истории

«Бортпроводница сказала: „Конечно, я уже простила этих ребят“» Интервью Резо Гигинеишвили, режиссера «Заложников» — фильма о захвате самолета в советской Грузии

Meduza
05:47, 20 сентября 2017

Евгения Новоженина / Sputnik / Scanpix / LETA

В России в прокат 21 сентября выходят «Заложники» Резо Гигинеишвили — один из самых ярких и резонансных фильмов 2017 года. Резко, концептуально и радикально режиссер рассказывает подлинную историю неудавшегося захвата самолета шестью молодыми людьми в советской Грузии в 1983-м. Российско-грузинская картина участвовала в Берлинском фестивале, позже была отмечена за режиссуру не фестивалях «Кинотавр» и «Край света». Кинокритик «Медузы» Антон Долин расспросил Резо Гигинеишвили о том, как он проделал путь от «Жары» до «Заложников».

— «Заложники» многих потрясли еще и потому, что Резо Гигинеишвили всегда для них был автором успешных коммерчески и выдержанных, в общем, в одном и том же жанре легкомысленных картин. Как так вышло, что ты много лет снимал исключительно такое кино, как «Жара» и «Любовь с акцентом»?

— Я сам с этим вопросом вернулся к своей биографии и вспомнил тяжелый период, когда оказался в Москве после всех этих грузинских войн. В принципе, наша семья была достаточно привилегированной советской семьей, но мы оказались в статусе беженцев здесь. Помню Грузию начала 1990-х, как жгли покрышки, как стояли люди за хлебом в очереди, а хлеба вообще не было, и как прятали бензин… Абсолютный развал, бандформирования, темнота; жизнь поменялась. В Москве мы с мамой проходили много нелегких моментов, искали квартиру, а квартиры кавказцам не сдавались. У нас не было московской прописки, с документами полный хаос. Позднее я начал скрываться в этих легкомысленных солнечных картинах о Москве — вроде «Жары», идти в сторону сказки. Это был момент ухода от реальности, запрета на реальность вместо рефлексии. 

Но мне еще и нужно было непременно работать на телевидении — любая работа нами воспринималась как спасение, а во ВГИКе мы изучали, наверное, только историю кино. Никакой практики вообще не было. И нужно понимать, как ценна была сама возможность прикоснуться к камере. Сейчас есть огромное количество носителей, на которые ты можешь сделать кино, вплоть до айфона. А тогда добывали какую-то камеру… И для нас было спасением снимать этих замечательных девушек, которые сидели на диванах, у них развевались волосы от ветродуев, а мы катались на телеге туда-сюда, снимая музыкальное видео.

Я ни в коем случае не оправдываюсь, я люблю свой путь. Чтобы сейчас я мог говорить с аудиторией на те темы, которые мне интересны, нужен был определенный навык, практика… Без скромности скажу: мне нравится, когда я выхожу на площадку. Я знаю кинематографическую азбуку, понимаю сейчас цену каждого кадра.

— Парадокс получается: взрослый человек, сделавший несколько картин, посреди творческого пути вдруг снимает фильм — и всем кажется, что это сейчас он по-настоящему дебютировал в кино. При том, что за плечами есть биография и карьера, причем карьера удачная.

— Мы с тобой читали нашу любимую книгу Бергмана, «Латерну магику». Я не ожидал, что такое количество фильмов он снял до того, как стал знакомым нам Бергманом. Но я здоровый человек, с великим классиком себя не сравниваю! По-разному складывается. Я уважаю путь, например, Андрея Звягинцева, которому удалось стартовать сразу. Но он начал делать картины в 38 лет. Также радуюсь за моего коллегу и друга уже, можно сказать, Кантемира Балагова, у которого совершенно иной путь: он дебютировал в 25. Но у него другие трудности — он переживает, думает, анализирует, как теперь быть?.. 

