«После ковида и смерти мне п***й всё. Я не могу миндальничать и говорить вполслова» Интервью Андрея Звягинцева — о том, как сделан «Минотавр»
Главной культурной новостью последней недели стало награждение Андрея Звягинцева в Каннах — его новый фильм «Минотавр» получил Гран-при. Фильм, в котором война предстает чудовищем, пожирающим невинных, по словам пресс-секретаря Владимира Путина Дмитрия Пескова, в Кремле не смотрели и смотреть не будут. Кинокритик Антон Долин поговорил с режиссером о том, почему в предложенных обстоятельствах важно продолжать заниматься искусством.
Примечание. В этом тексте есть одно матерное слово.
— «Минотавр» стал центральным событием Канн в этом году, все только о фильме и говорили. Все это внимание, нервотрепка, ожидание решений жюри — ты проходишь этот путь с каждым фильмом — как-то влияет?
— Теперь, много лет спустя после «Золотого льва», я понимаю, что такое Канны или Венеция. Это прямая возможность запустить следующий фильм. Шансы возрастают многократно. Поэтому одно уже участие в конкурсе — это победа, а призы — только бонус. Приятный, конечно, тешащий самолюбие бонус. Без такого репутационного маркера ты почти обнуляешься, начинаешь заискивать перед продюсерами, которые все одинаковы… только некоторые с человеческими лицами.
Честолюбие, конечно, щекочет. Приятно получать признание. Когда отмечают твое творчество, это всегда придает сил. Но не это главное, а следующий проект. Меня просто нет, если у меня нет дела. А мое дело — это кино. Если б меня возили в инвалидном кресле, ноги-руки бы не работали, я все равно кричал бы «Action!» и «Cut!». Ведь я больше ничего не умею.
— Отмотаем назад. С чего начинался «Минотавр» — идеи сделать ремейк «Неверной жены» Клода Шаброля, реалий современной России или мифологической основы?
— Все началось с Шаброля. На самом деле, я нахожу «Неверную жену» не самым сильным фильмом. Захватывающая интрига, но почти отсутствует наполнение. Словно из сюжетного каркаса изъята сама плоть жизни. Ребенок там декорация, достаточно формально присутствует в жизни этих героев. Совсем непонятна жизнь офиса главного героя. Думаю, Шаброль намеренно закрыл на это глаза; очистил сюжет от всего лишнего, оставив только криминальную пружину.
Мне казалось, что оставленные без внимания лакуны необходимо будет заполнить жизнью. Я думал об этом проекте еще в 2018 году, но тогда не получилось купить права на ремейк. И я рад, что тогда это не сложилось, — фильм был бы другим.
В «Минотавре» немало цитат или оммажей Шабролю: когда герой подглядывает за женой, заходя за угол, а та входит в кафе, это в буквальном смысле воспроизведенный кадр из «Неверной жены». Кроме того, в «Неверной жене» есть сцена, где две женщины рассматривают семейные фотографии, сидя за столом, а это [фотографии] моя любимая тема еще с «Изгнания», и я решил в аналогичном эпизоде передать Шабролю еще один привет. Сюжетная канва тоже вся соблюдена.
В начале сентября 2022 года, когда я уже был в Париже, мы встретились с Натанаэлем Кармицем из компании MK2, и он спросил, по-прежнему ли мне интересна идея этого ремейка. Я подтвердил. Мы встретились 7 сентября и ударили по рукам. После того я позвонил Семену Ляшенко, живущему на Кипре, сообщил новости и позвал его к себе: можно было садиться за сценарий. 13 сентября в Париже мы открыли лэптоп, включили фильм Шаброля и разбирали его на части как конструктор, рассматривая, из чего он скроен. А ровно три года спустя, 13 сентября 2025 года, вышли на съемочную площадку.
— Как к этому добавился военный, специфически российский контекст?
