истории

«Может, подумали, что как-то не по-пацански сажать жену» Интервью Елены Моргуновой. Силовики дважды задерживали ее «потому что она жена Павла Крисевича», а потом дали три дня на отъезд из России

Источник: Meduza

10 октября художник-акционист Павел Крисевич сообщил, что его жене Елене Моргуновой удалось покинуть Россию после серии «карусельных» арестов. Моргунову задержали 28 августа в Рязанской области после того, как она ненадолго приехала в Россию навестить родственников. Крисевич и Моргунова жили во Франции с конца 2025 года — они уехали после двух административных арестов художника по гуманитарной визе. В интервью «Медузе» Моргунова рассказала о своем задержании, жизни в парижском сквоте и отношениях с бывшей участницей Pussy Riot Ритой Флорес, которая недавно призналась, что сотрудничала с ФСБ.

Внимание! В этом тексте есть мат. Если для вас это неприемлемо, не читайте его.

«Вдруг тебе дали какое-то задание — взрывчатку привезти?»

— Где вы сейчас?

— Cейчас я в Европе, на пути в Париж, к Паше. Проблема в том, что я не могу передвигаться на самолете, потому что у Селин (собака Моргуновой и Крисевича, — прим. «Медузы») брахицефальная форма мордочки, и есть риск, что в самолете у нее может подняться внутричерепное давление. Поэтому я добираюсь на поездах. 

Это особый опыт. Раньше в моем сознании было, что Франция, Германия — это какая-то другая планета. А так — едешь и видишь, насколько все близко.

— Как вы себя чувствуете?

— Я в порядке, в таком походном режиме, когда нужно держаться и нельзя расклеиваться. В спецприемнике я должна была держаться. Потом вышла — и сразу надо было думать, где остановиться, как добраться [до Франции с собакой]. Пока еще не получилось где-то приклонить голову.

— Что планируете делать дальше?

— Будем подаваться на воссоединение семьи, чтобы у меня был [французский] ВНЖ и разрешение на работу (ранее у Моргуновой была французская гуманитарная виза, но она закончилась, — прим. «Медузы»). Потом буду искать работу, чтобы иметь какие-то средства и помогать родным. Если не могу их увидеть, то хотя бы как-то так помочь. 

Изначально я, в отличие от Паши, не подавалась на беженство. Я хотела иметь возможность время от времени приезжать в Россию к родителям.

— Почему вам пришлось сейчас поехать в Россию? 

— Хотела навестить родных. И вообще все сошлось: мне было негде жить в Париже. Возможно, если бы была возможность где-то пожить, я бы поехала после выборов, когда все бы успокоились. Но я уже очень устала эмоционально, и мне хотелось немножко передохнуть в знакомой обстановке. Тем более в Москве у меня было свое жилье.

Во Франции мы с Пашей жили в очень тяжелых условиях, в сквоте — это был заброшенный офис. Одну часть помещения занимали русскоязычные творческие люди. Это прекрасные ребята, мы дружим. Они сейчас нам помогают чем могут, хотя сами перебиваются с хлеба на воду. В нашей половине было довольно уютно, там была кухня. Но так жить все равно было тяжело. Мы жили в гардеробной, у нас даже не было окна.

Другую половину помещения занимали выходцы из арабских стран. Многие жили там проездом и за собой не убирали. Кто-то мог просто помочиться в коридоре. Для меня это был немного шок.

Мы думали, что это временно, но все затянулось. Мы приехали во Францию 3 июня — я запомнила, потому что это были мои именины, — и прожили там почти три месяца. Процедуры с документами оказались не такими быстрыми. Сначала мы надеялись, что нам дадут совместное жилье, потому что во Франции есть закон о неразделении семьи. Нам советовали попробовать [добиваться совместного жилья], потому что во Франции все очень рандомно — может, пойдут навстречу. 

И сначала нам действительно пошли навстречу, попросили предоставить дополнительные документы. Но в итоге, несмотря на кучу рекомендательных писем и все необходимые бумаги, нам сказали, что временное жилье в общежитии [для беженцев] могут дать только Паше и что от него лучше не отказываться. 

