Умер писатель и критик Дмитрий Бавильский Его друзья и коллеги пишут о нем так, что хочется немедленно отправиться читать (или перечитывать) его тексты
17 февраля умер Дмитрий Бавильский — писатель, драматург, критик и редактор. Ему было 57 лет. Бавильский — автор нескольких романов, в том числе «Семейство пасленовых», «Едоки картофеля» и «Ангелы на первом месте». Кроме художественных текстов, он написал множество книг и статей о самых разных областях культуры: о литературе, академической музыке, современном искусстве и театре. На его смерть откликнулись десятки людей разных профессий — друзья, коллеги, герои его материалов. Мы собрали отрывки из некоторых постов, которые помогают понять масштаб Бавильского — как культурного деятеля и как человека.
Костянтин Рильов
журналист
Культура была для него божеством, которому он преданно служил. Лично я ему еще благодарен сейчас за поддержку Украины, особенно в начале войны. Многие в России молчали. Он не молчал. Безумно талантливый, чувствительный человек. Я до последнего обожал его тексты о выставках — так писать о них не мог никто. Сложно поверить — Дима был полон сил и энтузиазма и как мог своим феерическим письмом оживлял скудную современную культурную жизнь Москвы. Теперь нет и его света. Покойся с миром, Дорогой Друг. Царствие тебе Небесное.
Артур Гранд
поэт и журналист
Дима был удивительным критиком — идеальный читатель любого писателя, старающийся не подъебнуть или развернуть свои идеи на чужом материале, а вникнуть в этот чужой материал, разобраться, как тот устроен, и подробно описать. Он обладал невероятной толерантностью ко мнению или интонации, отличными от его. Писал книги — романы, мемуары, травелоги, полноценно существовал в литературе, но думал далеко не только о ней, пристально интересуясь театром, искусством, кино, философией, архитектурой. Он напряженно следил за политикой и испытывал буквально физическую боль, наблюдая за тем, как режим превращался в диктатуру. Кажется, где-то в начале третьего путинского срока он сильно болел и написал мне, что происходящее в стране воспринимает столь остро, что это стало причиной болезни. Думаю, ему — демократу по духу — было безумно сложно существовать в атмосфере неофашизма.
Леонид Соколов
театральный блогер
Как по роману «Улисс» Джеймса Джойса можно будет воссоздать столицу Ирландии Дублин, так и по Бавильскому можно будет в деталях восстановить Челябинск. Его Чердачинск — особый мир, который мы теперь потеряли…
Рубен Давид Гонсалес Гальего
писатель
Когда-то очень давно Дмитрий Бавильский был первым российским критиком, кто официально и, может быть, слишком восторженно принял меня как литератора.
Потом были многочасовые разговоры по скайпу. Мы очень близко и много общались. Он за что-то путано и неловко благодарил.
Дима очень честный и очень точный критик из прошлого времени. Для него текст был всем. Для него существовал скорее текст, чем мир. Безупречная логика, блестящий стиль.
Спасибо, Дима. Спасибо всем, кто был с ним.
Елена Пашутина
искусствовед
Бавильский был из тех, кто соединял события сегодняшней быстротекущей жизни в искусстве, литературе, музыке, театре с огромным культурным наследием, ему ведомым. Его хроники художественной жизни похожи на личный дневник наблюдающего, открытый для всеобщего пользования. И необозримо число благодарных читателей, которым будет не хватать его размышлений, его слов… Большая утрата. Светлая память.
Елена Соловьева
литературный критик
Дима заставил писать меня для толстых журналов, т. е. объяснил, что я это могу. И ставил мою мысль, как пианистам ставят руку. Я прекрасно понимала, как мне повезло иметь такого учителя и всегда удивлялась, почему он не преподает. Вот и вчера, 17 февраля, хотела ему написать очередное «спасибо за науку», благодаря которой я смогла внятно изложить концепцию по «народным феериям» «Коляда-театра» за 15 минут. О его смерти я узнала за 10 минут перед выходом на кафедру. На слове «суггестивный» чуть не разревелась при всем честном народе, для меня это «его» слово, как и выражение «агрегатное состояние». Ну да, и так бывает.
Ольга Раева
композитор
Дима был очень важным человеком для меня. На протяжении ряда лет — начиная с 2010 — я писала не только нотами, но и буквами разные записки и проч. […] А ведь это заслуга Димы — это он «раскрутил» меня на то, чтобы я записывала свои мысли, впечатления, ощущения. Он тогда появился совершенно как будто случайно — прислал мне мэйл: оказывается, был на проекте Серебренникова «Гамлет-машина» в МХТ, в котором прозвучал фрагмент моей музыки. И вот, как-то по фрагменту понял, что со мной есть о чем поговорить.
И мы начали переписываться — это была переписка-интервью его со мной для книжки, которая позже вышла под названием «До востребования» (беседы с современными композиторами о них самих и о классиках — впрочем, о чем бы не была беседа, особенно, если она с композитором, поэтом или художником, она так или иначе о нем самом). Перселла, Баха и Бетховена предложил сам Дима. А Глинку — я. И до сих пор раскаиваюсь, что не приняла предложения тогда поговорить о Рахманинове — видимо, не созрела еще. А потом было уже поздно, поздно, поздно…
Ольга Балла
литературный критик
Думаю о том, что он прожил, в сущности, завидную жизнь (хочется сказать, что ее краткость искупается ее интенсивностью — нет, не искупается; он был задуман огромным и был огромным). Такое соответствие самому себе, своим принципам, ценностям, потребностям удается, наверно, настолько немногим, что почти никому.
Алеша Самятин
куратор
Я сейчас не могу вспомнить, как мы начали общение — это было больше пятнадцати лет назад. У меня в то время была многолетняя клиническая депрессия. Каждый новый человек был для меня мучением. […] Я помню, что он меня обескуражил своей открытостью, искренностью и честностью. Я почти ничего не знал о нем, он почти ничего не знал обо мне. Но он разговаривал со мной так, как будто мы всю жизнь перед этим дружили. Он был не просто доброжелателен — он был добр. Внимательно меня слушал и откликался на каждое слово — вникая буквально во все. Ни на чем не настаивал — предлагал.
Павел Руднев
театральный критик и куратор
Сейчас я вспоминаю два наших разговора, которые меня поразили, расширили мое сознание. Что-то во мне поменялось после этих двух откровений.
Дима говорил: «Я не боюсь ни тюрьмы, ни болезни. Человек свободен потому, что мне никто не может запретить думать о Пушкине». С такой философией действительно не страшно маргинализироваться. Его статьи чем дальше, тем больше становились метатекстом, в котором критическая рецепция приобрела характер приватного письма, от себя к себе. Он через чужие произведения разбирался с собой. И продолжал в одном тексте мысли предыдущего.
И второе. Разговорились об информационном пространстве. И я не очень понимал его позицию. И он вдруг: «Паша, а ты знаешь, как зовут солистов группы „На-На“?» Это было время, когда группа была на слуху, и я согласился, действительно, знал. Хотя опешил, что эстет Бавильский вообще это произносит. Дальше еще более сокрушающий вопрос: «Паша, а ты хотел это знать?» Я: «Менее всего на свете я хотел бы это знать!». Дима: «Вот проблема в том, что ты знаешь очень много того, чего бы ты не хотел знать. Медиа — это манипулятор и террорист. Они войдут в твой дом через холодильник и утюг».
Спи, Дима. Думай о Пушкине и забудь уже, как зовут солистов группы «На-На».
«Медуза»