— Конец сентября того же года, мобилизация. Естественным образом это событие и все с ним связанное, включая Верхний Ларс, вошло в сценарий. А кроме того, один мой друг, имени называть не стану, вдруг позвонил мне… наступил уже октябрь. Мы непривычно долго говорили. Он глава созданной им компании, которого так же, как и нашего героя Глеба, вызвали вместе с другими предпринимателями в мэрию и потребовали пожертвовать своих сотрудников. «Ну вот и что мне делать?» — говорит. У меня сошлись все лучи. Тогда мне казалось это бесценным инсайдом. А теперь новостью про подобные квоты на «частичную мобилизацию» никого не удивишь. Эта схема стала общеизвестной совсем недавно, весной 2026-го.
Мы с моим соавтором Семеном Ляшенко понимали, что должны избежать плакатности и пропагандистского нарратива, и, кажется, справились. Митинговые кричалки не кричим, президента не клеймим, хотя сам он в фильме присутствует в виде портрета в высоком кабинете.
Что касается мифа о Минотавре, то первой сцепкой стало количество брошенных в жертву людей, квота. Когда тебе говорят: «Отдай столько-то работников твоего предприятия, не то сами придем и возьмем, кого захотим, и пощады не будет». Очень похоже на 14 афинян — семь юношей, семь девушек — из мифа. Отсюда проявилось остальное: идея лабиринта и финал в самолете над Ираклионом. Прямых параллелей с мифом мы не выстраивали совсем, это было бы глупо. Легко поддаться искушению и, скажем, когда дети играют в жмурки, вместо красного шарфа на глазах надеть маску быка. Но это было бы дурацкой идеей в лоб — бездумно натянутой формализацией. Более чем достаточно идеи жертвоприношения, сразу тройного, — но подробнее расписывать не будем, чтобы не раскрывать интригу. Зрители сами все разглядят.
— Вот ты, как Тесей, стоишь перед этим довольно жутким лабиринтом российской реальности. Что чувствуешь? Страх перед опасностями? Злость и желание сказать все предельно откровенно и прямо? Какое-то внутреннее обязательство — «об этом невозможно смолчать»?
— Страх и злость как гарнир к основному блюду — невозможности смолчать. Антон, невозможно не говорить, когда все пространство вокруг вопиет и кровоточит. Оно взывает к тебе, кричит в ухо — скажи, ты должен! Ведь совершенно понятно, что эти четырнадцать человек в «Минотавре» — обреченные, смертники. Они идут покорно, один за другим, как жертвенные животные. Можно посчитать их по головам. А наш герой прячет от них лицо, чтобы только не посмотреть в эту сторону.
В России такого фильма не снимут в ближайшие несколько лет. Не то что не решатся — просто не дадут. Изнутри — не позволят, извне — не найти на подобный фильм финансирования: знаю по себе, как это невероятно сложно. Тут не спортивный интерес, а непреодолимая потребность. Так у меня было с «Левиафаном». Я увидел финал: церковь построена на месте дома Николая. И у меня просто позвоночник лопнул от напряжения и силы правды. А дальше — дело решимости, готов ты на это идти или нет. Решимость есть: после ковида и смерти мне похуй всё. Я не могу миндальничать и говорить вполслова. «Вполразговорца». Этический долг исполнен.
Однако говорить дидактически тоже не имею права. И это долг перед эстетическим. Мой главный мотив — азарт говорить правду. Все остальное неинтересно. Всегда так чувствовал, каждый фильм делал как последний. Так было уже с «Возвращением», которое преспокойно могло бы остаться незамеченным фильмом телеканала REN TV. Ну раз уж есть возможность снять кино, хоть однажды, то только твой собственный фильм, снятый не по лекалам, не так, как удобно и принято. Я должен был сказать: ребята, это дыра в мироздании. Посмотрите в нее.
— Похоже, «Минотавр» — первый твой фильм за долгое время, где мы не знаем места действия. Какой-то далекий город, и все. Россия, невесть где.