Ему дали жилье. А я пожила пару недель в квартире у знакомых, которые были в отпуске, и поехала домой [в Россию] к маме.

Во Франции я искала работу. Но находясь в стране, получить рабочую визу практически невозможно. Местным компаниям гораздо легче взять сотрудников, у которых уже есть разрешение на работу. Из-за этого я получала отказы. И когда у меня появился вариант с работой, я поехала в Россию. Думала, что подожду там и, если будет офер, оформлю рабочую визу. Тогда бы я вернулась во Францию уже по рабочей визе.

— Вы допускали, что вас задержат, когда летели в Россию?

— Я изначально планировала ездить в Россию. У меня были закрыты все соцсети, и я нигде особенно публично не светилась, не участвовала в акциях Паши. Для себя я не видела высоких рисков — казалось, есть правило, что в основном близких не трогают. К тому же после отъезда Паши из России я еще около полугода прожила в Москве, и у меня не было никаких проблем. 

Когда я приехала в Россию, при пересечении границы посмотрели мой паспорт — все было спокойно. И я провела два дня в Москве. Затем тетя позвала нас с мамой в Рязанскую область: повидать племянниц и помочь ей выкопать картошку. Мы поехали в Скопин с мамой и собакой. Я приболела, но решила ехать даже с температурой. Правда, доехать не получилось.

— Как вас задерживали?

— Мы с мамой ехали в автобусе, уже почти подъезжали к Скопину. Вдруг автобус остановился, в него зашли два сотрудника полиции. Подошли к нам и сказали, что у них какая-то операция: они проверяют паспорта людей, которые вернулись из «недружественных» стран.

Нас вывели из автобуса, и мы доехали до местного отдела полиции. В отделе меня спросили: «У вас муж случайно не „иностранный агент“?» Я говорю: «„Иностранный“». Они говорят: «Тогда мы должны проверить ваш телефон». 

Я не хотела разблокировать свой телефон, сказала маме, чтобы она настроилась: у меня будут сутки (административный арест, — прим. «Медузы»). Какое-то время меня держали в отделе. Потом повели к начальнику отдела, и он спросил: «Дашь телефон или будешь терпеть?» Я сказала, что буду терпеть. 

Тогда меня отвели на суд. В судебном протоколе написали, что я якобы не показала свой паспорт. Я подумала, может, у них что-то спуталось… Подумала, отлично, может, сейчас отсижу административку и выйду с телефоном. Мне Паша подарил этот телефон со словами: «Не потеряй и не дай его украсть никому, пожалуйста». 

На суде я не признала вину, но, когда мне дали протокол, в нем было написано, что признала. Я тогда спросила помощницу судьи: «Почему здесь так написано? Я же не признавала». Она промолчала. 

Я написала, что согласна с протоколом. Все равно было понятно, что, если задержали, просто так уже не отпустят [и придется какое-то время провести под административным арестом].

— У вас до этого были административные или уголовные дела?

— У меня было четыре административки за митинги и пикеты в 2020 году — когда мы еще верили, что можем что-то изменить. 

Первый мой митинг был по «делу Сети». Но я никогда не попадала в спецприемник. И в прошлом я проходила все проверки безопасности, когда устраивалась на работу.

— На каком основании вас задержали?

— В отдел нас доставили на основании того, что я «недавно была в „недружественной“ стране». А уже в отделе арестовали за то, что я якобы не показала паспорт, хотя это была неправда. Из-за простуды у меня к тому моменту поднялась температура и сильно болела голова, я еле стояла на ногах. 

Я подписала судебный протокол — подумала, что уже наплевать, все равно адвокат не приедет и никакой апелляции не будет. Думала, что меня сейчас отведут в спецприемник, я там лягу и буду спокойно сидеть эти сутки.

Но меня отвели в другой кабинет. В нем было шесть эфэсбэшников в гражданском. Двое точно были из Москвы, остальные, как я поняла, местные. У всех были разные роли. 

Один был истеричный и агрессивный, кричал: «Ты кто такая? Я тебе не буду говорить „вы“, ты не заслужила». Я ему сказала, что привыкла к крику с детства и что на меня это не действует. Тогда он перешел к угрозам в адрес моей мамы и собаки, которые все еще находились в отделе. И тут я офигела, потому что такого я не ожидала. Прежде меня тоже незаконно задерживали, но в Москве все было более-менее вежливо.

