«Зоорландия прямо сейчас на глазах Союза уничтожает целые города. А Союз в ответ выражает обеспокоенность» Почитайте фрагмент романа «Я умею падать» Наталии Крупениной — об альтернативном мире, где в 2022-м тоже начинается война
В марте в издательстве «Медузы» вышел фантастический роман «Я умею падать» Наталии Крупениной («Сломанное время», «Как приготовить пирог из цифр?»). Это наша первая книга в жанре young adult, ее герои — подростки, которые живут в альтернативном мире, во многом очень похожем на реальный. В частности, в феврале 2022 года там тоже начинается война: страна под названием Зоорландия нападает на соседнюю Украину, а жители Города, включая главную героиню Лизу и ее маму, делают все возможное, чтобы помочь беженцам. Публикуем отрывок из романа — о первых неделях, когда над Украиной заработала Машина войны.
12 марта, суббота
Я хорошо помню, когда именно забеспокоилась. Была суббота — третья суббота с тех пор, как заработала Машина войны. По субботам мы всегда созваниваемся с Тимом.
Мы познакомились кучу лет назад — нам обоим, наверно, даже тринадцати еще не было. Мне подарили мой собственный ноутбук, я села играть в Геншин, и в тот же день познакомилась с Тимом. Мы долго играли вместе в Геншин, потом нам надоело, и мы переиграли в миллион других игр. Последнее время у нас для этого был выделен вечер субботы. Но иногда мы уже даже не играли, а просто болтали о чем-нибудь.
Если подумать, то получается, что Тим — один из самых близких моих друзей, буквально сразу за Анелькой. Несмотря на то что я его даже не видела никогда вживую — только по видео. Это чисто онлайн-друг, живет в какой-то другой стране, там все устроено немного по-другому. Я столько знаю про его город, а как он называется — забыла.
Понимаю, это звучит максимально тупо. Но я помнила какие-то по-настоящему важные вещи — что девятиэтажки во дворе у Тима стоят буквой П, а в соседнем дворе остались старые скрипучие качели чуть ли не из прошлого века. Я помнила, что рядом есть поле, где можно играть в футбол, — тренировки и так три раза в неделю, но этого мало, так что здорово, что поле рядом. Я помнила, что рядом есть море и это море отличается от нашего — оно более темное и более теплое.
В первую субботу нам всем было как-то ни до чего, поэтому я просто скинула Тиму сообщение, что не смогу. А на следующей неделе я его ждала как обычно. В мессенджере было видно, что он уже больше недели не был онлайн. Я написала ему несколько сообщений, но всерьез не волновалась. В конце концов, так уже бывало — возникали всякие обстоятельства. У Тима, насколько я поняла, была немного странная и вздорная мама, иногда он уезжал со своим футбольным клубом на соревнования, иногда были проблемы с интернетом. Бывало, что мы подолгу не общались. Правда, он никогда не пропадал просто так.
Двенадцатого марта я смотрела на нашу переписку. Последняя ее часть была исключительно односторонней.
[привет]
[эгей?]
[ау?]
[ну тогда до следующей субботы?]
[Тим, напиши что-нибудь]
[с тобой всё в порядке?]
[Ну напиши хоть, что больше не можешь со мной общаться.]
Я начала злиться. Мне ужасно не хватало Тима все эти дни. Ему было столько же лет, сколько мне, но он умел рассуждать очень спокойно и по-взрослому. Примерно как Илья, но с гораздо большей теплотой. Возможно, в этом есть какое-то влияние морей, теплого и холодного. По сравнению с Тимом Илья немного отмороженный.
Но чем больше я на это смотрела, тем меньше обижалась и больше волновалась.
Две недели я читала новости и думала, как ужасно, что рядом началась война. Я смотрела на тени Машины в небе и тревожилась, что она доберется до нас. Я злилась на родителей, что у них не получается жить как раньше. Я вспоминала про Тима, но не думала о нем самом.
И вот теперь я внезапно почувствовала, что сердце бьется очень быстро и высоко, где-то в горле. Я полезла в его профиль, уже зная, что там увижу.
И я увидела. Даже сейчас мне стыдно это писать.
«Какая-то другая страна» — это была, конечно, Украина.
А город с качелями и футбольным полем назывался Мариуполь.
Я закрыла крышку ноутбука и легла под одеяло.
14 марта, понедельник
Выходные прошли в каком-то тумане. Я чувствовала себя как боксер, пропустивший удар. Наверно, они чувствуют что-то в этом духе.
И самое ужасное — никто не мог мне помочь. Я даже не рассказывала никому о том, что Тим пропал и больше не отвечает и, наверно, его убили в Мариуполе.
