истории

«Я действительно порохобот» Илья Новиков когда-то защищал участников протестов в России — а теперь живет в Украине, работает адвокатом Порошенко и критикует Зеленского. Вот его интервью

Источник: Meduza

Адвокат Илья Новиков переехал из России в Украину в 2019-м. На родине он заочно приговорен к восьми с половиной годам лишения свободы за распространение «фейков», объявлен «иноагентом», внесен в список «террористов и экстремистов» и находится в розыске по еще одному уголовному делу о госизмене — за участие в войне на стороне Украины. Сейчас Новиков — уже как украинский адвокат — защищает экстрадированного в Германию гражданина Украины Сергея Кузнецова, которого задержали по делу о подрыве газопроводов «Северный поток». Новиков также ведет несколько дел бывшего президента Петра Порошенко — и критикует политику Зеленского (у которого затяжной конфликт с Порошенко). «Медуза» узнала у Новикова, в чем заключаются его претензии к Зеленскому и его офису и зачем, по его мнению, украинские власти ввели санкции против Порошенко.

«Большинство киевлян выработало нездоровый фатализм»

— Какая сейчас обстановка в Киеве?

— В Киеве нормализовалось то, что нормализоваться не может. Ракеты обычно прилетают под утро — в пять-шесть часов утра. До этого всю ночь, чтобы истощить нашу ПВО, запускают «Шахеды»: на несколько десятков ракет их приходится несколько сотен. 

Киевляне научились жить в таком режиме. В любое время суток может звучать тревога. И все уже знают, что в этом случае будут делать — прерывать работу или нет. Понятно, что невозможно работать, если идти в убежище каждый раз. Поэтому большинство выработали нездоровый фатализм: живем свою жизнь, а попадет, не попадет — уже Божья воля.

— Вы не ходите?

— По-разному. Чаще нет, конечно, потому что так невозможно работать. Во всяком случае, в дневное время.

— Верите ли вы в возможность переговоров с Путиным? Или как, по вашему мнению, все это вообще может завершиться?

— Прекращение огня, когда Путин будет к нему готов, может оформляться переговорами — а может не оформляться. Скорее они будут, чем нет, но никакой возможности достичь компромисса, который потом будет соблюдаться, не существует.

Дело не в том, что Зеленский хочет или не хочет заключить мир. Не в том, что Трамп недостаточно старается. А в том, что Путин все еще считает, что может продолжать попытки нас сломать. В пресловутой Малой Токмачке сейчас решается не то, чья будет Малая Токмачка. Там решается, чьими будут Киев и Одесса. Это игра ва-банк. 

Это не вопрос нескольких квадратных километров на карте — это вопрос существования Украины. И в конечном счете вопрос существования России — в текущем виде. Потому что, если благодаря помощи наших союзников, мы продержимся дольше, чем Путин и российская армия, есть шансы, что это запустит далеко идущую цепную реакцию. 

Она может кончиться в том числе свержением Путина. Причем приходом не каких-то добрых демократических сил, а таких же упырей, как он, — и механизм распада России начнется с каких-нибудь окраин, которые держатся слабее, чем другие. Где этот процесс в таком случае остановится, сказать невозможно.

Для Украины же это вопрос ее выживания. Условное прекращение огня, за которым последует прекращение помощи Украине от западных партнеров и ползучее разоружение Украины, может кончиться для нас полным уничтожением. Потому что Путин разоружаться точно не будет. Вторую серию мы не переживем. И люди, которые думают, что при таких вводных возможен компромисс, просто не понимают, в каком мире мы живем.

«Было ли преступлением строить и использовать „Северный поток“? Мой ответ: да, было»

— Как адвокат вы защищаете гражданина Украины Сергея Кузнецова в деле о подрыве «Северного потока». Какие последние обновления по делу? 