Мне, кстати, помогло интервью Риты [Флорес], которое я смотрела накануне. Она говорила, что на нее тоже давили мамой. И адвокат Дмитрий Захватов ей сказал, что, скорее всего, реальная угроза была — уголовка по «фейкам», а не мама.

Я уже не помню, в каких формулировках он угрожал убить собаку, но в какой-то момент я ему сказала: «Вы офицеры или живодеры?» После этого он уже просто говорил, что они выкинут ее на улицу и там ее разорвут другие псы.

Когда они стали угрожать мне, что маму тоже арестуют, посадят в соседнюю камеру и я буду слышать ее крики, я предполагала, что они блефуют. Поэтому я всегда отвечала одно и то же: я разрешаю вам забрать мой телефон на проверку, давайте составим протокол. Это была моя шарманка. 

Был еще, видимо, московский эфэсбэшник — такой стиляга с зачесом. Загорелый, с лоснящейся кожей. Он был спокойный. Был еще молодой, скопинский, он мне все говорил: «Мне реально жалко твою маму и собаку. Но во всем виновата ты». Все это продолжалось долго, несколько кругов — все говорили по очереди. «А вдруг тебя завербовали? Вдруг тебе дали какое-то задание — взрывчатку привезти?» 

«Я знала, что, если это продолжится, я схвачу ручку со стола и буду бить себя по запястью, чтобы они подумали, что я неадекватная»

— Когда вас задержали во второй раз? 

— Когда я вышла из спецприемника. Там все в одном дворике: и спецприемник, и дежурная часть. Меня завели в кабинет, там висел гигантский флаг ДНР и плакат с кринж-цитатами Дзержинского: «Если вы на свободе — это не ваша заслуга, а наше упущение». 

Сотрудник там мне сказал: «Я думаю, ты принимаешь наркотики». Я спросила, где, по его мнению, я их принимала, если я была в спецприемнике. Не говоря уже о том, что я вообще их не принимаю. Он ответил, что у меня расширенные зрачки и красные щеки. 

Позвали понятых. При понятых он спрашивал, отказываюсь ли я от медицинского освидетельствования. Я твердила, чтобы сначала допустили ко мне адвоката, потому что наркотики — это уже серьезное обвинение. Я боялась, что без адвоката меня куда-нибудь увезут и там может случиться что угодно. 

Он говорит: «Тебе нравится за границей? Твой муж политзаключенный». Я говорю: «У меня здесь родители». Дальше он меня стал спрашивать, поддерживаю ли я акции мужа. На это я сказала: «Давайте без этих разговоров. Все с адвокатом».

У меня был шок от происходящего, я еще была с температурой… И в голове крутилась песня: «Если тебя взяли — сделай вдох глубокий… <…> Ничего не знаю. Я домохозяйка, слушаю романсы». Я очень ее люблю. Я все время говорила, что ничего не знаю и ничего не помню.

— Телеграм-каналу No Future вы сказали, что вас арестовали потому, что вы жена Паши. 

— Да. Меня хотели отправить на медицинское освидетельствование на наркотики, причем чтобы я поехала туда без телефона. Я испугалась, потому что не знала, куда они меня увезут и что там сделают. К тому же я знала, что под дверью меня ждал адвокат, и просила его пустить. Адвоката, конечно, не пустили. 

Когда меня повторно осудили, вместо того чтобы завести в спецприемник, меня снова завели в тот кабинет. Там опять сидели двое: «стиляга» и, видимо, его начальник. Начальник говорит: «Как тебя зовут?» А для меня самым страшным и неприятным было именно общение вне каких-то процессуальных действий. 

Я говорю: «Вы не знаете, как меня зовут? Спросите у коллеги». На что он: «Я не у коллеги спрашиваю, а у тебя». Я представилась. Он говорит: 

— Ты знаешь, почему ты здесь?

— Объясните.

— Кто твой муж? 

— Мой муж — Крисевич.

— И ты здесь, потому что ты его жена. Нравится тебе такая жизнь?

