«Горбачева проклинают все: и литовцы, и армия, и российские демократы» 35 лет назад советские войска штурмовали телецентр в Вильнюсе. Как это повлияло на распад СССР? Рассказывает Михаил Зыгарь в книге «Темная сторона Земли»
11 марта 1990 года Литва объявила о выходе из состава Советского Союза — первой из всех союзных республик. За этим решением со стороны руководства СССР последовала десятимесячная топливная блокада, сопровождавшаяся военными демонстрациями. 10 января 1991 года Горбачев обратился к литовским властям с требованием «восстановить действие Конституции СССР и Конституции Литовской ССР, отменить ранее принятые антиконституционные акты». На следующий день советские войска перекрыли железнодорожное снабжение со столицей, закрыли аэропорт и отключили телефонную связь. В ночь с 12 на 13 января десантники при поддержке группы «Альфа» штурмом взяли телецентр, у которого дежурили тысячи жителей Вильнюса, — в результате погибли 15 человек, еще около 900 пострадали. Вторжение советских войск в Литву должно было укрепить позиции СССР, но в итоге лишь ускорило его распад. В книге «Темная сторона Земли» писатель и журналист Михаил Зыгарь вспоминает январские события в Вильнюсе и реакцию на них в Москве — «Медуза» публикует фрагмент исследования с незначительными сокращениями.
Штурм в прямом эфире
В ночь на 13 января две колонны советской бронетехники движутся в центр города: одна — к парламенту, другая — к телецентру. На окраине города группа «Альфа» начинает захват телебашни. Актриса Ингеборга Дапкунайте, которая тоже участвует в митинге вместе с тысячами других жителей Вильнюса, вышедшими на призыв Ландсбергиса, будет вспоминать, что в городе очень холодно, поэтому существует заранее составленное расписание — все знают, когда и где надо стоять. Артисты ее театра, например, стоят около парламента. Кроме того, в столицу со всей страны движутся обычные рейсовые автобусы, заполненные жителями отдаленных сел и городов, — вся Литва дисциплинированно едет отстаивать независимость. Настроение у всех очень бодрое, даже праздничное: люди с термосами, с горячим чаем, с теплой едой, все друг друга угощают.
Около полуночи Дапкунайте уже вернулась домой от парламента, а ее сестра приходит от телецентра, и они вместе смотрят телевизор.
В эфире в этот момент ведущая новостей Эгле Бучелите говорит, что начинается штурм телецентра.
В студии нет окон, поэтому она не видит, что происходит вокруг. Она хорошо слышит взрывы и автоматные очереди, но не знает, живы ли те люди, которые собрались вокруг здания, чтобы защищать его от советских солдат.
По телевизору показывают очередное обращение Ландсбергиса. Он вспоминает «лесных братьев» — тех литовцев, которые и после окончания Второй мировой войны продолжали прятаться в лесах и вести партизанскую войну против СССР. «В тот момент я думаю, что и нам тоже придется прятаться в лесах и работать в подполье», — расскажет потом Бучелите.
Многие литовские семьи хорошо знают про «лесных братьев». Бабушка Ингеборги Дапкунайте в конце 1940-х содержала деревенскую столовую: днем она кормила коммунистов, а по ночам к ней приходили «лесные братья». Однажды один из завсегдатаев, сотрудник НКВД, пришел и рассказал, что составлены списки тех, кто будет выслан в Сибирь, и ее семья тоже была в этом списке, но он их вычеркнул. А еще через некоторое время «лесных братьев» убили. Их голые трупы разложили на площади около церкви и согнали всю деревню на них смотреть. Все убитые были сыновьями и братьями жителей деревни. Когда отец Ингеборги вступал в партию, его мать рыдала — и именно тогда она впервые рассказала ему эту историю.
Дапкунайте с сестрой продолжают смотреть телевизор. В какой-то момент в студии раздается звонок, ведущая прямо в кадре берет трубку и рассказывает зрителям, что советские солдаты ворвались в здание. Через несколько минут камера покажет спецназовцев, хладнокровно идущих по коридору. Дверь в студии заперта — и десантники десять минут выламывают ее топором. А потом трансляция прерывается.
Бучелите и оператора выводят наружу. Один из штурмующих сообщает ей, что литовский милиционер застрелил бойца «Альфы».