— В мае у Сергея Кузнецова истек первичный арест — полгода нахождения под стражей в Германии. До этого, пока шли слушания по экстрадиции в Германию, он еще несколько месяцев находился в Италии. А в Гамбург его привезли 27 ноября 2025-го.

Следствие все еще ведется, и Федеральный суд будет заново решать, продлевать ли его арест. Крайне вероятно, что арест будет продлен. Дело уже сейчас политизированное и резонансное.

Кузнецова держат в отделении СИЗО в Гамбурге, в повышенной изоляции. Он находится в блоке с подозреваемыми в терроризме и в опасных преступлениях против личности лишь потому, что прокуратура сочла, что он мог действовать не в одиночку, а «в интересах иностранного государства», то есть Украины. Хотя статья, по которой его обвиняют, — не терроризм. 

— Какой максимальный срок возможен в его случае?

— Не очень понятно. Говорить об этом окончательно можно будет, только когда будет обвинительное заключение. Потому что квалификация, с которой его арестовывали, не окончательная.

Всего в ней было три статьи. Одна из них, статья 88, связана с посягательством на конституционный строй Германии. И, видимо, эта статья уйдет — потому что федеральный немецкий суд уже выразил сомнение в ее применимости. Пока непонятно, какие именно статьи войдут в обвинительное заключение. Но в любом случае, вероятно, будет какая-то из статей тяжкой категории.

— По данным The Wall Street Journal, немецкие следователи считают, что подрыв «Северных потоков» осуществлялся под руководством тогдашнего главкома ВСУ Валерия Залужного. Как бы вы это прокомментировали?

— Официальное обвинительное заключение, которое будет вынесено на рассмотрение суда, мы сможем увидеть уже в ближайшие недели, если не дни. Велики шансы, что оно будет подписано до конца июня. 

Тогда об этом можно будет говорить с большей определенностью, потому что официальные документы, которые мы видели до сих пор, — это не окончательное решение суда.

Позиция следователей по состоянию на тот момент в нем обозначена, суд ее цитирует. А что из этого доживет до финальной версии, мы узнаем в ближайшие недели. Будет ли там имя Залужного, я не знаю. Это зависит от того, сочтут ли прокуроры собранные следователями доказательства достаточно хорошими, чтобы нести их в суд.

— Допускаете ли вы, что на Залужного возбудят уголовное дело в Европе?

— Юрист, который участвует в деле, таких прогнозов давать не должен. Это не вопрос моего желания, это вопрос моих обязанностей как адвоката.

— Позиция Кузнецова заключается в том, что он подрывы не совершал?

— Позиция Кузнецова — не отрицание, а молчание. Это разные вещи.

Он занимает позицию, наиболее выгодную для обвиняемого в системе, которая работает по нормальным стандартам. Если есть презумпция невиновности, то одна из самых неудобных для прокуратуры позиций — это сохранять молчание. Мол, я знаю свои права — пожалуйста, доказывайте все, что хотите. Если высказать конкретную версию — прокуратура бросит все силы на ее опровержение. А если молчать, им приходится делать больше работы.

— Украинское издание «Европейская правда», цитируя итальянское агентство ANSA, писала, что Кузнецов «отверг обвинения, заявив, что на момент подрыва находился в Украине». Обращаясь к журналистам во внутреннем дворе суда, он поднял три пальца, показав жест трезубца. Получается, данные ANSA и «Европейской правды» не соответствуют действительности?

— Я еще не был его адвокатом на момент слушаний в Италии — и не видел эту сцену сам. «Отверг обвинения» — достаточно корректное описание позиции, в том смысле, что он не признал себя виновным. В рамках немецкого следствия его линия сохранять молчание была неизменной с самого начала.

— В какой момент вы подключились к защите Кузнецова?

— В декабре 2025 года, когда он уже находился в Германии. Кузнецова защищает международная команда адвокатов, в том числе украинские. Мы не работаем в тех судах, которые принимают решения — в данном случае в Италии и Германии, — но помогаем нашим коллегам получать нужные им для работы материалы и разбираться в том, как устроено украинское право. Это тоже важно. 