И спросил: «Ты чего такая грустная, случилось что-то? Все это будет повторяться снова и снова, снова и снова». Я спросила: 

— Чего вы хотите?

— Мы хотим, чтобы ты уехала так же быстро, как твой муж. Поняла?

— Поняла. Но я так быстро не уеду. 

— Сколько тебе нужно дней?

И они мне дали три дня на отъезд.

— Как вам кажется, они пытались понять, можно ли вас завербовать?

— Думаю, они прощупывали почву. Так считает адвокат. 

— Ваш адвокат Наталия Тихонова говорила, что вам предлагали «отказаться» от Паши. Что именно они говорили?

— Они говорили: «Зачем тебе Паша? Он тебя подставил. Ты здесь из-за него, он сломал тебе жизнь. Работала бы сейчас себе спокойно». Я думаю, они прощупывали почву, чтобы найти раскол и потом через это надавить.

— Вы в итоге отдали телефон?

— [Еще перед первым арестом] у меня был допрос, и я отвечала одно и то же. Они отвели меня в спецприемник и сказали: «Построже с ней». Я там провела какое-то время, и они снова вызвали меня в свой кабинет. 

Я захожу, а там уже сидит мама с [собакой] Селин. Как оказалось потом, на маму тоже оказывали давление, оскорбляли и так далее. 

Селин рвется ко мне. Они снова начали на меня давить, я снова отвечала одно и то же. Собака дернулась ко мне. И тут мама не выдержала и заплакала. Тогда этот нервный сотрудник стал тянуть у меня из рук поводок. Я отцепила поводок от шлейки. Тогда он стал тянуть за шлейку: он на себя и я на себя. Селин ко мне прижалась. Я воткнулась ему в руку ногтем, чтобы он отпустил, — неосознанно, это была моя реакция. И он говорит: «Будешь давить ногтями — уедешь по 318-й».

Мама у меня очень наивная. Они ей говорили, что если я скажу пароль от телефона, то уже в понедельник выйду. Я говорю: «Мама, этого не будет». И я вижу, как она встает со своего кресла, идет к ним и говорит: «Не надо, не надо». Я испугалась, что у нее схватит сердце или [подскочит] давление… 

И я сказала им пароль от телефона. Они его разблокировали. Тогда они отпустили маму с собакой. Но на телеграме у меня еще был код-пароль, чего они не заметили. 

Я пришла к себе в спецприемник. Спустя время меня снова вызвали и говорят: «Скажи пароль от телеграма». Я говорю: «Не помню, у меня от стресса отшибло память». У меня уже не было сил активно сопротивляться, и я стала просто хитрить. Ввела неправильный пароль несколько раз. Не знаю, сколько все это длилось.

Меня снова увели в спецприемник. А потом ночью опять вызывают и говорят: «Ты знаешь Надю Толоконникову?» Я говорю: «Нет». На что они говорят: «Ты пиздишь. Мы взломали твой телеграм». Приносят мой телефон — а там открытый телеграм и в нем переписка с Надей. Так что [Павел] Дуров сделал очень ненадежную защиту, ему минус лайк.

Когда все наконец закончилось, один из эфэсбэшников мне сказал: «Иди поспи. Если захочешь выйти пораньше, позови меня». Это была пятница, а в выходные они не работали. И для меня эти дни были самыми страшными — я боялась, что они придут снова и продолжатся эти беседы.

В том помещении была очень хорошая слышимость: было слышно все, что происходило в коридоре, все звонки, слова, шепот, вздрагиваешь от каждого звука. Но у меня уже был план. Я знала, что, если они это продолжат, я просто схвачу ручку со стола и буду бить себя по запястью, чтобы они подумали, что я неадекватная. Мысль о наличии резервного плана меня успокаивала.

В субботу пришла адвокат, мы с ней все обсудили и договорились об огласке, чтобы эта вербовка, если это была она, прекратилась. После этого ко мне больше не приходили.

У меня еще случился приступ ПТСР, потому что они все со мной разговаривали на «ты». Тетя мне в спецприемник передала шампунь, и я читала инструкцию к шампуню, где написано: «Твои волосы будут блестеть». Я думаю, блин, почему шампунь со мной разговаривает как мент?

