«Самое приятное, что можно сделать в субботу, — это напомнить кому-нибудь, что сегодня — она» Блогер Армен Захарян написал книгу о Марселе Прусте. Вот ее фрагмент — о любимом дне недели писателя
В издательстве Éditions Tourgueneff вышла книга Армена Захаряна «Беседы о романе Марселя Пруста „В поисках утраченного времени“» — к 155-летию французского классика. Захарян — литературный блогер, автор проекта «Армен и Федор», критик и филолог. В своей книге он знакомит читателей (включая тех, кто никогда не обращался к Прусту, но давно хотел) с миром его главного произведения «В поисках утраченного времени». С разрешения издательства «Медуза» публикует фрагмент о городе Илье, в котором маленький Марсель проводит свои дни, в том числе лучшие из них — субботы.
Глава вторая. Улица
Прототипом Комбре послужил городок Илье, где Пруст в детстве — совсем как его герой — проводил каникулы; там он разглядывал небольшой вокзал и руины старого замка, гулял вдоль речки Луар, ставшей в романе Вивонной.
Провинциальный французский городок недалеко от Шартра — крошечный, без яхт-клуба или футбольного клуба, но непременно с кофейней — с недурным бланманже, где, сказав, что зачем нам двадцатый век, если есть уже девятнадцатый век, юный Пруст восхищенно следил, как внимание мамы надолго сосредотачивается на вилке или ноже.
Что же, прогуляемся по этому городку, тем более что сегодня суббота — и если вы не знаете, что это означает, то местные жители, и прежде всего семья Марселя, сочтут вас варваром. Суббота — особый, праздничный день, когда устоявшийся распорядок жизни преломляется на один-единственный час; но как сильно этот час освежает городской воздух. Казалось бы, всего-то: обед в субботу начинается на час раньше — но такая перемена придает субботе особое, благодушное выражение. И если в другой день надо бы ждать обеда еще целый час, то сегодня уже через несколько секунд на столе окажутся преждевременный брюссельский салат, льготный омлет и незаслуженный бифштекс.
Суббота в Комбре — одно из тех мелких внутренних событий, которые связывают всех местных незримыми узами, становятся темой для шуток и разговоров. А потому самое приятное, что можно сделать в субботу, — это напомнить кому-нибудь, что сегодня — она. И если вам встретится вдруг кто-то, по рассеянности упоминающий в половине одиннадцатого, что до обеда осталось полтора часа — то, преисполнившись субботнего комбрейского восторга, вы можете с радостью возразить: «Да что вы, помилуйте, вы забыли, что сегодня суббота!» А потом еще добрых четверть часа веселиться и обсуждать, кто поднимется к тете Леони рассказать о смешной ошибке.
Пока мы не дошли до церкви, давайте испытаем на ком-нибудь это правило — вот хотя бы на мсье Леграндене, что идет сейчас по Птичьей улице мимо старой гостиницы «Пронзенная птица». Высокий, с длинными белокурыми усами, с разочарованным взглядом синих глаз, утонченно любезный и сочетающий в себе две ипостаси — инженера и инженера человеческих душ — писатель Легранден, один из многочисленных представителей блестящего второго ряда прустовских героев.
Юный Марсель и его отец сталкиваются с Легранденом на улице, после чего следует один из самых смешных эпизодов первого тома. Вопреки расхожему заблуждению о том, что Пруст — это тяжеловесное и серьезное чтиво, за видимой строгостью его текста почти всегда проглядывает полуулыбка создателя. Обязательно вернитесь к тому небольшому эпизоду, где отец Марселя — прекрасно знающий, что возле приморского городка Бальбека, куда собираются отправить мальчика, живет сестра Леграндена, — расспрашивает, нет ли у него в тех краях знакомых… или, может, быть родственников?
Это подлинная партия в эсхатон девятнадцатого века, в которой мсье Легранден, только что соколом летевший по Комбре, начинает извиваться, словно уж. На прямой вопрос, знает ли он кого-нибудь в Бальбеке, Легранден изящно переворачивается на воображаемой сковороде и выдает: «Там, как и везде: знаю всех и не знаю никого, многое мне знакомо, но мало кто знаком». Этот пародийный поединок занимает всего пару страниц, но заканчивается весьма результативной ничьей. Комический же итог ему подведет рассказчик: «Если бы мы упорствовали и дальше, [Легранден] в конце концов выстроил бы целую этику пейзажа и небесную географию Нижней Нормандии, лишь бы не признаваться нам, что в двух километрах от Бальбека живет его родная сестра, и не давать нам рекомендательного письма».
В этом эпизоде, как и в знакомстве с тетей Леони, раскрываются грани прустовского таланта: изящный юмор, построенный на тончайшем переплетении сложных человеческих отношений, наблюдательность и работа не с чистыми красками, но с оттенками и полутонами. Мы часто будем задерживаться тут и там в тексте ради таких эпизодов — жемчужин прустовского романа; но сейчас оставим мсье Леграндена продолжать с отцом Марселя свою дуэль на репликах и свернем за угол, на улицу Святого Илария. По ней мы сможем дойти до церкви.