Увидев эти кадры, Ингеборга и ее сестра вскакивают, одеваются, бегут к телецентру — и видят, что народу там значительно прибавилось. Кроме того, даже ночью рейсовые автобусы из регионов продолжают прибывать. Но про жертвы никто пока не знает.
Только утром станет известно, что при штурме телебашни погибли 14 или 15 человек — в основном от огнестрельных ранений, но некоторые были задавлены военной техникой.
С точки зрения имиджа невозможно, наверное, придумать ничего более ужасного для Горбачева, чем захват телецентра в прямом эфире. События в Литве наутро становятся главной новостью по всему миру. И Горбачев, и Язов, и Пуго открещиваются от произошедшего, уверяя, что они ничего не знали.
Ландсбергис будет рассказывать, что в эту ночь он тоже пытался дозвониться до Горбачева, но не смог: президент СССР якобы спал.
«Эта бездарная акция со штурмом телебашни — это как раз связано с тем, что Горбачев струсил и не стал подписывать указ о введении ЧС, а так бы все пошло строго по закону и никто бы не смог ни в чем обвинить. Армия и КГБ были готовы действовать. И повторилась бы площадь Тяньаньмэнь, как в Китае, очевидно, результат был бы такой же, как в Китае», — размышляет Алкснис, видимо, имея в виду, что китайский сценарий — это его мечта.
Анатолий Черняев в ужасе и пытается добиться от Горбачева хоть какого-то объяснения: «Но зачем танки-то? Ведь это гибель для вашего дела. Неужели Литва стоит таких свеч?!» «Ты не понимаешь, — произносит Горбачев. — Армия. Не мог я вот так прямо отмежеваться и осудить, после того как они там в Литве столько поиздевались над военными, над их семьями в гарнизонах». После произошедшего Горбачева проклинают все: и литовцы, и армия, и российские демократы.
Купить книгу Михаила Зыгаря «Темная сторона Земли» можно в нашем «Магазе». А еще там можно оформить подписку на все книги автора (история России и история России без СССР) — издательство «Медузы» переиздаст их в 2026 году.
Поездка в Таллинн
После ночного боя в Вильнюсе все ждут новой атаки. Вокруг телебашни ездят автобусы, и из них через динамик раздается голос Ермалавичюса: «Братья литовцы! Националистическое сепаратистское правительство, которое пошло против народа, свергнуто. Идите домой к своим родителям и детям!» Над ними все смеются, как рассказывает Дапкунайте: «Это выглядит совершенно жалко. В эти автобусы даже камнями никто не кидается, настолько это смехотворно».
Боев ждут не только в Вильнюсе — баррикады строят и в Риге. В столице Латвии тоже танки, и тоже есть Комитет национального спасения, и тоже местный ОМОН, который не подчиняется властям республики, а выполняет приказы Москвы. Командир рижского ОМОНа — поляк Чеслав Млынник. Он родился в Белоруссии, служил в Афганистане и, как и многие ветераны этой войны, является убежденным фанатом советской империи. Еще 2 января он получил приказ из Москвы захватить Дом печати, который выпускает все латвийские газеты. Все то же, что и в Вильнюсе.
Ситуация в Эстонии, кстати, выглядит намного спокойнее: командир расквартированной в Тарту авиационной дивизии генерал-майор ВВС СССР Джохар Дудаев выступает по радио и заявляет, что если Кремль попытается ввести войска в Эстонию, то он закроет воздушное пространство республики.
13 января делегация Тер-Петросяна и Дементея наконец приезжает в Вильнюс. Глава Армении спрашивает Ландсбергиса, встречался ли он с советским военным командованием. Тот отвечает отрицательно. «Мы в Армении уже три-четыре года вот в таких ситуациях, как вы, постоянно общаемся с военными. Они же тоже понимают, они становятся жертвами политических разборок». И Тер-Петросян организует первую встречу между главой литовского парламента и командиром вильнюсского гарнизона генералом Усхопчиком. После встречи Усхопчик говорит: «Я сейчас через полчаса объявляю комендантский час в Вильнюсе». Тер-Петросян вмешивается: «Это полномочия Верховного Совета СССР. Вы не имеете права». Генерал смотрит по сторонам. Все остальные представители Москвы соглашаются.
