В романе «Легенда о Карагай» Михаил Калужский сочинил десятки некрологов вымышленному композитору от лица разных авторов: почвенников, либералов и левых Это не сухая игра с формой, а очень эмоциональная книга
В издательстве книжного магазина «Бабель» вышла книга «Легенда о Карагай. Роман в 40 некрологах». Ее автор — Михаил Калужский, писатель, драматург и журналист. Это очень необычный по форме роман, который напоминает практики московских концептуалистов: он действительно, как и написано на обложке, состоит из сорока некрологов. Большинство из них — об одном человеке, композиторе Михаиле Арнаутове. Литературный критик Алекс Месропов убежден: пускай на первый взгляд это формалистическая игра с языками различных медиа, — правых, левых, либеральных, — под конец история становится по-настоящему эмоциональной и сильной.
Издательство «Медузы» выпускает книги, которые из-за цензуры невозможно напечатать в России. В нашем «Магазе» можно купить не только бумажные, но электронные и аудиокниги. Каждая ваша покупка помогает нашему книжному проекту выжить.
«Главный советский композитор после смерти Шостаковича» — такого неформального титула еще при жизни добился Михаил Арнаутов (1918-2010), вымышленный герой романа. Его важнейшим достижением стала опера «Легенда о Карагай», основанная на фольклоре тойчинцев — опять же вымышленном коренном народе Сибири. Оперу так ни разу и не поставили в театре: ее запретили в 1968 году. Это событие стало поворотным не только для композитора и его окружения, но и для всего советского искусства. Однако читатель до последнего не знает, что именно тогда произошло.
Самое оригинальное в книге Михаила Калужского — ее форма: сорок некрологов, датированных разными годами, от 1953-го до 2020-го. Почти все они написаны в память об Арнаутове, еще несколько — о его близких и просто людях, которые с ним как-то пересекались. Завершает роман расшифровка подкаста, посвященного композитору.
В стиле этих некрологов заметно влияние московских концептуалистов, которые в свое время деконструировали язык советской власти, идеологии, даже повседневной советской речи. Калужский использует схожий прием, но работает в основном уже с языками современных политизированных сообществ — российских и западных.
Обезличенный некролог Арнаутову, подписанный Союзом композиторов России, полон сухих фактов и канцелярита. Материал, вышедший якобы во Frankfurter Morgenpost (реального немецкого издания), написан по всем правилам западных медиа: это драматичный пересказ биографии с акцентом на политике. В либеральном интернет-СМИ авторка критикует композитора за то, что он принимал Сталинские премии и в целом шел на компромиссы с советской властью. В консервативном русском журнале автор винит либералов, что они-де присвоили себе Арнаутова. В левом медиа покойного обвиняют в империализме. В некоем интеллектуальном издании — намекают на его гомосексуальность. В фейсбучном же некрологе автор вспоминает, как однажды пообедал с Арнаутовым в московском заведении «Маяк». И так далее.
Важный нюанс в языковой игре Калужского — какие термины выбирают авторы с разными политическими взглядами. В биографии Арнаутова есть такой факт: после Второй мировой войны он ездил в этнографическую экспедицию и под впечатлением от нее написал рапсодию, которая стала прелюдией для будущей скандальной оперы. Но куда именно он отправился? Союз композиторов России и консервативный журналист пишут, что в Среднюю Азию. А западные журналисты и либеральные русскоязычные СМИ — что в Центральную.
В тексте много таких находок, которые помогают Калужскому найти нужную дистанцию и без надрыва поговорить об очень чувствительном вопросе — колонизации Сибири.
Арнаутов, типичный московский интеллигент, в 1964 году неожиданно уехал в Сибирь. Там он руководил музыкальной кафедрой и продолжал работу с «материалом народной музыки». Под влиянием сибирского фольклора он создал свою единственную оперу «Легенда о Карагай» — ту самую, которую затем запретили. Как выяснится в финале, запретили как раз потому, что люди разных политических взглядов говорят на разных языках. Причиной стал донос местного шовиниста, посчитавшего, что Арнаутов «фальсифицирует историю освоения Сибири», принижая роль «русских первопроходцев, освоивших бескрайние дикие просторы и прирастивших Сибирью матушку Россию».
Впрочем, композитор от этого доноса почти не пострадал. А вот другие люди, в первую очередь искренние энтузиасты Сибири, среди которых были как русские, так и коренные жители, как обычные функционеры, так и профессиональные исследователи — да, они пострадали. Их судьбы изменились радикальным образом.
В наши дни, в 2010-х и 2020-х, Арнаутова вновь пытаются отменить — но уже по противоположной причине: активисты считают, что на Сибирь, коренные народы и их музыкальные традиции он смотрел с колониальной позиции.
В финале романа, что немаловажно, голос наконец-то получает маленький человек, который, в сущности, оказался главной жертвой во всей этой истории. Отчасти он сумел восстановить справедливость, рассказав правду о запрете оперы, о доносчике и о самом Арнаутове.
Вопрос, от которого нельзя уйти, — почему Калужский выбрал именно такую форму? Помимо набора фактов, некролог — это субъективная интерпретация карьеры покойного, облеченная в характерные речевые конструкции, которые зависят от мировоззрения автора. Читая некрологи (да и работая над ними), нередко ловишь себя на чувстве недосказанности. Что некролог, что полноценная биография — далеко не то же самое, что жизнь или судьба. И как же, спрашивается, преодолеть этот разрыв?
Калужский предлагает нам проверенное временем средство — иронию. Ту самую иронию, которую французский писатель и литературный критик Анатоль Франс однажды определил как последнюю стадию разочарования. Реконструируя эти некрологи сорок раз подряд, словно репетируя одну и ту же смерть сорок раз, Калужский медленно, исподволь, меняет настроение текста — от шутливого к трагическому.
Когда мы наконец добираемся до последнего некролога и узнаем правду о прошлом, мы уже читаем не просто о фактах из биографии композитора Арнаутова. Теперь мы уже свидетели его морального выбора и политических компромиссов, его жизни и судьбы, а еще — маленькой коллективной трагедии. Трагедии, до недавнего времени почти неизвестной, которая произошла в богом забытом городке из-за запрета оперы «Легенда о Карагай».
И вот тут у читателя не остается сомнений: несмотря на причудливые эксперименты с формой, это был самый что ни на есть настоящий, очень эмоциональный роман.
Алекс Месропов