Глава третья. Церковь
Мы подходим к церкви со стороны северного портала — там, где она выглядит зажатой между аптекой мсье Рапена и домом мадам Луазо, как простая гражданка Комбре. Когда глядишь на церковь отсюда, кажется, что она могла бы иметь собственный номер, как другие дома на улице, и что почтальон мог бы заглядывать в нее по утрам, разнося письма.
В такой перспективе церковь и правда выглядит очень скромно: не скажешь, что она, в сущности, и есть Комбре. Что издали, за десять лье, весь город сводится к ней, возникая в окне поезда ее обликом. Церковь вещает о городе и от его имени далям, а когда подъезжаешь поближе, «делается видно, как к подолу ее уходящей ввысь темной накидки, в чистом поле, сгрудившись на ветру, будто овцы вокруг пастушки, жмутся ворсистые серые спины домов, тут и там окруженные остатками идеально круглой средневековой крепостной стены, точь-в-точь городок со старинной картинки».
Набоков справедливо замечал, что «напряженный трепет поэзии» пронизывает весь отрывок, посвященный церкви, а ее розовый шпиль «высится над нагромождением крыш, словно указательная стрелка к веренице воспоминаний, словно восклицательный знак чуткой памяти».
Этот шпиль — шпиль колокольни Святого Илария — сообщал любому занятию, любому времени суток, любому городскому виду в Комбре особое выражение, некую законченность, неподдельность. И когда после обедни Марсель заходил с родителями к Теодору за выпечкой, колокольня устремлялась острой верхушкой в самое синее небо — золотистая и поджаристая, как огромный освященный хлеб с хрустящей корочкой и клейкими солнечными бликами. Эта колокольня останется с Марселем навсегда. Много позже, потеряв где-нибудь в провинциальном французском городке или малознакомом квартале Парижа дорогу — и обнаружив, что прохожий в качестве ориентира указывает на монастырскую колокольню, Марсель мог надолго застыть, разглядывая ее не только в настоящем, но и в прошлом, в душе, в Комбре.
Самое любопытное в этой колокольне — так, по крайней мере, говорил комбрейский кюре — это вид, который с нее открывается. А самое чудесное в виде, объяснял кюре, — это не то, что вам нужно преодолеть целых девяносто семь ступеней и закутаться хорошенько, потому что там всегда страшный ветрище, — нет. Самое чудесное — вид с колокольни, который позволяет одновременно охватить взглядом то, что обычно можно увидеть только по отдельности: течение Вивонны, укрепления Сент-Ассиз-де-Комбре, каналы Жуи-ле-Виконт. Удивительная перспектива и уникальный обзор.
Внутри церковь оказывается не менее волшебной, чем снаружи. Она существует словно в четырех измерениях, из которых четвертое — время. Когда идешь по ней, пробираясь к своему стулу, то кажется, что оказался в долине фей и церковный неф, пролет за пролетом, придел за приделом, преодолевает целые эпохи.
Взгляните, пожалуйста, внимательно на один витраж: высокий, разделенный на сотню маленьких прямоугольных стеклышек преимущественно синего цвета — он напоминает колоду карт вроде тех, какими забавлялся король Карл Шестой. «Но вот, — пишет Пруст, — сквозь него не то проблескивал луч, не то мой взгляд, скользя, расшевеливал этот подвижный и драгоценный пожар, вспыхивавший и угасавший в стекле, — и мгновением позже оно уже переливалось и блестело, как павлиний хвост, потом дрожало и волнилось пылающим фантастическим дождем, сочившимся с высоты темного каменистого свода, вдоль сырых стен, словно я вслед за родителями, несшими с собой молитвенники, шел вглубь какого-то грота, разукрашенного радугой извилистых сталактитов».
Церковь становится для Марселя таким первородным гротом — пещерой, где родился Христос; местом, где многое происходит с ним впервые. Именно здесь маленький рассказчик впервые поддается особому очарованию ветвей боярышника, лежащих на алтаре во время богородичной службы, неотделимых от таинств, словно они — участники богослужения. Боярышника, который станет для Марселя метафорой целого комбрейского лета, ибо именно к его кустам Марсель придет прощаться перед отъездом.
В один ряд с боярышником попадает и герцогиня Германтская. По-настоящему мы познакомимся с ней позже, но именно здесь случается и первая встреча, и первое очарование этим именем: Германт — словно облеченным тайной меровингских времен. Впрочем, от церковных благовоний и красот, если задержаться тут слишком долго, может разболеться голова. Так что давайте проветримся и посетим следующую опорную точку Комбре — сад возле дома Марселя.