Ландсбергиса наконец соединяют с Горбачевым. Глава Литвы просит пропустить в телецентр врачей, чтобы помочь раненым. Горбачев соглашается. По словам Ландсбергиса, главным достижением этого разговора было понимание, что следующей ночью не будет нового нападения.
События в Вильнюсе — абсолютный шок для всех в Москве. Борис Ельцин задается вопросом, как реагировать. Бурбулис утром созванивается с Ландсбергисом и главой Верховного Совета Эстонии Рюйтелем, и они предлагают срочно встретиться в Таллинне.
Ландсбергис будет вспоминать, что Галина Старовойтова не советует Ельцину приезжать. Она говорит, что это очень опасно, враги могут воспользоваться случаем, чтобы его устранить. Однако они с Бурбулисом все же вылетают в Эстонию. Туда же приезжает глава парламента Латвии Анатолий Горбунов. Они принимают обращение в ООН и к народам СССР о недопустимости военного вмешательства в дела суверенных республик. Его подписывают Россия, Эстония, Латвия и Литва — Ландсбергис присылает свое согласие по факсу. «13 января Россия впервые стала субъектом международного права» — так будет оценивать это событие Бурбулис.
После подписания возникает вопрос: насколько безопасно теперь возвращаться в Москву, какими могут быть последствия подписанного и произнесенного в Таллинне? Кто-то говорит, что самолет Ельцина могут сбить по дороге, поэтому тем же бортом, каким он прилетел в Таллинн, лететь ни в коем случае нельзя. «Решили в конспирацию поиграть, выезжали оттуда на автомобилях, разными экипажами. Чего опасались? Неизвестно чего», — вспоминает Бурбулис.
По словам Ландсбергиса, возвращение Ельцина в Россию организует Джохар Дудаев, в тот момент генерал-майор авиации СССР, служащий в эстонском Тарту. Он предоставляет Ельцину свой автомобиль, на котором глава Верховного Совета России едет из Таллинна в Ленинград.
Яковлев и Примаков уговаривают Горбачева слетать в Вильнюс, возложить венок, выступить в Верховном Совете. Он поручает им к утру написать тексты для выступлений там. Они выполняют. Пресс-секретарь Горбачева Игнатенко целый день бегает за президентом, чтобы понять, каков его план. А Горбачев делает вид, что никакого разговора о поездке в Литву и вовсе не было. В итоге Игнатенко делает вывод, что Горбачев вовсе не дезинформирован, а только притворяется.
Черняев пишет заявление об отставке. Оно заканчивается такими словами: «Михаил Сергеевич! С тех пор как я оказался „при Вас“, мне никогда не приходило в голову, что мне опять, как при Брежневе и Черненко, придется испытать мучительный стыд за политику советского руководства. Увы! Это произошло». Секретарша Черняева забирает у него это письмо и запирает в сейфе. Через несколько дней Черняев передумает. Он решит, что бросить Горбачева в самый тяжелый момент будет предательством.
Спустя несколько дней Ландсбергису звонит Миколас Бурокявичюс, первый секретарь Компартии Литвы в составе КПСС. Он говорит: «Вы профессор, и я профессор, поэтому мы должны договориться». «А о чем мы должны договориться?» — спрашивает Ландсбергис. «Прекратить противостояние и решить, как нам быть с этим телевидением, например» — так вспоминает его слова Ландсбергис. «Первым делом вы должны пойти на кладбище и там договориться. Как договоритесь там, тогда и потолкуем», — говорит глава Верховного Совета. На этом разговор заканчивается.
Ландсбергис до конца так и не простит Горбачева: «Он сидел у телефонной трубки и мог сказать в любой момент: „Ребята, отбой, прекращаем акцию“. Конечно, может быть, после этого силовики бы сняли его с руководящего поста как не оправдавшего надежды, но он бы остался честным человеком».
Огненная чаша Невзорова
15 января на ленинградском телевидении выходит 14-минутный документальный фильм самого популярного тележурналиста в стране Александра Невзорова о событиях в Вильнюсе. Он называется «Наши». И главные герои этого фильма — именно те десантники, которые штурмовали вильнюсскую телебашню: «Небритые, немытые, окровавленные… в них летят плевки и камни, трассирующие пули… стоят, не уходят» — так пафосно начинает журналист свой сюжет.
