«Неделя как неделя» — книга советской писательницы Натальи Баранской о жизни простой сотрудницы НИИ За границей этот текст изучают уже 40 лет. Никогда о нем не слышали? Переиздание — повод прочитать
Издательство «Носорог» выпустило новое издание повести «Неделя как неделя» Натальи Баранской. Впервые этот текст опубликовал журнал «Новый мир» в 1969 году — в СССР за тиражами этих выпусков выстраивались очереди, позже повесть перевели на несколько языков (а «Би-би-си» даже выпустила радиоспектакль на английском). Когда закончилась оттепель и вернулась цензура, книгу забыли. Однако сегодня, благодаря тому, что мировая литература принялась обращаться к писательницам ХХ века, текст Баранской вновь воспринимается остро. Почему именно, рассказывает литературный критик Алекс Месропов.
Одна из самых заметных черт литературы XXI века — глобальное возвращение писательниц XX века. Книги Наталии Гинзбург, Лусии Берлин, Симоны Вейль, Тове Дитлевсен, Клариси Лиспектор сегодня заново прочитаны, оценены и переведены на десятки языков — в том числе на русский.
Схожая тенденция заметна и в русскоязычной литературе: в последние годы заново опубликованы тексты эмигрантской писательницы Екатерины Бакуниной, вновь появился интерес к работам литературоведа Лидии Гинзбург. Переиздание повести «Неделя как неделя» Натальи Баранской (1908–2004) — тоже часть этого процесса.
«Неделя как неделя» впервые опубликована в 1969 году в журнале «Новый мир». Баранская дебютировала как писательница годом ранее, когда ей было 60, но именно «Неделя как неделя» стала ее самым известным текстом.
«Неделя как неделя» имела большой успех за границей. С 1971 по 1989 год вышло три перевода только на английский, один из них — в уважаемом британском феминистском издательстве Virago Press. Еще были переводы на немецкий, французский, итальянский, эстонский языки. В 1975-м вышла англоязычная аудиоверсия повести на радио «Би-би-си». В западной славистике «Неделю как неделю» изучают уже больше сорока лет — и считают образцовым примером постсталинской женской литературы.
Тем поразительнее выглядит драматическая судьба повести на родине.
В 1968 году, после Праги, все понимали, что оттепельное окошко вот-вот захлопнется. Поэт Лев Ельницкий — школьный друг Баранской — передал рукопись «Недели» главному редактору «Нового мира» Александру Твардовскому, и тот начал изнурительную борьбу с цензорами. За это умение философ Мераб Мамардашвили как-то назвал Твардовского «мастером внутриситуационной борьбы». И это не преувеличение: тексты Солженицына, Войновича, Искандера — совсем не советские в привычном понимании этого слова — были впервые опубликованы именно в «Новом мире». Удалось опубликовать и Баранскую. Номер журнала с повестью быстро раскупили во всех киосках «Союзпечати», в библиотеках за ним записывались в очередь. Но несмотря на успех, этот маленький шедевр советской литературы вскоре забыли. И только сегодня, 57 лет спустя, он вернулся к читателю в виде отдельного издания.
Главная героиня повести — 26-летняя сотрудница московского НИИ Ольга Воронкова. Она работает в исследовательской группе, которая испытывает новый материал. На дворе декабрь, скоро Новый год, и за одну неделю — самую обычную неделю, неделю как неделю, — Ольге надо успеть выполнить невероятное количество дел в лаборатории. Она ничего не успевает. Почему?
Потому что быт. Вроде бы была революция, была эмансипация, сложился идеал передовой советской женщины. Но Ольга Воронкова все равно ничего не успевает — из-за быта.
У нее двое маленьких детей, они ходят в сад и ясли, из-за чего часто болеют. Поэтому Ольге приходится брать отгулы, что, в свою очередь, раздражает коллег и начальство («У меня двое детей, и я этого… стесняюсь, что ли»). У нее есть муж — тоже научный сотрудник, но он ведет себя как еще одно дитя: не хочет, например, сам гладить брюки. У них есть своя квартира, тридцать шесть метров, — чем не советская сказка? Но в этой квартире Ольга постоянно разрывается между детьми, мужем и бесконечными домашними делами — стиркой, магазинами, кухней.