— Что еще вам запомнилось во время ареста? 

— Запомнилось, что, несмотря на все это, там были и человечные, добрые люди. Но я не могу рассказать об этом подробнее, чтобы не было проблем из-за того, что кто-то вел себя как человек. 

Еще мне запомнилась моя соседка Лена, с которой мы провели три дня. Когда я только заехала, они сказали, что мне повезло: Лены нет. Мол, она закатывает истерики, бросается на людей. Ее подселили ко мне только во второй мой арест.

Сначала я слышала, как иногда мимо ее камеры проходили сотрудники спецприемника и задевали ее. Например, она должна была выйти 20 августа, а ей говорили: «Выйдешь 30-го» — и она начинала сильно плакать. 

Она сидела по надзору, а до этого у нее, по-моему, были тяжкие телесные и грабежи. Но, скорее всего, она просто взяла дела на себя — она была немножко сумасшедшая. 

Как-то я слышала, что она снова плачет, а мне как раз ребята передали слойку, и я говорю [надзирателям]: «Передайте Лене». Они передали. На следующий день слышу, что она отказывается вообще от всей еды, хочет только черный хлеб. А мне тетя тогда сделала передачку. Я какую-то часть ей собрала, говорю: «Передайте Лене», — и тоже передали. А на следующий день приходят надзиратели и говорят: «Начальник сказал, что тебя надо перевести с Леной в одну камеру. Одна проблема — от нее пахнет».

Лена оказалась совершенно очаровательной женщиной. Ей где-то 57 лет, она рассказывала свои истории. Несмотря на то, что она немножко безумная, она многое понимала лучше других. Например, говорила, дать бы еду, которой нас кормят, им (надзирателям, — прим. «Медузы») и их детям — и посмотреть, как бы они ее ели. 

А еще объясняла, почему они не задевают других: потому что у других есть родные, они, если что, пожалуются — а она сирота, и за нее некому заступиться. Я ей все твердила, что сколько судья назначил, столько и будет, и никто не может на это повлиять.

Когда нас с Леной рассадили по разным камерам, я слышала, как снова пришел сотрудник и начал над ней издеваться, а она ему ответила: «Сколько судья назначил, столько и будет». Думаю: «О, моя школа!»

А как-то я услышала, что другой сотрудник зашел к ней и начал с ней грубо говорить: «В душ пойдешь — будешь своим ссаньем мыться».

Я ему сказала: «Если вы будете ее обижать, я напишу жалобу. Она спокойно сидит, и вы будьте спокойны». После этого они перестали. 

Этот юмор я не понимаю. Может, когда долго там работаешь, происходит какая-то деформация.

— Как ваша мама это все пережила?

— Очень тяжело. В спецприемнике я старалась ей говорить, что со мной все хорошо, чтобы она так сильно не переживала. Но когда сказали, что нужно уехать вот так, было тяжело. Я единственный ребенок и никогда не хотела уезжать насовсем. Мы побыли вместе эти трое суток. В основном занимались документами, оформляли доверенности.

— Получается, они получили доступ к вашему телефону и к перепискам. Как вам кажется, они могли что-то из них узнать?

— Думаю, что все успели почистить переписки со мной, потому что Паша узнал о том, что меня задержали.

— Вы упомянули Риту Флорес. Вы не связываете интерес силовиков к вам с ее недавним интервью?

— Я не знаю, насколько это может быть связано с интервью. Они меня спрашивали про Надю [Толоконникову], про Риту и про [Марата] Гельмана. Это люди, которые их интересовали.

— Что спрашивали?

— Общаюсь ли я с Ритой. И про Надю расспрашивали — дело в том, что она связала его с издательством «Бабель», в котором Паша издал книгу. Спрашивали, откуда у Паши деньги, — на этом вопросе я рассмеялась. Спрашивали про Гельмана — как Паша с ним связан (Паша жил в его резиденции). Я рассказала им ту информацию, которая и так публично известна. 

