторону» — или эта не та сфера, где есть действительно светлые и действительно темные стороны?

— Возможно, светлые и темные стороны есть, но не в твоей голове, когда ты сидишь в глубине колодца. Внутренние порывы, метания — они у меня были всегда. Когда в последний день в Сочи я менял пробы этой противной рожи — я знаю про него очень много — Зубкова и другого читера [обманщика] Легкова, я знал, что рано или поздно об этом расскажу. Зубков потом стал флагоносцем и стоял со Сталиным… Тьфу, с Путиным… Это немыслимо. Но на самом деле поворотным моментом для меня было то, что Нагорных сказал подменить пробу украинке, сделать ее грязной.

— Вы описываете это в книге: якобы в апреле 2013 года Нагорных предложил подослать к [биатлонистке] Вите Семеренко, которая была в Москве, допинг-офицеров РУСАДА — и потом подменить ее чистую пробу на грязную.

— [Это предложение Нагорных] меня прям выбесило: «Ну как же так, вы чего? Я под расстрелы не подписывался, и в пытках я не участвую». Я никогда не охотился, не ловил рыбу — я не могу, эти вещи не для меня. И я, конечно, никогда в жизни не менял чистые пробы на грязные!

Еще был один случай, который меня в самом начале потряс, — мы тогда еще не знали, как открывать пробы Б. Две девчонки[-бегуньи] то ли на 800 метров, то ли на полторашку попались на допинге. Нагорных сказал: «Московскую сохраняем, второй — рубить голову». При этом московская девчонка была среднего уровня, а вторая — очень перспективная. Я [тогда] подумал: «Ну как так можно, не глядя…»

— Когда вы приводите в книге цитату Нагорных с его предложением заменить чистые пробы Семеренко на грязные, вы пишете, что это «нелегально и неэтично». А все остальное, чем вы вместе с Нагорных занимались, вы считаете легальным и этичным?

— Это какие-то очень детские, детсадовские [слова] — «легально», «этично»…

— Так я цитирую вашу книгу.

— Цитата из книжки — для тех, кто читает книжку. Моя цитата, которая не вошла: «Мне бы яйца оторвали, если б я подменил хоть раз одну чистую пробу на грязную». Вы представляете, что такое спортсмены? Это группировка. Каждый спортсмен — это цээсковец, [то есть] армеец или динамовец, [то есть] фээсбэшник. За ним куча [серьезных] людей. Если бы это стало известно, [что я заменил чью-то чистую пробу на грязную] — [неважно] «этично» это или «неэтично», — я бы просто лишился всех зубов. Это этично или неэтично — лишать меня зубов?

— И все-таки: почему вы занимались тем, чем занимались, на протяжении стольких лет?

— Так у меня не было выбора! Меня взял Дурманов на работу, потому что вся сборная — и летняя, и зимняя — была по уши в допинге. И он взял меня не для того, чтобы я очистил [Россию от] допинга. Он взял меня, чтобы я сделал [употребление допинга] неуловимым, чтобы российских спортсменов не ловили за границей. Дурманов [представил меня] Фетисову и сказал, что все проблемы с допинговыми делами, которые мы имеем сейчас из-за драматического отставания лаборатории, этот парень решит. Фетисов меня для этого и назначил.

Образцы мочи в тех же емкостях, которые использовались для сбора мочи у российских спортсменов во время Олимпиады в Сочи. Французская национальная антидопинговая лаборатория, Шатне-Малабри, 15 декабря 2015 года
Franck Fife / AFP / Scanpix / LETA

— Вы говорите, что у вас не было выбора — что это значит? Вы могли отказаться. На протяжении всех десяти лет работы у вас был, в конце концов, загранпаспорт. Вы могли устроиться на работу за рубежом. У вас был выбор.

