Многим не понравился фильм «Господин Никто против Путина». Его упрекают в упрощении реальности и эксплуатации детей И все же: эти претензии несостоятельны, считает Александр Баунов
Выигравший Оскар «Господин Никто против Путина» породил целую серию дискуссий в соцсетях. Наряду с теми, кто в восторге от фильма, много — среди русскоязычных зрителей — и тех, кому он сильно не понравился. Документалку ругают как за упрощение жизни в России, так и за постановочные кадры, а также за то, что режиссер Павел Таланкин подверг детей опасности и вообще использовал фильм для своего пиара. Все эти упреки в корне неверны, считает старший научный сотрудник Берлинского центра Карнеги по изучению России и Евразии Александр Баунов, которого «Господин Никто против Путина» тоже не оставил равнодушным. Он написал свою рецензию в издании Carnegie Politika. «Медуза» публикует этот текст целиком.
Режиссер Павел Таланкин получил первый в истории российского (и советского) кино «Оскар» за документальный фильм — Mr Nobody Against Putin. Претензии к лауреату прозвучали не только со стороны российского государства, что было ожидаемо, но и от части людей, выступающих против путинской пропаганды.
Большая часть недовольства касается того, что Таланкин как режиссер не вполне точно описал российскую действительность или воспользовался ею, чтобы покрасоваться на фоне. Эти претензии исходят из перспективы, которую можно назвать колониальной — или, если воспользоваться термином Александра Эткинда, внутренне-колониальной.
В ней наблюдатель автоматически ставит себя на место творца — обычно столичного. Творец приезжает в провинцию, снимает местных и уезжает с фильмом и фестивальными призами. Неслучайно в рецензии на фильм кинокритик Екатерина Барабаш поставила эту дискуссию в контекст споров столетней давности о документальном фильме об эскимосах или более недавних о фильме Виталия Манского о Северной Корее. Причем в обоих случаях авторы были профессиональными режиссерами.
Между тем Таланкин не режиссер. Он буквально Mr Nobody — не только в смысле слабости частного человека перед лицом всесильного тирана. «Никто» — это и его творческая позиция.
Таланкин не приехал в провинциальный моногород Карабаш. Он родился в нем, вырос, окончил школу, получил в ней работу и совершенно не собирался никуда уезжать — во всяком случае так, как это произошло, или становиться режиссером — во всяком случае так, это вышло.
Он не приехал «снимать жизнь», он жил своей единственной жизнью, снимая. Поэтому все неровности фильма — его колебания между слишком любительским и, наоборот, подозрительно постановочным — не дефект, а часть самой истории. Это фильм о том, как политическая реальность против воли человека превращает школьного учителя в подпольного документалиста.
Таланкин не режиссер документального фильма. Даже после того как фильм получил «Оскар», его автор — все еще не режиссер, и неизвестно, станет ли. Он сам — документ. Это не голос творца, поживившегося за счет маленького человека, а голос самого маленького человека. «Оскар» получил не режиссер за счет детей. «Оскар» получил один из этих детей.
Другой частый упрек фильму связан с защитой абстрактного детства. Подростки 15–17 лет в этой критике выглядят как существа, которым прежде всего нужно обеспечить спокойное взросление под защитой мудрых взрослых.
Но детство в диктатуре — тем более диктатуре, ведущей захватническую войну, — мало похоже на эту картину. Взрослые здесь не опекают. Они мобилизуют. В школе они не наставники, а агенты государства. Их задача не помочь подростку выбрать свой путь, а лишить его выбора. Направить туда, куда указывает государство, — на войну или на ее поддержку.
Трудно упрекать автора фильма в недостаточной заботе о детях. Взрослые по другую сторону его камеры заботятся о них куда меньше. Они выполняют государственный заказ — иногда равнодушно, иногда с рвением.
Никто из детей или родителей не давал согласия на милитаристские ритуалы, уроки ненависти, переписанную историю или визиты героизированных наемников. Но все это происходит.
Риск для будущего подростков — героев фильма в воинственной диктатуре, безусловно, существует. Но устроен он иначе, чем в обычных обстоятельствах. Негативное в карьерном смысле внутри диктатуры нередко оказывается позитивным в нравственном.
Главный риск для подростка — не оказаться в оппозиции режиму, а стать его безвольной и бездумной частью. Не дай бог сделать в нем успешную карьеру, чтобы репрессировать или отправлять на смерть других. Поэтому трудно считать трагедией ситуацию, когда сомнение режима в чьей-то лояльности мешает человеку сделать карьеру в его рядах.
Критика иногда исходит из предположения, что подросток прежде всего хочет не выделяться. Слиться со средой, быть у старших на хорошем счету. Но опыт подростков предыдущей версии российского авторитаризма — включая мой собственный, — как и подростков вообще во всем мире во все времена, говорит об обратном.