Я знаю одно. Как только мы начинаем думать, как понравиться, сразу снимаем плохо. Никто не застрахован от неудачи. Но, как мне представляется, главный мой личный скачок — в том, что «Заложники» дали мне многое не как режиссеру, а как человеку. Это способность не только увлекаться профессией с технической точки зрения, но найти смелость ставить перед собой задачи и с каждым шагом, двигаясь к цели, не пугаться. Ни разу не дрогнуть. И не бояться того, что интересующие тебя вещи не привлекут внимания аудитории. Работаешь — потому что не можешь не работать. Хочешь говорить и даже кричать о том, что тебя действительно волнует. И это важно.

Central Partnership

— Ты сейчас звучишь как двойник своих героев в фильме «Заложники». Люди делают то, чего они не могут не сделать, даже понимая риски, опасность, возможность облажаться. Несмотря на это, продолжают туда двигаться. Выходит, ты снял очень личный, чуть ли не автобиографичный фильм.

— Мой любимый режиссер — Фрэнсис Форд Коппола. Мы знаем много фильмов о мафии и о жизни мафии, но его картины необычны: они не просто о бандитах, они о семье. И этим ценны. Когда мой герой выбегает в последний раз из дома, прощаясь, и у него нет возможности сказать людям правду, куда и зачем он уезжает туда, откуда, наверное, нет возврата… Конечно, это мои отношения с мамой. Я иногда чувствую, что здесь я чужой, грузин, а в Грузии я русский. Эта невозможность себя найти… Это не значит, что я не люблю жить здесь или в Грузии. Но я ограничен даже в своих высказываниях и оценках. И там, и здесь мне кажется, что скажут: «Не нравится — вали».

— Но это ведь как наркотик — нравиться публике! Особенно когда ты точно знаешь, как понравиться. Ты так делал «Любовь с акцентом» или «Жару». Трудно было от этого отказаться?

— Там было не только желание нравиться. Вот я лечу рейсом Тбилиси-Москва и встречаю девушку, которая говорит: «Я поехала в Грузию после твоей картины. Влюбилась в твою страну. У меня теперь ребенок, потому что познакомилась я там с человеком…» Так что «Любовь с акцентом» тоже была личным фильмом, даже «Жара» выражала мое мироощущение тогда. А сейчас оно изменилось. У меня родилось двое детей, а еще до этого была Маруся — так что теперь у меня трое детей. У меня есть определенная тревога, в какой стране они будут жить, как они будут расти. Я хотел бы их оберегать от многого. В то же время за пять-шесть лет я потерял родителей: полное ощущение, что ты выходишь на передовую и сам должен справляться со своей жизнью. 

Все в определенный момент сошлось: профессиональный опыт, потребность говорить на тему, которая меня волнует. И, может быть, очень личная история, когда ты своим детям хочешь рассказать, откуда ты родом.

— А почему для того, чтобы рассказать детям, откуда ты родом, ты берешь одну из самых болезненных и табуированных историй всей советской Грузии? 

— Я сам должен знать, откуда я. Я обращаюсь к прошлому, потому что даже сейчас понимаю, как многого боюсь. Я должен преодолевать свои страхи, я должен научиться формулировать, я должен искать. У меня должна быть потребность чего-то большего, чем просто блага материального. В разные периоды жизни мы по-разному формулируем для себя, что такое свобода. Когда мои дети радуются советским сказкам, смотрят советские фильмы, слушают советскую музыку, им еще показывают фильмы про наши спортивные достижения… у них может сложиться впечатление о сказочном мире. А этот мир в их сознание проникает лишь за счет таланта тех людей, которых в это самое время не особо ценили, многих из них притесняли. Поэтому мне важно… Безусловно, не дай бог, чтобы они смотрели сейчас эту картину. Но мне важно с ними поговорить на эти темы. 

Мой отец, абсолютно смелый человек, был руководителем всесоюзной здравницы в Боржоми. Во время войны этот же санаторий вместо туристов был заселен беженцами, каждый раз папа кого-то разнимал… Кто-то его не простил, и они ворвались с автоматами в номер, где мы жили, и кричали, что хотят убить отца. Он пошел [к ним], не испугавшись, он был очень смелый. Но как только дело касалось оценки действий власти — я помню его страх. Его опасения, что если я наговорю чего-то лишнего, это может повлиять на мою карьеру. Мы в этом состоянии были воспитаны. Эти страхи тянулись, наверное, с 1937 года.