Невзоров представляет совершенно иную версию событий 13 января. Он рассказывает, что советские танки стреляли только холостыми, что десантники подъехали к башне уже после того, как началась стрельба, а жертвы — это либо результаты инсценировки, либо последствия действий неких провокаторов, которые толкали девушек под танки. А может, за жертв и вовсе выдали людей, умерших от сердечных приступов или погибших в ДТП в другом месте, предполагает он. Про военных, штурмовавших телебашню, Невзоров говорит, что «они спасли Литву… от неотмывного кровавого позора, от исступления, к которому… призывал эфир, провоцируя народ на бешенство и национальную истерику», то есть телевидение обязательно надо было отключить, иначе было бы намного хуже.
Что он имеет в виду под «хуже», он тоже в красках рассказывает. По его словам, «Саюдис» планировал начать войну с СССР и готовился вырезать все нелитовское население. Якобы уже был план массовых расстрелов русских семей. «Литва решила до конца пить огненную чашу гражданской войны и братоубийства», — несколько раз с надрывом в голосе под душераздирающую музыку произносит журналист.
Впрочем, история о штурме телебашни — это лишь первая часть сюжета. В целом Невзоров переворачивает ситуацию наизнанку: вторая часть фильма рассказывает о предстоящем штурме полицейской академии в Вильнюсе, где укрылись 42 бойца ОМОНа, которые остались верны советской присяге (то есть он признаёт, что все остальные уже служат независимой Литве).
Командир этого подразделения Болеслав Макутынович (тоже поляк, как и Млынник) сообщает, что с минуты на минуты начнется штурм: «Есть приказ Ландсбергиса нас не брать живыми».
Фильм содержит несколько невероятных для документального жанра диалогов.
— И вы собираетесь стоять до конца? До смерти? — с горящим взором спрашивает Невзоров.
— Ну что ж делать? — бесстрастно отвечает ему Макутынович. — Ну а что посоветует мне товарищ Невзоров?
— Стоять, — героически отвечает журналист.
Забегая вперед, нужно отметить, что никакого штурма полицейской академии никогда не будет, как и никаких массовых расстрелов.
Наконец, главные злодеи, выявленные в этом фильме, не считая, конечно, совершенно инфернального Ландсбергиса, — это руководители СССР. Невзоров не произносит фамилии, но называет «трусами и подонками» тех, кто «отдает солдатам приказы, а потом бросает их под плевки и пули». Он заявляет, что 160 десантников из псковской дивизии «с первой самой минуты той дьявольской ночи… высочайшим указом уволены из службы в Вооруженных силах».
Фильм Невзорова производит такое впечатление на Анатолия Лукьянова, что Верховный Совет решает показать его по первой программе Центрального телевидения. Причем два раза, 15 и 16 января.
Фильм «Наши» — это шок для всей советской телевизионной аудитории. Такая точка зрения на телевидении никогда раньше не была представлена. Была, с одной стороны, государственная пропаганда, скучная и неубедительная. В нее не верил ни один зритель и, скорее всего, не верили и сами дикторы, а верили лишь коммунисты-догматики вроде Лигачева. С другой стороны, были новые перестроечные программы, символом которых была программа «Взгляд». Ведущие «Взгляда» — молодые интеллигенты-демократы, они за свободу, против советской империи и коммунизма. И вдруг оказывается, что возможен третий взгляд на события: страстный и ангажированный, использующий все возможные пропагандистские штампы и трюки. Он воспевает империю и призывает биться за нее. Такого призыва в советских СМИ еще не звучало.
Чуть больше двух недель прошло после того, как в эфир не вышел «Взгляд». И вот пожалуйста — на его месте очень яркая замена.
Невзорова можно было бы назвать Ниной Андреевой нового поколения — характерно, что они оба из Ленинграда. Они защищают одни и те же ценности, но совершенно в разной стилистике. И если Нину Андрееву три года назад немедленно одернули Горбачев и Яковлев, то Невзоров не встречает никаких преград. Наоборот, его покровители во власти вовсе не обижены на то, что он назвал Горбачева, Язова и Пуго «трусами и подонками». Совсем наоборот.
Очевидно, фильм Невзорова, показанный по первой программе, должен переломить общественные настроения в СССР и придать решимости тем руководителям, которые все еще не хотят проливать кровь.