Подростку хочется быть заметным. Самостоятельным. Субъектным. Фильм Таланкина — вопреки опасениям критиков — дает им такую возможность, и вовсе не вопреки их желанию. Они делятся своими мыслями не на скрытую, а на открытую камеру. Явно в расчете быть услышанными, запомненными — сейчас или потом. Просто масштаб аудитории оказался больше, чем они могли себе представить.
В малособытийной оптике регионального школьника — как у меня в советском Ярославле, или из совсем маленького и почти никому не известного города, как у героев фильма, — сняться в фильме, который увидит большой мир, а затем выиграть вместе с ним «Оскар» означает прожить жизнь не зря. Причем сразу, в самом ее начале.
Для многих из этих подростков это событие останется одним из важнейших в жизни. Возможно, для кого-то самым важным. И уж точно это самое важное сейчас.
Для тех из них, чей нонконформизм носит более осознанный характер, это еще и соучастие в борьбе со злом, практически воплотившийся в жизнь Гарри Поттер. То, что делает Таланкин, — форма сопротивления. Недавно ушедший от нас социолог Джеймс Скотт называл такие практики everyday resistance — повседневным, если угодно, бытовым сопротивлением.
Основатели Opus Dei учили, что евангельская жизнь и даже святость возможна на любом рабочем месте, а не только в монастыре. То же может относиться и к сопротивлению. Кроме сопротивления в открытой оппозиции есть формы противодействия власти, возникающие внутри самих институтов государства.
Формально Таланкин занимал лояльную позицию школьного учителя и честно выполнял административную функцию съемки официальных видеоматериалов. Но именно это положение внутри системы позволило ему документировать происходящее и показать пропагандистскую инфраструктуру изнутри.
Такое использование лазеек — внешняя лояльность при внутренней дистанции — исторически одна из немногих стратегий для людей, остающихся внутри авторитарных систем. Правда, чтобы показать пропагандистскую машину изнутри, Таланкину пришлось покинуть и систему, и страну.
Напрасно считают, что он ничем не рисковал, потому что снимал по работе, в рамках служебных обязанностей. С того момента, как он вступил в контакт с продюсером, начал переписываться с ним и выполнять продюсерские указания, он фактически попал в поле действия статьи о госизмене.
Даже тогда, когда он записывал в режиме монолога критические комментарии к школьной жизни или совершал, казалось бы, никому не видные протестные действия против буквы Z, в сочетании с перепиской с зарубежными продюсерами они превращались в крайне рискованные.
В этом смысле внешне постановочные кадры с закапыванием и прятанием дисков — не театрализация опасности. В тот момент, когда работа в школе стала одновременно работой над фильмом, постановка с прятанием дисков стала реальностью.
Многие даже из тех, кто сам подвергается риску за свою независимую позицию, недовольны фильмом, который упрощает Россию. К сожалению, этот упрек, адресованный критикам России, существует в публичном пространстве уже четверть века, но Россия за это время не усложнилась.
В начале 2000-х значительная часть думающей России объясняла миру, что страну нельзя редуцировать до Путина, КГБ, коррупции или «Газпрома». Что Россия сложнее, разнообразнее и тоньше любой схемы или описания на экспорт. И это, кстати, правда. Россия действительно намного разнообразнее любой своей редукции — то есть любого упрощения до нескольких ужасных черт даже сейчас.
Но ни эта сложность, ни разговор о ней не помешали начаться предельно простой войне, начатой поверх и вопреки всей этой сложности. Поэтому и внешний, и внутренний наблюдатель вправе иногда эту сложность игнорировать.
Возможно, это не всегда рационально для выбора политических стратегий — там действительно важно различать оттенки. Но странно требовать учитывать всю нашу сложность от каждого высказывания на наш счет. Россия упростила сама себя гораздо сильнее, чем это сделал Таланкин. Собственно, он и занимается тем, что с болью фиксирует это упрощение.
Человек, который посмотрит этот фильм, и так узнает о России достаточно много. Например, что до войны российская школа была хоть и не идеальной, но мало отличалась от тысяч других школ в тысяче других мест с такими же, в целом не злыми и даже заботливыми, учителями. Что школьники и учителя, здания и люди в промышленном городке за тысячи верст от столиц были не так уж мрачны и не так уж отличались от больших городов и даже от большого мира. Что все это не было пространством мрака и злобы, а начало становиться им буквально на глазах. Что даже в этом потоке был один, автор фильма, который не согласился и нашел свой способ противостоять насильственному озлоблению. А значит, наверняка есть и другие такие.
Но вряд ли это дает право требовать, чтобы рассказчик о зле непременно показал зло во всей его цветущей сложности. Тем более что этот «Оскар» — не просто награда за документальное кино, а признание повседневного сопротивления, которое оказалось успешным.
Carnegie Politika