«Владимир Путин теряет контроль над Россией» Под таким названием в The Economist вышла колонка бывшего чиновника российского правительства. «Медуза» публикует ее полный перевод
В британском журнале The Economist вышла анонимная колонка под названием «Владимир Путин теряет контроль над Россией». Ее автор — бывший высокопоставленный чиновник российского правительства. Материал сопровождается подписью «мрачный взгляд из Москвы» — это может служить указанием на то, что он продолжает жить в России. В статье автор рассуждает о том, что «каждый новый шаг Владимира Путина, направленный на сохранение власти, лишь ускоряет процесс распада». С любезного разрешения The Economist «Медуза» публикует полный перевод колонки.
Это случилось не как факт, а на уровне ощущения, мгновенного и всеобъемлющего: Владимир Путин завел Россию в тупик и никто не знает, что будет дальше. Первым проявлением стало изменение языка, используемого высокопоставленными чиновниками, губернаторами регионов и бизнесменами: они перестали использовать местоимение первого лица множественного числа, говоря о действиях властей в стране.
Еще прошлой весной все говорили «мы» и «наше». Война Путина против Украины может быть безрассудной и провальной, но она была общей. «Мы» находились внутри нее, и для всех «нас» было бы лучше, если бы она поскорее закончилась. Теперь же происходящее они описывают как «его» историю, а не «нашу». Не наш проект, не наша повестка, не наша война.
Его решения называют «странными». Еще более странный сам факт того, что он вообще что-либо решает. Речь идет не только о падении рейтингов одобрения. Будущее обсуждается уже не в контексте того, что решит Путин, а как нечто, что будет разворачиваться независимо от него — и, возможно, уже без его участия.
Эта смена риторики не означает восстания. Авторитарная система может долгое время существовать за счет страха, инерции и репрессий. Она по-прежнему обладает монополией на насилие, но утратила монополию на формирование будущего. В прошлом режим, несмотря на всю свою ложь, имел какой-либо проект, который мог навязать: «восстановление государственности», утверждение себя в качестве «энергетической сверхдержавы». Была даже «модернизация» до резкого поворота к ультраконсерватизму и войне.
Ирония заключается в том, что Путин начал войну, чтобы сохранить власть и созданную им систему. Теперь, впервые с начала конфликта, россияне начинают представлять себе будущее без него. Это результат стечения четырех факторов.
Во-первых, это растущая цена военных действий. Война в Украине предполагалась как специальная военная операция, проводимая избранными группами людей, которые получали финансовое вознаграждение за свои усилия, в то время как остальная часть общества продолжила бы жить как обычно. Эта модель рушилась по мере того, как война затягивалась и расширялась в масштабах. Она привела к росту инфляции и налогов, запустению инфраструктуры, усилению цензуры и бесконечным запретам. Это не война национального масштаба, но она финансируется на национальном уровне — и общество не получает взамен никакой цели.
Во-вторых, растет спрос на правила со стороны элит, которым пришлось вернуться в Россию вместе со своим капиталом. Раньше их права собственности защищал Запад. Для разрешения конфликтов и поиска защиты они использовали лондонские суды, офшорные структуры и международный арбитраж. Теперь же конфликты приходится разрешать внутри страны, без функционирующих институтов. Спрос на правила становится все более насущным по мере ускорения перераспределения активов.
За последние три года у частного бизнеса были конфискованы, национализированы или переданы лоялистам и приближенным активы на сумму около пяти триллионов рублей (60 миллиардов долларов), что стало крупнейшим перераспределением собственности со времен массовой приватизации 1990-х годов. Дело не в том, что элиты внезапно прониклись любовью к верховенству права или демократии. Но даже те, кто верен режиму, жаждут правил и институтов, способных справедливо разрешать конфликты.
Третий фактор — изменение геополитического климата, к которому сам Путин приложил руку. Россия считает, что она перестраивает мировой порядок. В действительности же она всего лишь катализатор: война России против Украины ускорила кризис западной демократии, рост популизма и усталость от глобализации. Сейчас Россия оказалась в мире, где правила слабы, а экономическая и технологическая мощь и грубая сила доминируют.
В мире, основанном на правилах, Россия могла бы использовать асимметрии: зависимость Европы от ее газа, место в Совете Безопасности ООН, советское ядерное наследие. Но теперь Европа покупает газ в других странах, место России в Совете Безопасности ООН обесценилось, а ядерный шантаж подорвал режим нераспространения, лишив Россию статуса арбитра. Когда сам порядок начинает рушиться, выгоды от путинского ревизионизма быстро исчезают.
Одновременно с этим Россия переживает кризис идентичности. Впервые за несколько поколений ей не хватает внешней модели, на основе которой можно было бы себя определять. Исторически она определяла себя по отношению к Европе и Западу в целом. Они существовали лишь для того, чтобы догонять, отставать, противостоять. Эта старая ось исчезла. Запад как единое культурное, военное и политическое образование находится в кризисе. Нет никакого «там», на фоне которого можно было бы определить «здесь». Это не идеологическая проблема. Это структурная проблема. Любое развитие в России должно иметь внутренний источник смысла, а правительство не в состоянии его обеспечить.
Четвертый пункт — это усиление идеологического контроля без каких-либо компенсирующих последствий. Прежний общественный договор, согласно которому государство не вмешивалось в частную жизнь людей, а граждане — в политику, рухнул. В прошлом система покупала лояльность людей удобством, услугами и потреблением. Теперь все, что она может предложить, — это репрессии, вмешательство и цензура, наиболее ярким проявлением которых стали нынешние ограничения на доступ к интернету.
Проблема заключается не столько в самих репрессиях, сколько в репрессиях без цели. Идеология по определению предполагает образ будущего. Эта идеология требует дисциплины, не предлагая будущего. От граждан требуют лояльности, но им не говорят, какому будущему эта лояльность служит. Политическая реальность выглядит непривлекательной даже для большинства технократов, участвовавших в ее построении. Оптимизм иссяк изнутри.
Все четыре фактора создают ситуацию, известную в шахматах как цугцванг: каждый ход ухудшает позицию. Система может существовать до тех пор, пока Путин находится у власти. Но каждый его шаг по сохранению и расширению этой системы ускоряет ее упадок. Его инстинктивной реакцией может стать усиление репрессий.
Он может начать новую войну. Но эти действия только ухудшат ситуацию. Он не сможет восстановить связь между властью и будущим. Он может лишь сделать разрыв более кровавым и опасным.