— Какие у вас задача-минимум и задача-максимум по этому делу?

— Задача-максимум — полное освобождение Сергея от обвинений, которое может иметь различную форму. Дело может быть в любой момент прекращено. 

Не мое дело указывать канцлеру Германии, что ему по этому поводу говорить. Тем более что канцлер Германии находится в очень уязвимой позиции: друзья Путина из АдГ используют это дело для того, чтобы говорить, что «Путин хороший, давайте с ним дружить, а злая Украина подорвала наш замечательный „Северный поток“, который давал нам такой дешевый российский газ». 

И, конечно, для канцлера будет очень непростым решением вмешаться в это дело прямо. Но вообще-то канцлер вправе решить, что продолжение конкретного уголовного дела противоречит интересам Германии. Я считаю, что противоречит. Именно потому, что дает площадку тайным и явным друзьям России, чтобы использовать его в своих интересах и в интересах Путина. 

Оно также оправдывает тех германских политиков и чиновников, которые помогали строить и запускать «Северный поток». Потому что, если суд вынесет обвинительный приговор и скажет, что подрыв потока был преступлением, это как бы снимает вопрос, было ли преступлением его строить и использовать. Мой ответ на этот вопрос: да, было. 

Если же дело дойдет до суда и не будет прекращено в суде, нужно будет работать на оправдательный приговор. Это тоже в рамках задачи-максимум. 

— А задача-минимум?

— Все остальное. Любое улучшение положения Сергея, которому мы можем способствовать. 

«На многие вещи мы с Порошенко смотрим одинаково»

— Как вы выбираете подзащитных? У вас такой интересный набор: «Мемориал», ФБК, Надежда Савченко, Порошенко. 

— Это подзащитные выбирают меня. Я, разумеется, прикладываю к этому определенные усилия — по части поддержания репутации. 

Первым моим делом из украинской обоймы было дело Савченко. Адвокатом я стал в конце 2011 года. В 2012-м у меня были кейсы, связанные с уличными протестами в России. А потом, в 2014-м, когда началась украинская эпопея (речь об аннексии Крыма и начале оккупации Донбасса, — прим. «Медузы»), было ясно, что мои симпатии на украинской стороне. Я уже умел читать по-украински, хотя еще не умел говорить. 

Вступление в дело Савченко было моей инициативой. Мы тогда работали втроем с Марком Фейгиным и Николаем Полозовым. 

Потом дела находили меня сами. Хотя, например, когда я стал заниматься делом Кузнецова, оказалось, что некоторых людей в этом деле я и так знал. Скажем, это люди из той же части украинского общества, что и я. С похожими взглядами и представлениями о том, что это за война и как она ведется. 

Я не выбирал это дело — но я согласился его принять. И это, на мой взгляд, самая правильная ситуация: клиент решает, кто ему нужен, а адвокат решает, соглашаться или нет.

— А с Петром Порошенко как было?

— С Порошенко я познакомился в марте 2016 года, когда адвокатов Савченко пригласили на встречу в администрацию президента Украины — тогда она еще не называлась офисом президента. То дело было очень важным для Украины.

Затем, когда в 2016 году Порошенко дали возможность поговорить с Савченко по телефону, я увиделся с ним еще раз. Это было частью переговорного процесса по ее освобождению, я там тоже присутствовал. 

В следующий раз мы увиделись в сентябре 2019-го — в рамках дела о госизмене Петра Порошенко на посту президента Украины. Суть претензии к нему сводилась к тому, что, будучи президентом Украины, Порошенко послал украинские военные катера в Керченский пролив; они были обстреляны и захвачены российским флотом. 

