Дмитрию Шостаковичу — 120 лет Рассказываем, почему по делению композиторов на «ежей» и «лис» он определенно «лиса»

25 сентября 1906 года родился Дмитрий Шостакович — вероятно, самый знаменитый советский композитор. Вынужденный сотрудничать с государством и при этом пострадавший от кампании против «формализма», для многих он воплощает судьбу интеллигента-гуманитария в тоталитарном государстве. Но творческая биография Шостаковича, разумеется, не исчерпывается сложными отношениями с властью. По просьбе «Медузы» музыкальный критик Степан Фурин рассказывает, как сочинения композитора вбирали в себя самые разные явления — от классики до джаза и кинематографа.

Устали от плохих новостей? Почитайте о новой музыке, сериалах и кино! Редакторы «Медузы» Софья Воробьева и Антон Хитров каждый день рассказывают о самых интересных культурных событиях в телеграм-канале «Плот» — максимально субъективно и с шуточками. Подписывайтесь — будем вместе спасаться в бурю.

Нидерландский композитор Луи Андриссен в книге «Украденное время» легкой рукой разделил всех своих коллег на «ежей» и «лис». «Еж» колючий и подслеповатый. Он создает и развивает один-единственный, фундаментальный подход, который определяет взгляд «ежа» на мир и музыку. «Лиса» же вертит головой по сторонам, пока не сдвинется в непредсказуемом направлении. 

В этой шуточной дихотомии нынешний 120-летний именинник, Дмитрий Дмитриевич Шостакович, безусловно, «лиса». Современники запомнили его как человека нервического, крутящегося на месте, с вечно бегающими руками. Американский дирижер Роберт Крафт писал: 

Нервозность, однако, не влияла на его фортепианную игру: за инструментом на сцене Шостакович, виртуозно владевший роялем, был уверен и спокоен. Пронырливость настоящей лисы заметна в бесконечных анекдотах, связанных с композитором, не только забавных и ироничных, но и жутковато-гротескных, полных скрытого ужаса и безысходности. Кажется, в реалиях XX века, когда «сегодня пожар, завтра футбол, послезавтра — кто кого съел», по-другому выжить большому художнику, вечно остававшемуся под пристальным взглядом государства, было почти невозможно. 

Но что самое важное — лисья натура Шостаковича решительно определяла его композиторское творчество. Заимствовал он все и у всех: хоть высокий стиль из прелюдий и фуг «Хорошо темперированного клавира», хоть заумные додекафонные построения из пьес Арнольда Шёнберга, хоть популярные танцевальные ритмы из джазовых опусов. Шостакович нисколько не брезговал в симфонию вставить мотив услышанной где-то на улице песенки, а в фортепианный концерт — хит с Бродвея. У хорошей лисы все идет в дело. 

Академические пристрастия Шостаковича, как и у любого приличного музыканта, не ограничивались единственным периодом или стилем. Он высоко ценил Густава Малера, вдохновлялся Модестом Мусоргским и Бенджамином Бриттеном, боготворил Баха, любую прелюдию и фугу которого можно, как он уверял, «играть в любом темпе, с любыми дина­мическими оттенками». 

Сам Шостакович писал едва ли не во всех известных музыкальных жанрах, от симфоний до киномузыки. Композитор менялся быстро и радикально: на дистанции в пару лет переходил от декадентской модернистской безразмерности к классичной строгости, от больших оркестровых полотен — к небольшим камерным произведениям, от грохота, треска и постмодернистской цитатности — к тишине, лаконичности и предельной собранности музыкального жеста. Всякий чужой троп и прием он преобразовывал, потому его звук оставался уникальным, сколько бы заимствований в нем ни концентрировалось. 

Исчерпать главную звезду Ленинградской школы одним текстом невозможно, поэтому мы кратко рассмотрим несколько музыкальных областей, чьи правила Шостакович использовал по-своему.

Кино

«Сейчас я предаюсь кинослужению. Вчера в кино было некоторое происшествие, не лишенное интереса. Шла видовая картина „Болотные и водяные птицы Швеции“. Я сел ее иллюстрировать. Впал в раж и таких стал птиц изображать, что небу стало жарко», — писал 19-летний Шостакович своему другу, пианисту и композитору Льву Оборину.

В голодные студенческие годы он подрабатывал тапером в немом кино, причем делал это со вкусом. Публика свистела, считая, что пианист был пьян или не в себе, зато оркестранты жали ему руки, да и сам тапер положением вещей был страшно доволен. Монтажные склейки контрастных фрагментов, мгновенные смены настроений, эмоциональный контрапункт видимого и слышимого, когда нарочито правильные или банальные интонации сопровождают пошлость и жестокость, — все это со временем вошло в музыкальный язык композитора.

Непосредственно для кино Шостакович писал немало. Среди фильмов с его музыкой — авангардные «Новый Вавилон» (1929) Григория Козинцева и «Златые горы» (1931) Сергея Юткевича, монументальная сталинская «Молодая гвардия» Сергея Герасимова (1948), поздние шекспировские работы Козинцева «Гамлет» (1964) и «Король Лир» (1971). 

После смерти композитора его музыка продолжает звучать в картинах разных режиссеров. Для «Любовников с Нового моста» (1991) Леос Каракс использует Струнный квартет № 3. Знакомый всем Вальс № 2 сопровождает начальные титры «С широко закрытыми глазами» (1999) Стэнли Кубрика. Largo из Струнного квартета № 8 сопровождает холодную отчужденность «Лобстера» (2015) Йоргоса Лантимоса.

