«Горькое Рождество» Педро Альмодовара: у режиссера творческий кризис, поэтому он, конечно же, снимает про творческий кризис Получается как минимум красиво
В Каннах подходит к концу 79-й фестиваль. 20 мая там показали один из самых ожидаемых фильмов программы — «Горькое Рождество» Педро Альмодовара, картину, основанную на сюжете из его недавней книги. Придумать историю, сравнимую по силе с его самыми знаменитыми фильмами, Альмодовару не удается — и новая картина ровно об этом: ее герои — режиссеры, которым очень непросто даются новые сценарии. Антон Долин рассказывает, почему, несмотря на очевидные проблемы, «Горькое Рождество» все же интересно смотреть.
Как сообщает титр, на дворе 2004 год. У Эльсы (Барбара Ленни) в грозу раскалывается голова. Мигрень настолько сильна, что она просит своего друга Бо (Патрик Криадо) отвести ее прямо посреди ночи на прием к врачу. На самом деле ее накрыла паническая атака. Год назад ее мать умерла в такой же больнице, и они не успели попрощаться.
Как лечиться от такого, если даже сильные препараты не помогают? Психиатр советует уехать куда-нибудь подальше, и Эльса решает слетать на вулканический остров Лансароте, покрытый живописным черным песком. Там режиссерка двух культовых (то есть коммерчески провальных) фильмов, которая в последние годы зарабатывает рекламой, отважиться взяться за новый — третий — сценарий, посвященный ее детству и матери.
На экране появляется курсор, кто-то невидимый печатает у нас на глазах историю Эльсы. Как сообщает титр, мы перенеслись в 2026-й. За компьютером Рауль (Леонардо Сбаралья), стареющий щеголь — и тоже режиссер. Он работает над сценарием и пытается преодолеть творческий кризис, придумывая историю о точно таком же кризисе. За персонажем красавчика-стриптизера Бо скрыт Санти (Ким Гутьеррес), партнер Рауля. Прототип Эльсы — Моника, его верная ассистентка и агент на протяжении двадцати лет (Айтана Санчес-Хихон). Только что она уволилась, чтобы побыть с подругой — та потеряла ребенка. Поэтому Рауль дарит Эльсн такую же подругу, которая оплакивает схожую утрату…
Вы еще не запутались? Тогда добавим еще один уровень повествования. Мы в нашем времени, здесь и сейчас. Педро Альмодовар, 76-летний классик испанского и мирового кино, испытывает тревогу, неудовлетворенность собой и неспособность придумать сюжет, который мог бы сравниться с наиболее знаменитыми его картинами. Поэтому, листая собственную книгу «Последний сон», находит там отчасти автобиографический рассказ «Горькое Рождество» и трансформирует его в сценарий о Рауле, Эльсе и том сценарии, который напишет (хочется надеяться) она.
Автор в поисках персонажей, те — в поисках вменяемого, не настолько депрессивного автора. Чистый Пиранделло.
Спойлер: ни одному из трех сценаристов не удастся придумать по-настоящему увлекательную, последовательную и убедительную историю. В этом их критики — экранные или оставшиеся за кадром — совершенно правы. Вы услышите (или уже услышали, как минимум в Испании картина вышла в прокат) много жестких и беспощадных слов о 24-м фильме Альмодовара. Однако в некоторых случаях пометки на полях или комментарии интереснее, чем сам текст. «Горькое Рождество» — тот самый случай.
В фильме есть вставные номера магической силы. У других режиссеров они бы только тормозили действие, а здесь производят живительный эффект, добавляя к путаному нарративу что-то одновременно сюрреалистическое и документальное. Не в состоянии создать цельный шедевр и осознавая это, Альмодовар призывает нас насладиться красотой фрагментов, осколков — будто в музее артефактов какой-нибудь древней цивилизации.
На этих правах в действие полностью включен артистичный стриптиз Бо — тогда Эльса влюбляется в него и приглашает сняться в рекламе нижнего белья (в день съемок она узнает о смерти матери). Или невероятной красоты песня любимой исполнительницы режиссера — мексиканки Чавелы Варгас. Ее знаменитый музыкальный плач «La Llorona» дан в самом позднем, прощальном исполнении. В те годы, по меткому замечанию героинь, Чавела не столько пела, сколько говорила или шептала в микрофон.
Кажется, Альмодовару не удалось спеть, но и к его шепоту стоит прислушаться. Между строк сбивчивого, многословного фильма, полного сюжетных линий, брошенных на полпути, содержатся признания в чем-то сокровенно важном для автора — пусть большинство из них зашифрованы. Чужаку не под силу разобраться в большинстве отсылок и пасхалок. Так, на возникающей в фильме групповой фотографии из пары десятков участников — реальных лиц, фигурантов современной мадридской богемы — он с высокой вероятностью опознает лишь колоритную любимицу режиссера, актрису Росси де Пальму, ну и расслышит произнесенную ей фамилию «Баренбойм».
На фоне пестрого многолюдья, напоминающего о мовиде и молодости Альмодовара, лишь пронзительнее звучит сольная мелодия его нынешнего парадоксального одиночества — когда боль оказывается превыше славы.
Он по-прежнему умеет впечатлить верного ему зрителя безупречной комбинацией цветов и фасонов в декорациях и костюмах: по большому счету, любоваться этим можно и без привязки к сюжету с любого момента. То и дело встречаются мастерские цитаты из живописи — белый натюрморт в стиле Джорджо Моранди, одинокая фигура в комнате с картины Эдварда Хоппера.
Новый для Альмодовара оператор, барселонец Пау Эстеве Бирба, пластично и технично сшивает разнородные пространства и интерьеры в единое полотно. Музыка Альберто Иглесиаса чарует, как в лучшие времена — правда, ее многовато, что тоже свидетельствует о режиссерской неуверенности. На всем лежит легкий налет вторичности, декларативность которой придает зрелищу своеобразную меланхоличность.
Идеальным выражением этого настроения становятся умопомрачительные черные пейзажи Лансароте, где особенно выигрышно смотрятся яркие костюмы героинь. Так зрелищно, что хочется простить и забыть самоповтор: ведь в «Прерванных объятиях» 2004 года режиссер уже использовал со сходной целью точно те же ландшафты.
Хочется верить, что Альмодовар воспрянет и сделает более энергичный и свежий фильм — а верить в окончательность его несколько декадентского уныния, наоборот, не хочется. Он неоднократно прощался с аудиторией, снимая якобы последнюю картину-завещание: такое впечатление производили «Боль и слава», «Человеческий голос», «Соседняя комната», а теперь и «Горькое Рождество». Однако на пенсию режиссер по-прежнему не собирается (слава богу) и наверняка вернется.
Моника говорит Раулю: «Помни, писать и снимать фильмы — это еще не вся жизнь». Тот моментально отвечает: «Для меня вся». Тем лучше. Значит, мигрени не смертельны, панические атаки излечимы, а смерть еще не на пороге — просто кино не получалось. Но Альмодовар и тут выкрутился, сделав из творческой неудачи перформанс, от которого временами не оторвать глаз.
