«Мы дразнили аудиторию. А сейчас хочется общаться» Публикуем фрагмент книги «Когда мы поём, поднимается ветер» о группе Shortparis, которая превращала реальность путинской России в перформанс
20 февраля умер солист группы Shortparis Николай Комягин. Shortparis — одно из самых ярких явлений в российской музыке последних десятилетий. Уникальный звук, яркие живые выступления-перформансы (зачастую на не подготовленных для этого площадках, например в продуктовом магазине) и ни на что не похожие клипы (вот лишь несколько примеров). Николай Комягин был не просто вокалистом и фронтменом, но и идеологом группы. «Медуза» публикует фрагмент книги журналиста Александра Горбачева «Когда мы поём, поднимается ветер» — о том, как с течением времени менялась музыка Shortparis и как эволюционировали отношения группы со слушателями, от отстраненных арт-перформансов до призывов «успокоить друг друга и погоревать вместе».
«В тот момент, когда мерило подлинности перестает работать в процессе создания произведений искусства, преображается вся социальная функция искусства, — писал Вальтер Беньямин. — Место ритуального основания занимает другая практическая деятельность: политическая». Это хорошо рифмуется с Shortparis, которые превращают — или, во всяком случае, превращали — политику в ритуал.
Можно зайти и иначе. Фильм Кирилла Серебренникова «Лимонов, баллада об Эдичке» начинается с интервью, которое у главного героя берет французский журналист. «Есть два образа русского писателя: диссидент и официальный советский литератор», — говорит репортер. «А я — новый вид писателя, — отвечает Лимонов, сидя с сигаретой у пишущей машинки. — Не официальный и не диссидент. Некоторые и не представляют, что может быть что-то другое. Мне все равно, тут жить или там. [Такой выбор] — это глупо». В это время на заднем плане постепенно заводится цифровой бит песни «Русский танец», и вокалист Shortparis Николай Комягин кричит: «Это русский танец! Раз! Потанцуй со мной! Два!» — ибо то, что говорит Лимонов, это и про него тоже.
А можно без «ибо»? Можно.
Shortparis — очень хитрый кейс. Выражаясь языком философа культуры Ханса Гумбрехта, группа целиком посвятила себя производству присутствия — то есть музыки, которая работает, помимо значения, на уровне невербальных ощущений, первородных эмоций, образов, способных примерять на себя абсолютно разные смыслы. Комягин говорил об этом применительно к одной из своих затей: «Мы сделали максимально непонятный знак, отказываясь вкладывать в него что‑либо. Его интерпретации бесконечны». Интерпретации, но не страсти: например, самая известная их песня «Страшно» наглядно занимается порождением тревоги — и на то же самое работает клип. При этом свою чувствительность Shortparis конструировали, обложившись огромным количеством источников и дискурсов: от Батая и ситуационистов до Летова и концептуалистов. Грубо говоря, это группа, которая максимально постаралась, чтобы о ней невозможно было сказать грубо.
Выходцы из новой российской волны, появившейся на рубеже прошлого и позапрошлого десятилетий, Shortparis изначально следовали привычным эскапистским стратегиям: пели на французском языке, живя в Новокузнецке, и играли минималистичный постпанк, занимаясь в первую очередь изображением, постановкой жанра (театральные элементы останутся важными для них и потом). В середине 2010-х, вскоре после переезда музыкантов в Санкт-Петербург, все изменилось — группа перешла на русский и перепридумала себя как концептуальный проект, который эстетически критикует поздний капитализм в его российском изводе, одновременно демонстративно в него встраиваясь. На уровне звука Shortparis стали определять себя через три разнонаправленные составляющие: неумолимый бит, ориенталистские гитарные риффы и предельно искусственный, маньеристский, почти оперный вокал Комягина. На уровне смыслов они сделали ставку на акции, открытые вызывающие высказывания, которые могли провоцировать самые разные толкования, но главное — вызывали реакцию: выступали в круглосуточном продуктовом магазине, хотели поставить спектакль на заводе, обращались к рабочим сцены на кыргызском языке, заявляя, что играют для них; каждый их концерт превращался в перформанс и тем самым увеличивал их востребованность.