Думаю, мое задержание, скорее, было связано с выборами — и с тем, что я поехала в Скопин. Видимо, местные, скопинские эфэсбэшники немножко отмороженные. Мне даже кажется, что, если бы я осталась в Москве, может быть, все было бы более культурно. 

Московские эфэсбэшники хорошо знали Пашу. И вообще они успели подготовиться. Знали, что мой отец перенес три инсульта и что он не переживет, если узнает, что меня задержали. Знали отчества Риты и Нади. 

— Почему вы связываете свое задержание с выборами в Госдуму? 

— Думаю, это была какая-то превентивная мера, потому что они отпустили меня на следующий день после выборов. Перестраховались и просто отрабатывали — чтобы показать начальству, что они сделали все, что могли.

«Даже Артем Камардин в каждом письме из колонии спрашивал, уехали ли Паша с Леной. Но мы не хотели уезжать»

— Вы верите тому, что рассказала Рита Флорес в интервью?

— Верю. Мы с ней действительно общались, когда Пашу задержали, и она действительно старалась уговорить нас уехать. Единственная проблема была в том, что уговорить Пашу было невозможно. 

Но когда Пашу признали «иноагентом», мы рассматривали отъезд как запасной вариант — просто «иноагентам» сложно соблюдать законодательство. И уже тогда стали узнавать, какие есть варианты виз. Просто не думали, что все будет настолько срочно.

Мы созванивались с Пашей, [когда он находился в тюрьме], и я говорила ему, что куча наших друзей советуют уезжать. Даже Артем Камардин в каждом письме спрашивал свою жену Сашу, уехали ли Паша с Леной. Артем очень переживал, как бы с нами чего не случилось. Но мы не хотели уезжать, потому что у нас была более-менее налаженная жизнь. 

У Паши тоже была работа. Он работал на складе «Яндекса» как самозанятый. Когда после «иноагентства» у него пропали все смены и он не мог забронировать новые, его начальник стал выяснять, в чем дело, и оказалось, что Пашу заблокировал центральный офис «Яндекса».

— В интервью Рита Флорес говорила, что пыталась рассорить вас с Пашей и что якобы говорила вам, что Паша совсем о вас не думает. 

— Это было. Действительно, у нас с Пашей случился конфликт, когда он сел за акцию, которую я его просила не делать. Мы сильно поругались. У меня была истерика, Рита просто написала в тот момент, спросила: «Как ты?»

Мне нужно было выговориться, и я написала ей, что мне очень обидно, потому что у меня новая работа и мне тяжело, а он сел. Хотя, конечно, он тоже не собирался садиться. В общем, я Рите это написала, и она просто меня поддержала.

Может, она написала, что сама думает, но я решила, что это просто такой тип подруги, которая всегда занимает твою сторону. И я особо не придала этому значения. Просто я не верю, что кто-то может нас с Пашей рассорить.

Мы с Ритой все собираемся созвониться, но никак не получается. То я занята, то она. Я надеюсь, у Риты все будет нормально.

— Вы ожидали во время второго ареста, что вам дадут уехать?

— Когда я выходила после второго ареста, я не знала, что меня ждет. Будет ли какое-то продолжение или дадут уехать? Мне тогда не отдали телефон и отвели в кабинет, в котором был следак. 

Он такой: «Как дела?» Говорю: «Нормально». Он говорит: «Ну, в нашем деле главное — не терять оптимизм. Какие у тебя планы?» Я говорю: «Ну, как договорились — поеду». И он такой: «Ладно». Тогда стало понятно, что все, меня не будут тут задерживать. Когда я вышла из спецприемника, телефон мне вернули.

— Как вы считаете, почему вам дали уехать?

— Я считаю, потому что они дали уехать Паше. Все-таки у нас очень сексистское общество. Недавно были просто жуткие истории с Кыневым и Морозовым, видимо, с женщинами они так не жестят. Я думаю, да, потому что я женщина. И если они не посадили Пашу, может, подумали, что как-то не по-пацански сажать жену. 

— В Россию вы, видимо, больше не поедете?

— В ближайшее время нет. Это очень тяжело. Как будто тебя вырвали с мясом. Разрывается сердце оттого, что не могу увидеть маму. Но я стараюсь не расклеиваться и ставить какие-то новые цели здесь.