Джаз

Жадный до оригинальных открытий слух Шостаковича не мог не остановиться на джазе — тем более что его терпеть не могли номенклатурные советские идеологи от культуры, которым композитор не упускал случая досадить. Именно из джаза, по мнению статьи «Сумбур вместо музыки», молодой Шостакович позаимствовал «нервозную, судорожную, припадочную музыку» оперы «Леди Макбет Мценского уезда». Однако на основе джаза он создавал и гораздо менее кровожадные вещи.

«Таити-трот» композитор написал в 1927 году за 45 минут — на спор, как вспоминал дирижер Николай Малько. Это оркестровка знаменитого джазового стандарта «Tea for two» Винсента Юманса, версии которой создавали легенды вроде Оскара Питерсона или Телониуса Монка. Позже Шостакович создал сюиты для джаз-оркестра (1934) и для эстрадного оркестра (1938) с похожими вальсами: для многих слушателей парадоксальным образом это самые узнаваемые мелодии композитора.

На Первом фортепианном концерте (1933), как и на балете «Светлый ручей», не висит формальный джазовый ярлык — да он и не мог висеть по идейно-партийным соображениям. Разве могут бравые советские колхозники плясать капиталистический джаз, а образцовые советские пианисты — играть? Оказывается, могут: заразительные спотыкающиеся ритмы, характерное выпячивание медных духовых, радикальное сопоставление контрастных кусков музыки, естественно, наследует моде «ревущих двадцатых».

Номинально «джазовые» опусы — относительно легкая музыка с тенью саркастичной эксцентричности, которую оркестры довольно часто играют на бис. От подлинного джаза в ней только легкость, танцевальность да саксофон, что для насупленно-саркастичной звуковой палитры Шостаковича все равно довольно знаменательное событие. При этом более глубокие принципы и конструкции джазовой музыки, хоть и в сильно модифицированном виде, органично влились в музыкальный язык композитора, время от времени проявляясь в самых разных произведениях.

Симфония

С симфонией как таковой в XX веке есть одна небольшая проблема: никто не понимает, что это такое. Очевидные критерии, вроде наличия четырех контрастных частей с определенной структурой или фиксированного состава оркестра, не работают. Может создаться ощущение, что каждый большой композитор достает случайное произведение для случайного набора исполнителей из тумбочки с рукописями и ставит на нем штамп «Симфония».

Шостакович писал самые разные симфонии. Традиционные, как Первая и Пятая; модернистские и по-малеровски длинные, вроде Четвертой; с хором и солистами, как Тринадцатая. Во всем изобилии симфония № 14, законченная в 1969 году, все равно выделяется. Составом: она написана для камерного оркестра, состоящего только из струнных и ударных, сопрано и баса. Структурой: симфония состоит из одиннадцати частей, написанных на стихи четырех поэтов, —Федерико Гарсиа Лорки, Гийома Аполлинера, Вильгельма Кюхельбекера и Райнера Марии Рильке. 

По форме Четырнадцатая первым делом ассоциируется с вокальными песенными циклами: «Песнями и плясками смерти» Модеста Мусоргского, которые Шостакович любил (но жалел, что они быстро кончаются) и оркестровал в 1962 году, «Зимним путем» Франца Шуберта или «Волшебным рогом мальчика» Густава Малера. Смерть — один из главных формообразующих элементов. В разных обличьях она присутствует во всех частях, кроме разве что девятой «О Дельвиг, Дельвиг!» на слова Кюхельбекера. 

Но что таки остается от симфонии? Идеи развития и становления. Музыка не собирается из случайных частей в случайном порядке, а проектируется, наделяется структурой арочно-перекрестных связей — перекликающихся мотивов, звучностей и топосов, — которые композитор показывает нам в разном свете и под разными углами, постепенно скрещивает и развивает. К ним относится, например, застывшее время медленных частей симфонии, где музыка медленно и едва слышимо колышется, чтобы затем резко взорваться. Вакуум, возникающий между перекличками голоса и струнных. Наконец, злобно-отчаянный макабрический гротеск, обозначающий себя всякий раз, когда в оркестре оформляются танцевальные ритмы.

В письме Исааку Гликману, одному из ближайших друзей, Шостакович пишет: «Меня поразила смерть Саши Черного. Он тушил какой-то пожар, а потом взял и умер. Прекрасная смерть». Мотив тушения пожара накрепко приклеился и к самому композитору — через работу в консерваторской пожарной команде во время блокады Ленинграда: во всем мире знают обложку «Time» за 1942 год с профилем хрупкого человека в блестящем шлеме и больших очках на фоне пылающих разбомбленных руин. 

Задачей безумного и обреченного романтического героя XIX века было раздувать пожары борьбы за свободу, эфемерное национальное единство и новый мировой порядок. Лирический герой века XX, видевший битву на Сомме, ворота Освенцима, пепел Хиросимы, бездну ГУЛАГа и разрушенный четвертый энергоблок Чернобыльской АЭС, отчаянно пытался пожары тушить — в основном, правда, безуспешно. Музыка Шостаковича сегодня, в его 120-й день рождения, не прекратит войн, вряд ли поднимет боевой дух и уж точно не даст заряда счастья. Она поведет за собой по узким тропам бесконечномерного лабиринта, внутрь пустоты — единственного места, где возможно не потерять себя. А это, согласитесь, дорогого стоит.

Как Шостаковича обвинили в «формализме»

90 лет назад в «Правде» вышла статья «Сумбур вместо музыки» с разгромом оперы Дмитрия Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда» Зачем советская власть боролась с «формалистами» в искусстве — и каков был замысел композитора на самом деле?

8 месяцев назад