— Прекрасно. Мне нравится твое «невесть где». Однако мы придумали название этому городу! В кадре появляется документ, где оно указано. Заполненная форма для военкомата, с адресами. Написано: «город Красноборск». Такого города не существует, да и в кадре никто этого рассмотреть не сможет, если на паузу не поставит.
— Тема женской измены возникала так или иначе в «Изгнании», «Левиафане», «Нелюбви», теперь здесь. Почему это для тебя настолько важно и интересно?
— В «Изгнании» переложу ответственность на Уильяма Сарояна. А тут Шаброль виноват. Он назвал фильм «Неверная жена». По сути, с ходу спойлер. А потом понимаешь, зачем и почему. Уже на второй минуте фильма ты все осознаешь.
Мне понравилось, как здесь выражена созерцательная природа кино. Видна функция кинематографа как механизма наблюдения за человеком. Мы знаем о неверности и в каждом слове и действии пытаемся ее рассмотреть. Сама ситуация измены интересна. Не просто стресс, а катастрофа. Люди рвут отношения, бьют по лицу, происходит черт знает что. Пограничное состояние, из тебя лезет та самая «голая обезьяна»! А если ты не животное, а человек, то пытаешься решать это иначе.
— Немалый риск — работа с артистами, у которых до сих пор не было серьезных драматических ролей, хотя стаж у них большой. Как ты выбрал на главные роли Дмитрия Мазурова и Ирис Лебедеву? Оба играют потрясающе.
— Это неважно, какие у них были роли до того. С любым актером я делаю пробы на нашем материале. Мне все равно, что у Димы Мазурова 158 ролей. Я вижу, что этот актер возьмет эту высоту; получит роль в «Минотавре» и справится с ней. То же самое с Ирис. Так было всегда и со всеми. Я не смотрю на бэкграунд. Иногда его просто невольно знаю, как с Мадяновым, иногда нет. Не заглядываю в Википедию. Зачем?
Передо мной актер, и я смотрю на него непосредственно, без предвзятости. Я ищу актера, который становится членом того же прихода, что и я. Это сразу слышно по тому, как мы разговариваем и о чем. Иногда актеры требуют рассказать об идее и сверхзадаче роли: этот подход не по мне. Я ищу актера, который максимально достоверен в кадре. И все. Вот Артур Смольянинов органичный, как собака, и он отлично справился. Не помню, чтобы я ему что-то объяснял.
— Многие отказывались, прочитав сценарий или узнав о замысле?
— Я давал себе отчет, что живущие в России актеры должны прочесть сценарий, чтобы понимать, в чем они собираются участвовать. Реагировали по-разному, многие отказывались. Один сказал: «Андрей, я читаю сценарий и плачу из-за того, что вынужден отказаться».
— У тебя, как актера по первой профессии и образованию, есть ощущение, что кто-то из твоих персонажей — это ты? Или все они в какой-то степени? Или никто?
— Нет, чтобы можно было указать пальцем на персонажа и сказать «это я», такого никогда не происходило. Может, только с мальчиками из «Возвращения» отчасти. Но я точно не понаслышке знаю, как происходят ночные непростые семейные разговоры. Текст все равно пишешь из себя. Возникают параллели, совпадения, сходства. Уверен, так же бы ответил тебе и автор сценария Семен Ляшенко.
— Тебе легко удается присваивать чужой материал? Вспомним опять, что «Минотавр» — ремейк.
— А зачем теперь это вспоминать? «Минотавр» — это «Минотавр». Никогда не задумывался о том, о чем ты спрашиваешь. Читаешь материал, а спустя какое-то время находишь ключ к нему, он открывает дверь… и ты уже в своей комнате. С «Возвращением», например, прошло больше полугода от первого прочтения до момента, когда я понял, что делать с этим сценарием. Мы все — сообщающиеся сосуды, зеркала друг друга. Называем что-то своим, а оно разлито в воздухе, как пронизывающие всех нас мифы.
Беседовал Антон Долин