Госизмена якобы заключалась в том, что это был такой коварный план: спровоцировать Россию на военные действия, ввести военное положение, на неопределенный срок отодвинуть назначенные на 2019 год президентские выборы — и тем самым узурпировать власть, поправ конституционный строй. В общем, все в одном флаконе.

Это звучит как бред. Причем особенно забавно это звучит сейчас, на фоне затянувшегося из-за военного положения президентства Зеленского. 

Меня тогда пригласили присоединиться к защите Порошенко, поскольку я знал подробности дела в отношении моряков как адвокат, который работал в нем с российской стороны. Я защищал одного из командиров, который тогда находился под стражей в Лефортово. Это делало меня человеком, к которому имело смысл обращаться по такому поводу.

На тот момент я был внесен в украинский реестр адвокатов как иностранный адвокат, которому разрешено практиковать в Украине. Уже потом, в 2021-м, я сдал украинский адвокатский экзамен и в 2022-м стал полноценным украинским адвокатом.

Вообще, вся вторая половина 2019 года, после инаугурации Зеленского на посту президента, — это время, когда Порошенко раз в неделю, а то и несколько, вызывали на допрос в Государственное бюро расследований Украины по самым разным делам.

Когда мы стали общаться с Петром Порошенко, мы быстро нашли общий язык. Оказалось, что на многие вещи мы смотрим одинаково. В общем, когда меня называют порохоботом, это не преувеличение. Я действительно порохобот. Так в Украине называют сторонников Петра Порошенко.

— Интересно, что вы это говорите.

— А что в этом такого?

— Мне казалось, что у этого слова есть негативная окраска.

— Люди из другого лагеря, конечно, могут вкладывать негативный смысл. А мы не вкладываем. Для меня это не так. 

Одним словом, нам с Порошенко удалось сработаться. Я представлял его и по другим делам, их было много. От одного Портнова лично исходило, наверное, десятка полтора заявлений. А всего разных криминальных производств, так или иначе направленных против Порошенко, было больше сотни. Отчасти это число раздуто, потому что часть из них была заведомо мертворожденной.

Был один городской сумасшедший в Полтаве, который написал штук 20 заявлений. Это не проблема: городские сумасшедшие пишут такие заявления, наверное, везде. Симптом проблемы — то, что дела по этим заявлениям долго не закрывали.

Чтобы не пропустить все самое важное и срочное — установите приложение «Медузы». 

Отбросив скромность, скажем: оно удобное и классное. Если читаете нас из России, вам особенно понравится встроенный обход блокировок и безопасный режим (чтобы никто не понял, что у вас открыта «Медуза»). Неудобно читать — смотрите шоу «Что случилось» с Владом Гориным: он ежедневно обсуждает с гостями самые интересные события и тренды. Не хочется смотреть — слушайте главные тексты дня в «Радио Медуза». В общем, вот ссылка для скачивания приложения — вы знаете, что делать! 

«Ближайшие выборы будут выборами хаки»

— 12 февраля 2025 года Зеленский ввел в отношении Порошенко санкции. Можете рассказать об их последствиях в контексте предстоящих выборов?

— Никто не знает, когда эти выборы пройдут. Но я абсолютно убежден, что Зеленский, вводя санкции, имел в виду, что выборы будут скоро. Тогда, в феврале 2025-го, казалось, что Трамп может вскоре обеспечить перемирие.

Впоследствии от идеи провести выборы в 2025 году офису президента Зеленского пришлось отказаться по объективным причинам — никакого скорого мира у нас не будет. Сам указ по санкциям против Порошенко в числе прочего включает один пункт, который в таком виде ни до, ни после этого указа не встречался.

— Какой?

— Запрет на заключение договоров и совершение сделок. Сама эта конструкция встречалась до и после. Но в этом указе она введена бессрочно. 

Введенные санкции были абсолютно идентичны по форме и касались пяти человек. Думаю, это было сделано для того, чтобы на вопрос, почему вы ввели санкции против вашего политического оппонента, Зеленский мог ответить, что это в целом меры против олигархов.