Существовал некий общественный договор о жизни по двойным стандартам. Даже внутри семьи. Мои герои, максималисты-дети, которым 16-17 лет, не понимали, где папа настоящий. Там, где он покуривает контрабандное «Мальборо», сидит одетый в одежду, которую приобрел на черном рынке, и высмеивает прогнившую систему со своими друзьями? Или когда он же утром, гладко выбритый, встает на трибуну и говорит о достижениях советской власти?

«Централ Партнершип»

— То есть для тебя это фильм о преодолении страха? 

— Путь, не фильм. Для меня этот путь очень важный. Я чувствовал присутствие некоей высшей силы: иногда все шло наоборот, я был в полном раздрае и при этом чувствовал, что какая-то сила мне помогает. Появлялись такие люди, от которых я никогда помощи не ожидал… А еще, когда я сидел и читал материалы дела, пропускал через себя, мне становилось страшно от того, какой мир действительно хрупкий. Наверное, картина в большей степени про это.

— «Заложников» уже обвиняют в том, что героям не хватает мотивировок. До какой степени осознанно ты вместе со сценаристом Лашей Бугадзе шел к этой «необъяснимости»?

— Для меня было принципиально важным, что нет единственной мотивировки, которая оправдывает этот безумный трагический шаг. Это был ключ, решение. Ребят, я тоже читал эти книги — как написать хороший сценарий, какая мотивировка должна быть у героя и так далее. Это не истина. А интересная картина рождается только между жанрами. Помню, у Тарковского, по-моему, в «Запечатленном времени» я читал, что иногда это упрощение жизни обкрадывает саму жизнь. Для нас с Лашей принципиально важно было сосредоточиться на психологизме и атмосфере, чтобы зрителя погрузить в эту среду, чтобы он сам — может быть, по-другому! — решил, хочет ли жить в такой стране или нет. 

— «Заложники» — фильм исторический. Но ведь мы живем сегодня в другой России и другой Грузии. Значит ли это, что желанной свободы мы добились? Почему-то этого оптимистического вывода в картине нет. Наоборот, чувствуется нарастающая тревога и ощущение «здесь и сейчас».

— Каким-то образом фильм рифмуется с сегодняшним днем, и не только — будет и завтра. Это же не попытка рассказать, какой был плохой Советский Союз. Мы можем жить в разных странах и в разные периоды истории, но особо не меняемся при этом. Я когда готовился к фильму, читал не только исторические материалы, но и «Бесов» Достоевского. И когда это было написано? Или «Письмо отцу» Кафки, из которого я понял: вот что такое отношения между сыном и отцом. Что ж, если «Заложники» будут рифмоваться с сегодняшним днем, это очень плохо. Не для фильма, а для нас, сегодня живущих здесь.

— Чувствуется, что «Заложники» — по-настоящему командная работа, в которой и актеры, и оператор участвовали отнюдь не только как исполнители режиссерской воли. 

— Мне посчастливилось, что оператором был Влад Опельянц. Хотя есть много мастеров, которые хорошо поставят свет. Просто энергетически мы с ним совпали. Мы как малые дети прыгали после каждого дубля от радости. Ни один человек не стоял на площадке формально. Допустим, художник по свету Саша Егоров — он читал все, те же документы, что и мы со сценаристом. Всеобщая вовлеченность в процесс — это самое важное. Не было ни дня, чтобы съемка заканчивалась и мы не собирались вместе с группой. Выпивали, беседовали на разные темы, но никогда, ни на секунду, нас не отпускало главное. Мы жили картиной всегда. 