Одновременно и сам Невзоров переходит в другую лигу: после «Наших» он получает прямой доступ к тем руководителям государства, которые разделяют его позицию. Он становится частым гостем в кремлевских и других кабинетах: «Я мог настойчиво говорить, что, как я считаю, необходимо сделать. Я мог это сказать Анатолию Ивановичу Лукьянову, или Дмитрию Тимофеевичу Язову, или Владимиру Александровичу Крючкову, или еще кому-нибудь».
Много лет спустя Невзоров будет довольно критично относиться к этому периоду своего творчества и объяснит это участием в информационной войне: «Позже я уже сообразил, что, наверное, нет позорнее формулировки, чем „я выполнял приказ“. Это значит, ты собственные представления о добре и зле, собственную адекватность подменил некачественными представлениями какого-то дурака в фуражке. Теперь я понимаю, до какой степени слово „приказ“ не только не оправдание, а совершенно омерзительно. Но тогда для меня это слово еще не так омерзительно звучало».
Москва за Литву
Впрочем, общественные настроения, по крайней мере в Москве, не меняются, наоборот: фильм Невзорова вызывает бурю возмущения. 20 января, в первое воскресенье после событий в Вильнюсе, на Манежной площади собирается митинг в поддержку Литвы. Это, возможно, одна из самых массовых акций протеста в истории российской столицы: в ней участвует до полумиллиона человек.
У митингующих плакаты: «Сегодня Литва — завтра Россия. Не допустим!», «Михаил Сергеевич Хусейн», «Михаил Кровавый, уйди с миром», «Язова — под суд!» А еще многие требуют вернуть в эфир программу «Взгляд» и критикуют Невзорова: «Мы ослепнем без „Взгляда“», «Свобода „Взгляду“», «„Взгляд“ на Невзорова не меняем».
Журналист Сергей Семанов, известный своими националистическими взглядами и всецело поддерживающий Невзорова, тоже приходит на митинг. Для него настолько многолюдный митинг — это удар. «Никак не ожидал, что в обстановке апатии будет столько людей, — пишет он в дневнике. — А в толпе — сплошь русские, ни кавказцев, ни евреев не заметно было. Да, сегодня я воочию наблюдал сердцевину русского народа».
При этом Семанов отмечает, что «очень мало молодежи, почти не видел студентов или старшеклассников, в основном средний возраст и пожилые, много женщин (там юных совсем нет), интеллигенции нет, одеты плохо — средний класс в лучшем случае, а вообще-то — „черный люд“, „трудящиеся“. <…> Надо подумать, поговорить, почему так получается, ведь на Западе в политических демонстрациях — сплошь молодежь, причем университетская».
Это действительно очень интересный феномен перестройки. Нынешние революционеры-романтики — это люди за 40, это шестидесятники, именно те, кто слушал Высоцкого, а многие даже читали Солженицына. Это именно те, кто не может больше жить в страшной советской тоске. Многие из них, как физик Пономарев, считают, что после 40 жизнь можно начать заново. Совсем неудивительно, что восходящие звезды политики для этих людей — это 59-летний Ельцин, 53-летний Собчак, 50-летний Гдлян, 54-летний Попов и 56-летний Афанасьев. Станкевич, которому 36, выглядит на общем фоне ребенком.
А советская молодежь аполитична. Цой и Гребенщиков, конечно, пели о том, что «хотят перемен» и «этот поезд в огне», но это дань моде. Когда Цоя в одном из интервью спрашивали, не собираются ли они с Гребенщиковым становиться народными депутатами, он презрительно морщился: «Я и БГ — депутаты? Придумают тоже. <…> Политика — это большая грязь и большое вранье. <…> Президент Горбачев — это плохо: я не вижу никаких тенденций к улучшению нашей дерьмовой жизни».
Молодые фрондеры из «Взгляда» тоже вовсе не пламенные революционеры. Никто из них не приходит на этот митинг, не клеймит цензуру. Они наслаждаются своим образом рок-звезд и готовятся ехать в гастрольный тур по стране.
На самом деле последнее поколение советских граждан уже не может искренне ненавидеть коммунизм, потому что они выросли в перестройку, их жизнь полна новых радостей, которые еще недавно были невозможны: у них есть иностранные джинсы, видеокассеты с зарубежными фильмами, модная музыка и другие, вчера еще запретные, удовольствия. Им не хочется тратить время на занудные разговоры о политике.