Санкции блокируют участие в выборах уже на входе в избирательную кампанию. Запрет на совершение любых сделок означает, что, если ты хочешь зарегистрироваться кандидатом на президентских или парламентских выборах, ты не сможешь открыть специальный избирательный счет — банк не имеет права открывать его из-за санкций. Не говоря о том, что кампанию невозможно финансировать при запрете на движение денег на счетах. И, конечно, санкции упрощают атаки на политического оппонента.

Именно поэтому Европарламент и еврокомиссар по правам человека, говоря о движении Украины в ЕС, обращали внимание, что санкции в Украине стали инструментом политического давления на оппозицию. 

Мы, естественно, подали в суд иск, обжалующий решение о введении санкций, — спустя три недели после публикации указа. Суд с тех пор это дело рассматривает.

— Порошенко сейчас находится в Украине?

— Прямо сейчас, когда мы с вами говорим, он в командировке. Но живет он в Украине. Ближайшее судебное заседание в Киеве, на котором мы с ним оба будем, 25 июня. Каждый раз, когда он куда-то едет, он возвращается. Это его официальные командировки как депутата парламента.

— У него нет проблем с тем, чтобы выехать за пределы страны? 

— Есть, потому что Зеленский их ему организовал. Первая такая ситуация возникла в декабре 2023-го. В 2022 году правительство Украины издало постановление об изменении порядка въезда и выезда за границу Украины. Согласно этому постановлению, 55 категорий лиц, в том числе депутаты Верховной рады, имеют право выезжать за границу только в служебные командировки. 

А дальше уже дело техники, поскольку спикер Рады — всегда представитель «Слуги народа», [то есть партии Зеленского]. Выедет Порошенко или любой другой из депутатов за границу или нет, зависит от доброй воли спикера Рады. 

В декабре 2023 года Порошенко ехал на международные встречи в США и Польшу, его туда пригласили как специального спикера. У Зеленского кто-то испугался, что Порошенко может поехать в Вашингтон — как-то отдельно пообщаться с американцами. И уже подписанное распоряжение о командировке в электронной базе Рады аннулировали. Пограничники его не выпустили. 

Мы с 2023 года судимся, и в прошлом ноябре выиграли суд у правительства. Запрет на выезд для депутатов был признан незаконным. Дальше правительство сделало финт ушами. Спустя четыре дня они подали кассацию в Верховный суд. Тот заморозил действие этого решения. И с ноября 2025 года не состоялось ни одного заседания по этому делу. То есть правительство держит эту ситуацию подвешенной, а депутатов — на крючке. За счет того, что разбирательство просто не проводится. 

Сам Зеленский формально к этому отношения не имеет — формально это решают правительство и Верховная рада. Но, учитывая состав правительства и Рады, ясно, что это люди президента и решения президента.

— Когда в украинском праве появилась норма о возможности введения санкций против гражданина своей же страны?

— Ее до сих пор нет. Закон принимался в 2014 году, еще по инициативе Порошенко. В этом законе есть пять категорий, в отношении которых возможны санкции. 

Это иностранные граждане, лица без гражданства, иностранные юрлица, иностранные государства — такие как, например, Россия. А также «лица, участвующие в террористической деятельности». 

Под эту пятую категорию долгое время подводили и украинских граждан, в отношении которых вводили санкции при Зеленском. Позиция, с которой согласился в свое время Верховный суд, заключалась в том, что потенциально в террористической деятельности могут участвовать в том числе и граждане Украины. 

Наши оппоненты указывают, что Порошенко, будучи президентом Украины, вводил санкции против людей, у которых в какой-то момент их жизни были украинские паспорта. Например, против людей, ставших чиновниками ДНР, ЛНР и Крыма. 

Это не то же самое, что ввести санкции против человека, у которого единственное гражданство — Украины и который продолжает жить в стране.