Эти молодые люди действительно, без всякого пафоса скажу, пропустили через себя трагедию всю этих ребят и пассажиров. Я как продюсер понимал, что будет остановка съемок — но когда Иракли Квирикадзе, исполнитель главной роли, меня просил прерваться на десять дней, чтобы он поголодал и понял состояние прототипа своего героя на суде, — согласился. Кто-то скажет: «А где актерская техника?» Нет никакой техники. Или ты живешь полностью в этой атмосфере, или нет. Ребята после съемки поднялись в павильон в самолете, сделать на память фотографию. Они не смогли три минуты там продержаться, настолько ужасна была атмосфера! Не смогли улыбаться перед камерой в этих же костюмах. 

А Кирилл Василенко, звукорежиссер картины? Была премьера в Берлине, и потом показ на фестивале «Кинотавр», а сейчас в Теллурайде. А он не прекращает работу. Зарплат давно нет никаких. А Кирилл работает. Для него важно, например, когда двое героев стреляют как дети из пистолета в лесу, чтобы откуда-то тихо был слышен гул самолета, предвестника трагедии. Все это тебя защищает от неправды. И это важно.

«Централ Партнершип»

— Поразительна связь «Заложников» с «Покаянием» Тенгиза Абуладзе, один из молодых актеров которого был одним из террористов. Время действия твоей картины и съемки «Покаяния» совпадают, а два актера «Покаяния», Автандил Махарадзе и Мераб Нинидзе сыграли у тебя. 

— Когда случился угон самолета, многие люди из интеллигенции подписывали прошение о помиловании. И многие потом отзывали свои подписи. Я обращался к актерам старшего поколения, которые жили в то время, и до сих у многих страх: «Почему я буду участвовать в этой картине?» Один замечательный артист, которого я уже утвердил, получив сценарий, сказал: «Зачем вы в этом копаетесь?» А потом к нам пришел Автандил Махарадзе. Он не боялся во времена Советского Союза — и так прожил свою жизнь, что никогда не испугался. «Покаяние» делали люди увлеченные, свободные — личности.

— А ты помнишь, как «Покаяние» посмотрел впервые?

— Это были предновогодние дни, шла гражданская война в Грузии, вещало всего два телеканала, и один вещал из бункера, где скрывается выбранный президент Грузии, а другой контролировался оппозицией. По нему показали «Покаяние». Мне было очень страшно. Я помню, что фильм произвел ошеломляющее впечатление на меня. Эмоционально, по-детски, я помню тирана из этого фильма как какого-то Джокера из «Бэтмена».

— А о том, как впервые узнал историю с угоном самолета, помнишь? 

— Помню. В санатории у отца гостила Нателла Мачавариани, мама одного из угонщиков, Геги Кобахидзе. Помню, как видел в дверную щель маму, которая шепталась с ней на кухне. Была уже перестройка, но они знали, что шептаться на запретные темы надо на кухне. Помню это напряжение, которого я пытался добиться в своем фильме, когда мама Геги говорила, что в очередной раз куда-то собиралась… Ведь они не знали, что приговор уже приведен в исполнение. Потом Нателла ушла, и мама говорила с моей старшей сестрой: «Ну, конечно, он не может быть живым». Сестра говорит: «А чего ты ей не скажешь?» Мама ответила: «Эта ее надежда, эта иллюзия ее спасает». Уверен, она была права. 

— Участники тех событий и свидетели — они видели «Заложников»?

— Да. И это был главный момент переживания для меня. Когда ты смотришь в зале в Грузии с матерями и детьми угонщиков самолета картину и не понимаешь, что их больше заденет… Как сказал Георгий Табидзе, исполнитель одной из главных ролей и сын настоящего угонщика, который играет своего отца: «Не знаю, в какой момент моя мама будет переживать больше — когда я стреляю в самолете или когда в меня стреляют». И самое ценное для меня было, когда, спустя столько лет, бортпроводница Ирина Химич сказала: «Конечно, я прощаю уже этих ребят. У меня болит все тело после просмотра картины». А штурман Гасоян сказал, что фильм сделан с душой, и он переживал как родитель за родителей угонщиков. Это, наверное, главная оценка в моей карьере, когда картина стала для меня чем-то намного большим, чем просто кинематограф.

Антон Долин