Ни разу за эту неделю она не может отдохнуть, включив телевизор или открыв книгу («Эх, досуг, досуг… Слово какое-то неуклюжее — „досуг“»). Читает Ольга изредка в транспорте — и только журналы. Муж подарил ей на день рождения два тяжеленных тома «Саги о Форсайтах». Она хотела бы их прочитать, но как представит, что этот том надо везти с собой, — пропадает желание. Транспорт — еще один ад: сесть в автобус на «Соколе» Ольге удается, дай бог, с третьей попытки. В метро — то же самое («Еду в метро с комфортом — стою в углу возле закрытой двери»).
Еще одно важное пространство повести — после дома и транспорта — НИИ. Здесь одни сотрудники отлынивают от работы, другие всем хамят, третьи трудятся за всех остальных, пока руководители приписывают себе их заслуги. К слову, руководитель — мужчина, а его коллектив — целиком женский. Вот Люся «беленькая» — наивная белокурая болтушка и «мать-одиночка». Вот Люся «черная» — или Люся Маркорян — которая противится патриархальному мужу Сурену и больше не хочет рожать (важно сохранить время для научных исследований). Или вот пожилая, но всеми почитаемая идеалистка Марья Матвеевна — «настоящая советская женщина», которая интересуется только работой «производственной, партийной». Есть и своя стукачка в лаборатории — куда же без них.
В понедельник — в первой главе повести — выясняется, что все сотрудницы должны заполнить анкету о деторождении: сколько времени у них уходит на все, от «семейной жизни» до работы. Советские демографы хотят понять, почему женщины стали меньше рожать. Всю оставшуюся неделю главная героиня мимолетом — в редчайших перерывах между делами — тоже пытается понять: почему женщины боятся рожать? Увы, никто, не считая двух Люсь на работе, слушать ее ответ не станет.
Баранская не только удачно уловила дух времени: сама повесть написана изумительно. В ней все выверено: от хлесткого стиля до формальных решений, от тикающего ритма до драматургии, которую стоило бы разбирать на уроках творческого письма.
Например, стиль. На первый взгляд, она пишет по-оттепельному быстро, энергично, улыбчиво. Текст несет нас вместе с героиней вперед, несмотря на ее бытовые и рабочие трудности, но мы надеемся, что в выходные она все-таки переведет дух. Только вот в пятницу происходит первая маленькая драма, в субботу — еще одна, в воскресенье — последняя. Раз, два, три — и ты понимаешь: не было у Ольги бодрости — была отчаянная гонка; не было энергии — было выгорание; не было улыбки — был депрессивный эпизод. Финал повести оглушает. Вместе с Ольгой мы бежим куда-то просто, чтобы, не дай бог, однажды не остановиться и не задать главный вопрос: а зачем это все? А там и оттепель сменяется застоем, надежда — отчаянием.
Читая «Неделю» сегодня, через 57 лет после публикации, понимаешь: это нечто среднее между литературой и социологией. Мы не только переживаем катарсис вместе с главной героиней; мы лучше понимаем, какой в 1960-х была советская женщина, живущая в городе. Мир молодой советской женщины — мир чувственный, социальный, профессиональный, культурный — даже политический, — описан поразительно детально, несмотря на крошечный объем текста. Социологическое измерение роднит повесть Баранской с западными феминистскими текстами 1970-х и 1980-х — например, с ранними работами Анни Эрно. Нобелевская лауреатка точно так же не раз писала и говорила, что ее книги — не романы, а нечто среднее между литературой, историей и социологией.
Баранской удается сделать почти невозможное: соединить аутентичность 1960-х и актуальность для современного читателя. Неудивительно, что сегодня есть спрос на книги писательниц XX века — несправедливо на время забытых.
Алекс Месропов