— Ощущается ли в Украине негласная подготовка к выборам? 

— Ну, во-первых, весь так называемый телемарафон. Это гигантский предвыборный ролик. Ни для чего другого он не служит. На марафоне Зеленского только хвалят. А каналы, которые до февраля 2022-го без симпатии относились к Зеленскому, просто отключили от эфира, как когда-то «Дождь» в России.

Указ о создании марафона был подписан в марте 2022-го, когда Киев, по сути, жил как прифронтовой город. Смысл был в том, что в этих условиях нужен специальный режим поддержания вещания, чтобы оно не прекратилось из-за выезда сотрудников редакций и тому подобного. С тех пор все изменилось, но этот круглосуточный ролик, где рассказывают, что мы все еще живы благодаря Зеленскому, работал все четыре года. 

Зеленскому выборы провести и хочется и колется. Кстати, говоря о выборах, важно понимать, что все не сводится к вопросу, кто станет следующим президентом. 

Нынешняя комбинация власти у Зеленского уникальна даже без учета военного положения — ни у одного президента Украины никогда не было монобольшинства в парламенте, как у него. Порошенко вынужден был работать с коалицией, о чем-то договариваться с Аваковым и Яценюком, делиться с ними властью, согласовывать какие-то решения — у него никогда не было абсолютной власти. Даже у Януковича не было абсолютной власти. У Зеленского она есть.

Важно понимать, что без этого фактора складывается совсем другая ситуация. Потеряв контроль над парламентом, то есть допустив перевыборы парламента и уже не имея в нем монобольшинства, Зеленский с большой вероятностью лично окажется под уголовным преследованием.

Если он все еще будет президентом, у него будет иммунитет как у главы государства, что даст ему отсрочку. Сейчас чувствительные для Зеленского расследования ведет одно только НАБУ. 

Когда НАБУ пытались раскулачить в прошлом июле, уличный протест перед офисом президента и очень громкие звонки из Брюсселя заставили Зеленского откатить все назад. Если у него не будет парламента, такие расследования будет вести не только НАБУ, но и ДБР, и, возможно, СБУ. И все это будет для него гораздо тяжелее, чем сейчас. Поэтому он хотя бы только из соображений личной безопасности и самосохранения не может просто так отказаться от большинства в парламенте. А любые выборы в парламент для него будут означать утрату большинства. 

Поэтому, говоря о выборах, нужно иметь в виду не только личные рейтинги Зеленского и Залужного, но и ситуацию в парламенте.

После «Миндичгейта» при любой разморозке ситуации с выборами для Зеленского превалирует риск потерять как пост президента — а с ним и неприкосновенность, — так и подконтрольный парламент. И если выбирать между тем, чтобы пробовать переизбраться на пять лет или протянуть нынешнее положение еще неопределенно долго, второй вариант я оцениваю как единственно осуществимый. 

При этом я дважды наблюдал четкие признаки того, что украинский политикум верит в возможность скорого проведения выборов. Оба раза это оказывалась ложная тревога. 

В феврале 2025-го они считали, что сейчас придет Трамп, будет заключено перемирие — и разблокируется военное положение, а с ним и выборы. В январе 2026-го, видимо, на испуге, что западные партнеры и расследование НАБУ заставили уйти Ермака, и что если не сейчас, то уже никогда: надо решаться. Но потом оказалось, что можно и не решаться. Все это заметно не только по разговорам — видно, как на улицах Киева меняется содержание билбордов. 

Ближайшие выборы, когда бы они ни прошли, будут выборами хаки. Главными фронтменами всех партий будут военные. Они и так не сходят с билбордов. Но видно, как меняется стилистика: от призыва «служить в моей бригаде» до условного «вместе в светлое будущее».