Что бы я сказала? О, вы знаете, у меня был друг, ну как друг, я ни разу его не видела. Его зовут Тим, а фамилию я не знаю. Мы общались, а теперь он мне не отвечает ни в телеграме, ни в дискорде. Нет, телефона я не знаю. Нет, в тикток он и так ничего не выкладывал. А, да, он живет в Мариуполе.
И что бы мне ответили? Ты вообще знаешь, что происходит в Мариуполе? Ты вообще знаешь, что происходит? Очень сочувствую, но… Но.
Ну Анельке, конечно, рассказала. Анелька сама сразу поняла, что что-то случилось, и так пристала, что пришлось рассказать. После этого стало немного легче. Примерно на одну миллионную.
Но в это время практически никто ничему не радовался, все напоминали зомби. Так что я особенно не выделялась.
Все время светило солнце — у нас так редко бывает в марте. Ни снега, ни дождя, только ветер. Солнце и ветер, и очень холодно. Я никогда не могла понять, почему бывает холодно, когда светит солнце, и все карты с синими и красными пятнами и стрелками мне ничего не объясняют. Но в этот раз, возможно, холод был связан с работой Машины, я что-то такое читала.
Машина войны забирает энергию из окружающего воздуха и перерабатывает ее собственно в войну. При этом температура в радиусе 1500 километров падает — не очень сильно, но заметно, на градус-полтора в среднем. Кроме того, Машина выбрасывает в атмосферу черный дым, который рассеивается на еще большей территории. Поэтому казалось, что свет стал содержать немного тьмы, и от этих солнечных весенних дней было ощущение черноты. Черные солнечные дни.
Взрослые как будто соревновались друг с другом в безумии. Некоторые боялись, что Зоорландия вот-вот включит Машину над нами. Другие боялись, что Зоорландия не ограничится обычной и соберет Машину ядерной войны. Третьи боялись, что рухнет экономика. Четвертые еще чего-то боялись. Вообще кругом чувствовался страх.
Мои родители потонули в своих телефонах. Они читали новости круглосуточно, в том числе когда ходили, готовили еду, ели и разговаривали с нами. На работе, я предполагаю, они тоже читали новости. Вместо работы. И вместо сна тоже — по крайней мере, я больше не видела, чтобы они спали.
Анелькины родители жаждали отправить свою девочку в безопасное место. Они у нее в разводе, но сохраняют хорошие отношения. Тут они тоже выступили с общим мнением, но не смогли договориться о деталях. Папа предлагал отправить Анельку в Италию, где у него друзья и где она сможет продолжать учиться музыке. Мама топила за Париж, там у нее сестра. И там Анелька, конечно, тоже сможет продолжать учиться музыке. Сама Анелька сохраняла полную невозмутимость.
— Ну я пока им ничего не говорила, — объяснила она. — Может, они еще не договорятся, чего зря скандалить. Но я никуда не поеду, вот еще.
Николь рассказала, что ее мама и бабушка купили генератор и поставили в подвале. И вообще оборудовали подвал, чтобы там можно было жить, если вдруг начнутся бомбежки.
— Так что если вдруг начнутся бомбежки, — мрачно сказала Николь, — добро пожаловать. Пять мешков картошки, тушенка, десять двадцатилитровых бутылок воды… И другие радости.
Тёминого папу отправили в командировку на неопределенный срок — непонятно куда. Тёма то ли сам не понял, то ли просто не мог объяснить.
— Мама нервная — жуть, — сказал Тёма. — Она сама хотела куда-то ехать, а тут эта папина командировка.
Родители Артура поругались и решили пожить отдельно. У Артура есть родственники в Зоорландии с папиной стороны и родственники в Украине — с маминой. У этих родственников совершенно разные точки зрения насчет того, можно ли было включать Машину. Одни накрутили маму Артура, другие — папу, в результате мама обозвала папу зоорашистом, а папа хлопнул дверью.
— Они вообще не могут понять друг друга. Как будто один говорит: это облако? А другой ему: это яблоко.
— В смысле? — Николь красиво изогнула одну бровь. У меня так никогда не получается. — Они прямо так и говорят, эти люди из Зоорландии? «Правильно мы начали войну»?
Артур только вздохнул, так что ответил Илья:
— Они говорят, что Украина сама собиралась включать Машину. То есть они собирались нападать, и поэтому Зоорландия решила начать первой. Чтобы предотвратить удар. И они, кстати, вообще не говорят про войну. Они называют это «специальная военная операция».
— Что за бред, — сказал Тёма, — это же Машина войны, а не Машина специальной военной операции.
Мы все помолчали. В голове это укладывалось плохо.
— Ну там же пропаганда, — сказала Николь, — видимо, она как-то так и работает.
— А как у тебя? — спросила я Илью.
Он пожал плечами:
— Да примерно как у всех… Мама предлагает поехать по обмену в Кению. Папа собрал всем тревожные рюкзаки — документы, немного денег, необходимые вещи. Но есть и плюсы. Пока обходимся без генератора.