— Вы сейчас прямо бьете по линии расспросов [американского] Asylum Office (имеется в виду миграционная служба, — прим. «Медузы»). Я им ответил очень просто: у меня действительно было невероятное количество поездок за границу, но представьте, что перед сочинской Олимпиадой я уезжаю и начинаю рассказывать, как [Игры] готовятся. Или сразу после сочинской Олимпиады. И сразу же [Московская антидопинговая] лаборатория не то что suspended [под подозрением], это revoked — аккредитация отозвана навсегда. И люди, которые у меня получали пять тысяч долларов в месяц, остались бы без зарплаты, сели бы на ставку 20–30 тысяч [рублей]. То есть уехав и показав, какой я высокоморальный, я бы подорвал жизнь 57 людей, которые у меня [были] в штате. Как они бы выплачивали кредиты?

— Но потом вы все же рассказали, в результате чего множество спортсменов лишились Олимпийских игр. В том числе те, кто к допингу не имел и не имеет никакого отношения.

— Назовите мне спортсменов, которые не имеют отношения.

— Например, фигурист Федор Климов. Он не поехал в Пхенчхан, потому что его партнерше по паре не дали разрешение. На каких основаниях, непонятно. Пара должна была выиграть медаль командного турнира как минимум. Почему Федор Климов — и многие другие, к кому не было конкретных претензий, — не поехали на Олимпиаду?

— Все российские спортсмены — бенефициары допинговой системы, которая создана Путиным и воплощалась в жизнь Нагорных. Это первое. Второе — и, может быть, самое важное — Россия не может быть отнесена к цивилизованным странам. Посмотрите Freedom Press Index [Индекс свободы прессы] или Corruption Perception Index [Индекс восприятия коррупции]. Откуда взяться чистому спортсмену?

[Прыгунья с шестом Елена] Исинбаева кричит, что она чистая. Какая же ты еще, когда тебя охраняли со всех сторон? «Девочка, ты знаешь, что у тебя через два месяца контроль? Ты там скажи, что нужно — либо мы заменим, либо ты уже будешь сама чистая».

— То есть вы хотите сказать, что все российские спортсмены так или иначе связаны с допингом?

— Все российские спортсмены формально «чистые» по определению. Потому что совершенно коррумпирована система отбора проб — хочешь сдавай, хочешь не сдавай, хочешь сдавай замороженную, хочешь сдавай размороженную, хочешь, за тебя сдадут другие. Забудьте слова «чистый спортсмен». Российские спортсмены — не чистые и не страдальцы. И у меня к ним жалости нет. Я очень добрый человек, спросите кого угодно. Но то, что у них заговор вранья…

Исинбаева, Борзаковский — что, не знают, что творится в спорте, и говорят, что все это вранье? И это наши [якобы] «чистые» спортсмены. 

— Но ведь не все российские спортсмены нарушали антидопинговые правила. Не все спортсмены — даже призеры Сочи, например — пили коктейль «Дюшес», если он был.

— Когда Гитлер гнал…

— Подождите, бог с ним, с Гитлером. Давайте про сборную Россию.

— Допинг и спорт — это проблема, которая неразрешима. И в тот момент, когда LIMS «грязных» спортсменов сделал «чистыми», после этого в России не может быть ни одного «чистого» спортсмена — кроме как в воспаленной голове российской пропаганды.

— То есть спортсмен виноват только потому, что он родился в России? Вы за коллективную ответственность?

— Я против коллективной ответственности, когда мы можем из этого коллектива отделить зерна от плевел. А когда все смешано в кучу, ни о каком индивидуальном спасении речи идти не может. Почему из спортсменов, которые все знают, что такие страшные вещи происходили, никто не сказал слова правды, почему?

— Ну вы же тоже не говорили!

— Правильно. И я тоже был замешан. Когда овцы и козлы в одном стаде, все это стадо должно быть дисквалифицировано.

— Как вы думаете, как к вам в России относятся спортсмены? Многие ли из них винят систему, а не вас лично?

— В легкой атлетике спортсмены все прекрасно понимают — кто я для них был и кто я такой на самом деле. Те, кто со мной общались, про меня ни одного плохого слова сказать не могут. 

«Меня несла волна — как серфера — по самому пику»

— Но вот вы говорите, что не уезжали и не рассказывали, что делаете, потому что заботились о своих сотрудниках. При этом пострадали в итоге и ваши сотрудники, и весь российский спорт.