Бывают периоды, когда ожидание выборов ощущается в воздухе. А бывает, когда настрой такой: «Ну, не в этом месяце, не в следующем, пока выдыхаем. А дальше посмотрим». Сейчас, скорее, идет вялая полоса. Но это моя личная оценка. 

«Поздновато выбирать безопасность в ущерб возможности говорить»

— Вы как адвокат сопровождаете Порошенко по конкретным делам? Или это полное юридическое сопровождение? 

— Я работаю по тем делам, по которым получил поручение работать. То есть я не его спикер или пресс-секретарь. Когда я говорю как адвокат Порошенко, я всегда обозначаю, что говорю это как его адвокат в рамках конкретного дела. Когда такого нет — значит, я говорю только от себя.

— Ваши высказывания на тему украинской политики следует воспринимать как высказывания одного из участников политического процесса или стороннего наблюдателя?

— Ну, это странная дихотомия. Я не политик. В том смысле, что я не депутат и в Украине никогда не выдвигался на каких-либо выборах. Гражданство Украины я получил только в 2024 году, с тех пор никаких выборов у нас не было. 

С другой стороны, глупо утверждать, что адвокат, который работает по явно политическим делам, вообще не является субъектом политики. Так не работает. 

Когда я говорю, что Зеленский плохо справляется с обязанностями президента или что он некомпетентен, это мое личное мнение. Это не мнение Порошенко, и он за мои слова в этом смысле не отвечает. При этом моя принадлежность к лагерю, наверное, накладывает какой-то отпечаток.

Если кто-то хочет думать, что без Порошенко я был бы, как все нормальные люди, за Зеленского, но раз Порошенко мне платит, то я заставляю себя Зеленского ненавидеть, — это довольно странная точка зрения. Мои слова про Зеленского искренние. Думаю, что, если бы я был менее информирован и не работал в этих делах, я бы меньше знал о том, как он руководит страной. Но я не могу делать вид, что не знаю того, что знаю.

— У вас сейчас два паспорта, российский и украинский?

— Нет. Процедура получения украинского гражданства подразумевает отказ от гражданства России. Так что я отказался.

— Наверное, вы по-прежнему ассоциируетесь в Украине с Россией… Не опасаетесь ли вы высказывать критику в адрес президента Украины в военное время? 

— Я не опасался высказывать куда более жесткие вещи в отношении Путина, пока я не только был гражданином России, но и жил в России. Было бы странно опасаться Зеленского. Если Зеленский захочет мне как-то испортить жизнь, наверное, у него есть для этого возможности. Но это же не повод молчать.

Как-то поздновато мне уже выбирать личную безопасность и комфорт в ущерб возможности говорить то, что я думаю. Если кому-то это не нравится, это его проблема. 

Есть такое гадкое клише у так называемых хороших русских: «Я на стороне Украины, но, поскольку у меня российский паспорт, я не могу критиковать Зеленского: это внутреннее украинское дело, у меня нет такого права».

Мне кажется, это уродливая позиция, потому что, если ты на стороне Украины, ты, наверное, не на стороне какой-то абстрактной, выдуманной Украины. А на стороне живых людей, на которых напали. И если ты видишь, что этими людьми руководят плохо, что они погибают… 

Больно такое говорить, но их погибает больше, чем могло бы, потому что руководство осуществляется не на должном уровне. Если ты это видишь и не смеешь об этом говорить, потому что у тебя российский паспорт, ты этих самых людей толкаешь под каток. Чтобы остаться чистеньким и чтобы никто не сказал тебе, что ты плохой. 

Эта позиция не этическая и не нравственная — она просто трусливая. Для тебя люди, которые гибнут, — расходный материал твоей чистенькости. Это ужасно. Так ни в коем случае делать не нужно. 

— Вы какое-то время служили в теробороне. Был ли во время вашей службы момент, когда вы по-настоящему испугались? 

— Глядя назад, понятно, что испуг был не очень обоснованный. Где-то во вторую неделю войны я забирал военное оборудование совсем рядом с кольцевой дорогой в сторону Бучи. Это было далеко от Бучи, но туда уже прилетало.