Более всего Shortparis любили играть с политической символикой: мундиры, марши, менты, сусальное золото, башни Кремля, красное знамя, цари, иконы, пролетариат — все это перемешивалось в их песнях в многозначительные жесты, для которых группа принципиально не давала ключей. «Массовый потребитель либо требует от нас политической повестки и четкой позиции, которую мы должны занять: либо левые, либо правые, — либо может пытаться нас укорить в попытке игры на конъюнктуре. Но этого откровенно с нашей стороны нет», — говорил Комягин, прекрасно понимая, что именно такая стратегия дает группе бонусы в медиаполе: любые социальные жесты в культуре заведомо привлекали к себе повышенное внимание СМИ. Можно сказать, что Shortparis оказались одними из бенефициаров, с одной стороны, полной зачистки политического поля — и, с другой стороны, очевидного запроса как минимум активной части общества на политику. «Структуры не выходят на улицы», — цитировала группа революционеров 1968 года, не упоминая, что на них не выходят и песни, зато они могут освободить от накопленной фрустрации; музыкальная логика многих сочинений Shortparis — это именно что аккумуляция и последующий взрыв. Или вот еще одна подходящая цитата: «Мы ждали знака, / Ждали любого флага, / Нам задолжали / В этой стране» — Shortparis именно что предлагали эти самые знаки, но не рисковали писать на своем флаге лозунг.
И конечно, это была музыка, выражавшая парадоксальную реальность позднепутинской России: то, что группа, как бы критикующая консюмеризм, культурное потребительство и государственное бездушие, выступала на презентациях дорогих брендов и в джентрифицированных пространствах с дорогущей арендой, отлично рифмовалось с общей логикой жизни, в которой на благоустроенных бульварах регулярно били людей дубинками, а в прогрессивных ресторанах сидели решалы и сотрудники ФСБ. Как пел тот же Оксимирон, слева рестик, справа арестик — вот Shortparis располагались ровно посередине.
Теперь, когда этот парадокс рассыпался, одиссею Shortparis можно истолковать двумя способами. Первое: все это было предостережением. Главной стихией Shortparis и с точки зрения звука, и с точки зрения визуальности всегда оказывалось насилие; это в чистом виде музыка из-под палки. Так Комягин и сотоварищи предупреждали о ползучей милитаризации общества и подготовке к войне; они били в набат — просто делали это в слишком нерегулярном ритме. Второе: все это было эстетизацией. Сознавая нутряную сущность государства, которое сделало жестокость и ложь средствами выживания на всех этажах социальной лестницы, Shortparis придали злу заманчивую красоту, изготовили яркую и броскую упаковку, а она в конечном счете констатировала неизбывность происходящего — и подменяла импульс борьбы предложением полюбоваться. Нюанс, как обычно, в том, что обе эти гипотезы одинаково легитимны.
Сама группа после 24 февраля пребывала в состоянии растерянности. В начале марта 2022 года Shortparis опубликовали клип на песню «Яблонный сад»: на заснеженном пепельном поле строчки «Спит родная земля, / Вечер изувечен, / Над собором Кремля / Подымается пепел» вместе с ними пел хор ветеранов Второй мировой, в финале музыканты и воевавшие деды забрасывали яблоками свежую могилу, словно хороня собственное высказывание (вышедший незадолго до войны альбом тоже назывался «Яблонный сад»). «Кучу лет Shortparis существовали в отрыве от слушателя, нам было плевать на коммуникацию, мы дразнили аудиторию. А сейчас хочется [общаться], это мое истинное желание», — говорил Комягин еще через пару месяцев, предлагая слушателям собраться, чтобы «успокоить друг друга и погоревать вместе»: совершенно нетипичное предложение для концертов Shortparis, которые всегда выглядели как арт-объекты в стеклянной витрине.
Возможна ли вообще перформативная многозначность в мире, где сложность со всех сторон истребляют огнестрельным оружием? На этот вопрос до некоторой степени отвечает мини-альбом «Гроздья гнева», который Shortparis выпустили в конце 2024 года. На обложке красивая женщина в дорогом платье кормит грудью взрослого мужчину в пункте временного размещения беженцев (хочется углядеть в этом метафору позиции самих музыкантов); в первые же секунды Комягин агрессивно пародирует собственное пение из «Яблонного сада» — а дальше группа начинает в прямом смысле слова стучать себе по лбу, играя грубый арт-панк наотмашь. «Я минное поле, а ты кто такой?» — кричит Комягин; и если раньше Shortparis чурались первого лица, то теперь как будто повернулись к людям (и, разумеется, ужаснулись). Их метод здесь — говорение на языках: они орут за молчащих родителей, за левых потребителей, за мельчающих бунтарей, за самих себя, в конце концов — «да, мы играем ва-банк, / играя чистенький панк». Блуждание в лабиринте знаков и импульсов, которое раньше давало музыке Shortparis эффект мазохистского наслаждения, теперь превращается в пытку: эти песни одновременно издеваются и убиваются.
Несмотря на происходящее, все не так однозначно — но не по-прежнему, иначе: окончательно мучительно, неразрешимо и смертельно. «Некоторые и не представляют, что может быть что-то другое»: сейчас это, вероятно, еще вернее, чем в лимоновские времена; по Shortparis, искусство нужно ровно для того, чтобы можно было представить.