17 марта, четверг
На уроке истории Илья спросил у Магдалены:
— А почему никто ничего не делает? Зоорландия прямо сейчас на глазах Союза уничтожает целые города, просто разносит в пыль. А Союз в ответ выражает обеспокоенность. Серьезно? Это так и работает в политике?
Я все время надеялась, что кто-нибудь об этом спросит — и, конечно, это смог сделать только Илья.
Но впервые за все время, что я знаю Магдалену, она начала отвечать нечто совершенно невразумительное. Что-то о том, что Украина не входила в Союз и, чтобы не нарушать международных соглашений, мы можем помогать только другими способами. Я еле сдерживалась, чтобы не вскочить и не заорать.
Магдалена вздохнула и остановилась, а потом очень осторожно сказала:
— Я думаю, правда в том, что никто не был по-настоящему готов, что Машина войны прямо здесь, под боком у Союза, может включиться по-настоящему и надолго. Помимо этого, Зоорландия располагает доступом к Машине ядерной войны и все боятся, что она всерьез уничтожит мир. По крайней мере совершит необратимое.
— Иными словами, — закончил Илья, — все достижения и ценности современного мира оказались беспомощны.
22 марта, вторник
Еще через неделю я так устала, что почти собралась поговорить с мамой. У нас вроде неплохие отношения, и, наверно, раньше я бы поговорила с ней сразу. Но маму отморозило, кажется, еще сильнее, чем остальных родителей. Хотя она и не переоборудовала подвал.
Я хотела после ужина рассказать ей про Тима и спросить совета, что тут можно сделать. Но оказалось, что она сама хочет поговорить.
— Лиза, — сказала она перед ужином, — тут такое дело. Я пока не говорила Сане и Жене, вот хочу сейчас сказать, после ужина. Но сначала — тебе. Я собираюсь уехать, получается, на девять дней.
Тут она сделала паузу. Я тоже молчала. Почему-то я этого не ожидала. Зачем ей куда-то ехать прямо сейчас?
— Я поеду в город, который называется Пшемышль, это на границе с Украиной. Через него едет много беженцев, и там нужна помощь.
— Понятно, — сказала я. — Понятно. И когда ты уезжаешь?
— Послезавтра.
Я подняла брови — в том смысле, что о таких вещах мне было бы приятно знать немного заранее. Мама это и сама понимала.
— Это действительно неожиданно, — сказала она. — Но я только сегодня с ними договорилась. И купила билеты. Вот и все.
Дальше она еще говорила, что у нас все должно быть в порядке, и что я молодец, и что она очень мне благодарна, потому что может на меня рассчитывать, и что Фиона будет приходить и помогать, и еще какие-то подобные вещи. Я не очень слушала.
— Всё же в порядке? — спросила она, и пристально на меня посмотрела. Кажется, ей в первый раз показалось, что что-то может быть не так.
Я сразу встряхнулась и жизнерадостно сказала:
— Конечно. Конечно, у нас все будет в порядке.
— А ты?
Но тут я уже знала, что ответить.
— Ну слушай, — как можно более естественно ответила я, — не могу сказать, что рада так неожиданно узнать, что ты уезжаешь. Не самый веселый момент. Но ничего такого. В целом все хорошо.
Потом она ушла разогревать еду, а я еле-еле подавила желание снова с головой укрыться одеялом.
24 марта, четверг
Утром папа повез маму в аэропорт, а я повела Саню и Женю в школу. Так что мы попрощались дома. Мама явно очень нервничала, но при этом я заметила еще кое-что.
Впервые с начала войны она выглядела почти как человек. Я не могла бы объяснить, чем отличается человек от нечеловека, но чем-то явно отличается. Как будто тень, которую отбрасывала Машина войны, стала чуть более прозрачной — именно над мамой.
Наверно, это должно было бы меня порадовать, но я только сильнее разозлилась.
Мы ехали в трамвае, и Саня висел на поручне, а Женя незаметно — как ему казалось — пинал сумку на колесиках, которой его толкнула какая-то простокваша. Вместо того, чтобы сделать ему замечание, я старательно игнорировала ситуацию.
Я отвернулась к окну и смотрела, как собирают Машину перевода часов. Я думала, что, может, ладно. Может быть, сейчас мы потерпим, а потом мама вернется и станет немного легче. Дни будут не такими черными. Это как в детской книжке, где старушка жаловалась на тесный домик, а мудрец ей посоветовал поселить там еще и всех домашних животных: курицу, козу, свинью и корову. Только, чур, без вопросов! Когда она их выгнала, дом стал казаться просторным.
Но потом я запретила себе так думать. Понятно, что, пока война продолжается, чернота никуда не денется. И что бы там мама ни делала, Машину она не остановит.