К звукам взрывов быстро привыкаешь. Но тут я слышу, что началась уже стрельба, и думаю: «Ага, это сюда кто-то идет? А что я буду делать? Как я буду реагировать?» Такие вещи. Впоследствии понимаешь, что на самом деле нечего было пугаться. Но когда ты новичок, конечно, пугаешься.

А так все это время я был в Киеве и его окрестностях. Я не участвовал в перестрелках. Работал я по большей части водителем, потому что тогда оказалось, что самая ценная вещь во время войны — это пикап. Возил что придется — еду, какие-то боеприпасы. Это не была какая-то опасная служба — скорее, работа. Сейчас этим вообще занимаются волонтеры, а не военные.

В этом не было никакой героики, просто надо было как-то решать, уезжаешь ты из Киева или не уезжаешь. Если не уезжаешь, то что ты делаешь — сидишь или пытаешься что-то предпринять. Я выбрал остаться и что-то делать.

— Допускаете ли вы для себя развитие карьеры в украинской политике?

— Не знаю. Я и так занимаюсь политикой в рамках своей адвокатской работы.

Ты не можешь вести кейс Порошенко против Зеленского и при этом не быть частью политического процесса. А буду ли я выдвигаться в президенты Украины… По-моему, это безумно. Когда [украинский чемпион мира по боксу Александр] Усик говорит «я такой замечательный боксер, я хочу быть президентом» — для меня это звучит как лютый кринж. Я не хочу в этом лютом кринже участвовать.

— Необязательно же сразу выдвигаться в президенты…

— Госслужба всегда казалась мне довольно обременительной. Если ты реально служишь, впахиваешь и при этом не берешь взятки — это довольно неблагодарное занятие. Может быть, я недостаточно альтруист, чтобы им заниматься. 

Мне кажется, адвокатура достаточно хороша, чтобы заниматься ею более-менее всю жизнь.

«Пару лет мне снились повторяющиеся сны о Москве — потом перестали»

— Как вам кажется, удастся ли вам когда-нибудь побывать в России?

— Во-первых, никто не гарантирует, что я физически переживу эту войну. Когда свыкаешься с этой мыслью, она просто выговаривается. Хотя на самом деле ничего простого в ней нет… Наверное, в какой-то момент, по совокупности факторов, меня снимут из [российского] розыска, а приговор отменят. То есть формально препятствий туда поехать у меня в какой-то момент не станет — при условии, что я до этого доживу. 

Приехать снова в Москву, начать там жить постоянно, ходить по этим улицам — сейчас у меня вообще нет такого желания. Это значит ходить по улицам с зетниками, они никуда не денутся. Не будет такого, что всех «военкоров» расстреляют, всех ставивших лайки постам типа «давайте вырежем всех хохлов», посадят. 

Ходить, зная, что тебя окружают в том числе такие люди, мне было бы неприятно. Тем более жить по соседству, улыбаться им, не зная, кто они. Почему я должен хотеть быть с этими людьми в одном городе?

А так, наверное, было бы интересно, спустя многие годы, при условии, что я доживу, посмотреть, как изменился город, в котором я родился и вырос. Но не путайте туризм с иммиграцией.

— Вы скучаете по Москве?

— Первые пару лет после 2022 года мне снились повторяющиеся сны, потом перестали. Я знаю, что у многих других людей они тоже есть. 

Сон имеет совершенно конкретный сюжет. Он всегда окрашен как шпионский триллер: я как-то оказался в Москве, понимаю, что зря это сделал, и мне надо оттуда выбираться. И дальше я разными путями выбираюсь. У него нет оттенка хоррора, но это всегда такой детектив, где я планирую какие-то пути отхода. Сейчас уже не снится.

— Очень знакомо.

— А так — ностальгия особенно не мучает.