— Когда мне сказали, что ты пойдешь в бассейн и утонешь, и я еле сбежал за границу, а потом двух сотрудников РУСАДА убили… У меня единственная возможность сохранить свою жизнь — сказать правду. Как говорится, облегчиться. Тут уже не до морали, скажу честно.

— Но вы же изначально согласились на эту работу, подписали контракт. Вы же знали, чего от вас хотят.

— Это была моя мечта! Я проработал в советское время в лаборатории почти десять лет. Я скучал по лаборатории, скучал по пробиркам, по запаху мочи, по вот этому всему, что я очень любил, почему пошел на химфак. Я хотел написать докторскую диссертацию. Я знал, куда идти в научные исследования, я знал, что, кроме меня, больше никто в России на следующий же день [после назначения на должность директора] не станет сотрудничать с лабораторией Кельна. Потому что все эти директора [других антидопинговых лабораторий] — друзья моих детских лет. У меня мечта была — вернуться в лабораторию. И я знал, что рано или поздно я в нее вернусь. Я знал ребят с горящими глазами с химического факультета, которые были готовы ко мне прийти. Конечно, я ухватился [за эту возможность] зубами и руками.

— Какой была ваша миссия, когда вы приходили?

— Я хотел сделать нашу лабораторию лучшей в мире.

— А что значит «лучшей в мире»? Какова задача лучшей в мире лаборатории?

— Задача лучшей в мире лаборатории — делать огромное количество анализов. Я пришел — мы делали три-четыре тысячи анализов в год. Причем Семенов половину просто выливал в унитаз — какое-нибудь фехтование поздняковское, кого оно вообще интересует?

Поэтому когда я говорю про допинг в российском спорте — вы меня хорошо подловили, — фигурное катание [не входило] в поле моего зрения. В поле моего зрения [были] те виды спорта, где допинг используется в таком широкозахватном плане, что коррумпировано [все] вплоть до международных федераций. Это прежде всего страшная штанга, страшная легкая атлетика, это полный беспредел в лыжных гонках и биатлоне. Дурачками прикидываются в конькобежном спорте и шорт-треке. И, естественно, плавание — здесь мы самые большие мастера прикидываться дурачками. И я знаю, как их поймать, и я знаю, что я делаю.

И самое главное [что у меня было], чего нет у других директоров лаборатории, — я сам плоть от плоти из спорта, я сам применял допинг, знаю, как он применяется. 

Григорий Родченков в Российском антидопинговом центре. 30 января 2006 года
Виталий Белоусов / ТАСС

У меня было фундаментальное преимущество над всеми! Исследования проб мочи, которые мне приносили [сами] спортсмены, были представлены в наших научных публикациях. И мы по десять тезисов и по пять лекций давали в Кельне. Потому что то, что я делал, — этого не делал никто.

Вы бы посмотрели на лица, когда мы показали долгоживущие метаболиты «Орал-туринабола» и оксандролона. «Откуда у вас такая моча?» Конечно, если ты сидишь в Лос-Анджелесе или Кельне, у тебя этическое разрешение на эксперименты на человеке — две таблетки по пять миллиграммов в течение одного дня. И собирай мочу хоть месяц. Но долгоживущие метаболиты возникают после курса двухнедельного приема. Тебе никто никогда не даст такое этическое разрешение.

Все, что я делал, — это все серая зона. Но именно в этой серой зоне растут самые большие помидоры, огурцы и цукини. Я здесь [в Америке] страдаю только от того, что не могу растить цукини, огурцы, морковку, свеклу и лук зеленый.

— Но для чего нужно было выявлять все это? Чтобы потом перевернуть миссию — и скрыть все от международной общественности?

— Мне плевать на международную общественность! Мои знания помогали в борьбе с допингом. Мы докладывали на международном симпозиуме, но затем тут же благодаря моим знаниям я делал противоядие — чтобы проскочить и сохранить наших спортсменов. Это была страшно интересная жизнь.

— Вам просто нравилась ваша жизнь, вам нравилось то, что вы делаете, — а о другом вы не задумывались?

— Меня несла волна — как серфера — по самому пику. И я балдел, глядя и на одну сторону, и на другую. Когда я находил новый метаболит или группу метаболитов, которую никто и никогда не видел, — это как высадка на обратную сторону Луны. У меня это была паранойя — определять, находить эти вещества, причем так, как не могут другие.

— Вы приезжали на международные конференции, международные собрания, рассказывали, что сделали такое-то открытие, — потом ехали в Москву и подменяли пробы, обманывая тех, с кем только что обменивались опытом.

— У меня была другая позиция: все, что говорят и делают в МОК и ВАДА, — это идет вразрез с моим направлением работы, как бы вы его ни называли. Для меня это было абсолютно органично на той позиции, на которой я находился. И я — будете смеяться — этим гордился. Меня уважали, мною гордились, награждали медалями. Помимо этого пресловутого ордена Дружбы от Путина у меня есть медаль Лесгафта от Мутко за большой вклад в международное сотрудничество, у меня есть почетный знак от Фетисова «Заслуженный работник физической культуры», у меня есть медаль от Шойгу и МЧС. Это только малая толика.

И еще раз — я сам спортсмен, я понимаю, что в России, которая сейчас технически, технологически отстала, только одна возможность to compete [выигрывать] — это, естественно, применение допинга. И я его минимизировал! Вместо того, чтобы принимать таблетки горстями, спортсмены у меня стали по чайной ложечке принимать «Дюшес». Его эффективность была сравнима [с прежними препаратами].

Высокоморальные западные идеалы совершенно не применимы к [нынешней] России. В спорте вообще нет никакой этики, это идеализм. ВАДА говорит: «чистые спортсмены». Да я вам за две секунды покажу, что это понятие совершенно ложное и уводит вас только от понимания смысла. Честные спортсмены, но не «чистые». Они не могут быть «чистыми», пока либо недоразвиты, либо коррумпированы тестирующие организации.

— Вы говорите, что гордились. Чем именно?

— Моими результатами, моим сотрудничеством. Вы должны понимать, что все лаборатории в мире совершенно не равны [по уровню развития]. У меня же в лаборатории была competitive atmosphere [соревновательная атмосфера]. Все мои ученые друг друга ненавидели — и благодаря этому они гнали вперед. Они не только занимались наукой, они еще хотели показать, что у меня публикации в Journal of Biochemistry и Journal of Сhromatography — а у тебя в «Безвестнике МГУ».

— А вы гордились тем, что вас не ловят?

— Не то что гордился… Я испытывал удовлетворение, которое позволяло мне с полной отдачей продолжать мою работу. Но я знал, что меня поймают. Моя неловитва была временной. И я первый сказал Нагорных: «Юрий Дмитриевич, на нас кто-то стучит». Потому что именно в те 2011–2012 годы я почувствовал, что ко мне изменилось отношение вадовских людей. Они ко мне приценивались и присматривались. Нагорных сказал, что у меня паранойя и я всегда бегу впереди паровоза.

— В России вас многие — особенно те, кто работают на государство, — называют предателем. Что вы на это ответите?

— Так они первые предатели. Опустили Россию ниже плинтуса, патриотничают — и на меня еще показывают пальцем. В каком месте я предатель? Моя страна снова оказалась под тиранией! Сначала большевики захватили власть на 70 лет — убийцы и воры. Теперь вот эта путинская банда — убийцы и воры. А я — предатель? Я вернусь еще на белом коне. И будет большой суд. Нюрнберг впереди, знаете. В России все перевернуто с ног на голову. И тем, что они меня называют предателем, я истинно горжусь.

— Но вы получали от них деньги, вы получали награды, вам это все нравилось. Вы принимали все блага, которые предоставляла система.

— Я принимал все блага от системы только затем, чтобы создать высокотехнологичный, высоконаучный — но, конечно, низкоморальный «с вертолета» — уголок, островок, лабораторию. Химическую — давайте не будем называть ее антидопинговой. И такой лаборатории в России не будет в ближайшие 50 лет.