Перейти к материалам
истории

Алексей Иванов о восстании Пугачева. Маргалит Фокс о линейном письме Б Исторический нон-фикшн: обзор Галины Юзефович

Источник: Meduza

Литературный критик «Медузы» Галина Юзефович рассказывает о двух увлекательных книгах осени 2016 года в жанре нон-фикшн: «Вилы» Алексея Иванова и «Тайна лабиринта. Как была прочитана забытая письменность» Маргалит Фокс. 

Алексей Иванов. Вилы. М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2016

Единственный, с кем можно сравнить Алексея Иванова по огневой мощи, — это, конечно же, Дмитрий Быков. Как и в случае с любым быковским текстом, открывая Иванова, немедленно чувствуешь себя в горячем цеху: воздух ощутимо искрит, а в лицо бьет сильный жаркий ветер. В этом смысле «Вилы» — самая масштабная на сегодня книга писателя в жанре нон-фикшн — похожа прямо-таки на доменную печь. С первой же страницы читателя подхватывает огненный смерч и все дальнейшие шестьсот страниц он обречен наблюдать, как внизу с грохотом и свистом проносятся отечественная история с географией.

Пугачевский бунт появился в творчестве Иванова давно — сквозил в «Золоте бунта», мелькал в «Message: Чусовая», упоминался в «Горнозаводской цивилизации», а в иллюстрированном путеводителе «по пугачевским местам» «Увидеть русский бунт» уже практически вырвался на авансцену. Однако именно в «Вилах» пугачевщина становится полноправным протагонистом — и весьма успешным. Наложив историю самозваного царя Петра Федоровича на просторы от низовий Яика до горнозаводского Урала и от Поволжья до самой Москвы, Иванов максимально эффектно — и эффективно — совмещает две свои любимые «матрицы» (любимое ивановское словечко) — пространственную и временную, пассивно-географическую с активно-событийной. Измерив собственными ногами все маршруты пугачевщины, лично потрогав ковыль на пепелищах и постояв на валу каждого разрушенного мятежниками «транжемента» (так в XVIII веке называли небольшие крепости вроде воспетой Пушкиным Белогорской), Иванов вносит в двухсотлетней давности историю долю здоровой конкретности и персональности, а, значит, и эмоциональной убедительности.

Поначалу, впрочем, «Вилы» напоминают несколько затянувшееся программное эссе. С всегдашней своей пылкостью и страстью Иванов убеждает читателя, что восстание Пугачева — это не одно событие, а сразу множество, поскольку множественным было его восприятие в разных средах. Для башкиров Пугачев был героем национально-освободительной борьбы, татарам он давал надежду на религиозное равноправие, для жителей уральских заводов стал врагом, потому что был естественным союзником местного крестьянства (которое совсем не хотело работать на железоделательных заводах и «горнозаводскую цивилизацию» крепко недолюбливало), для яицких казаков Пугачев оказался знаменем справедливости, а для казаков донских — носителем прямо противоположного идеала равенства. Пугачевщина по Иванову многолика, и потому говорить о ней имеет смысл только в привязке к тем регионам, по которым она прокатилась. Отказ же видеть разницу между всеми этими «пугачевщинами» и приводит к тому, что в отечественном восприятии со времен Пушкина мало что изменилось. «Русский бунт» как казался «бессмысленным и беспощадным», так и кажется, в то время как смысл у него был, да еще какой — просто в каждой географической точке особый.

После несколько оглушающей, но, к счастью, не слишком длинной (порядка пятидесяти страниц) идеологической канонады Иванов меняет стратегию, и с этого момента читать «Вилы» становится жгуче интересно. К капитану Миронову, его дочке и благородному до наивности Петруше Гриневу (а кого еще мы можем навскидку назвать при упоминании пугачевского бунта?) присоединяется целая армия новых — на сей раз вполне исторических персонажей. Героический старик-майор Елагин, до последнего удерживавший Татищеву крепость, а после повешенный бунтовщиками, и его семнадцатилетняя дочка Таня — трагический попротип Маши из «Капитанской дочки»; добросердечный сподвижник Пугачева Максим Шигаев, спасший в бою офицера и потому на первый раз помилованный императрицей; четырехлетний Ваня Крылов, вместе с матерью терпящий тяготы оренбуржской осады для того, чтобы через несколько десятилетий превратиться в величайшего русского баснописца; автор знаменитых пугачевских манифестов (подавать их полагалось только на острие пики или копья) и главный пропагандист мятежного войска 19-летний «грамотей» Ванюша Почиталов… Созданный Ивановым жутковатый мир пугачевщины наливается кровью, обрастает теплыми материальными подробностями, звучит живыми голосами, в нем начинают змеиться и прорастать одна в другу человеческие истории, и — словно бы вопреки изначальной авторской концепции — нарочито раздробленная картина обретает целостность и логику.

Однако — не сказать об этом было бы нечестно по отношению к читателю — так же, как и в случае с документальной прозой Дмитрия Быкова, достоинства ивановской повествовательной манеры являются продолжением (или, если угодно, истоком) ее же недостатков. Длительное пребывание в доменной печи — занятие утомительное. Обилие — не хуже, чем в «Золоте бунта» и «Сердце Пармы» — непонятных слов вроде «сырт» или «кумышка» (без объяснений, разумеется), бесконечное множество концепций и моделей, которые тренированный мозг Иванова умеет производить в поистине промышленных количествах (но в которые не всегда упаковывается собранный им богатейший материал), а главное — постоянный, неудержимый, не всегда объяснимый напор — от всего этого укачивает примерно так же, как, скажем, от быковского «Тринадцатого апостола». Если у вас выносливый вестибулярный аппарат, то вам определенно понравится. Если же нет, то старайтесь потреблять дозированно — но все же не отказывайтесь от «Вил» совсем: не всякий же день удается полетать над отечеством в огненном смерче.

Маргалит Фокс. Тайна лабиринта. Как была прочитана забытая письменность. М.: АСТ, Corpus, 2016. Перевод с английского Е. Сусловой

В отличие от пламенного Алексея Иванова Маргалит Фокс — автор сугубо теплохладный. Ее книга «Тайна лабиринта» — образец того нон-фикшна, читать который легко и небольно, а по прочтении в голове остается четкая картинка, равно пригодная и для университетского экзамена, и для светской беседы.

Тема, за которую берется Фокс, сочетает в себе относительную свежесть с глубокой научной проработанностью — речь в книге идет о линейном письме Б и о том, как оно было дешифровано. Впервые обнаруженное великим английским археологом сэром Артуром Эвансом на Крите в 1900 году, оно считалось одной из величайших загадок древности вплоть до 1953 года, когда шифр удалось взломать молодому талантливому дилетанту — британскому архитектору Майклу Вентрису. Однако (и в этом книжку Фокс можно назвать новаторской) между Эвансом и Вентрисом вклинилось еще одно «утраченное звено» — американский филолог и исследователь Алиса Кобер, фактически подготовившая почву для последующего прорыва, но не дожившая до него буквально нескольких лет — и в силу этого лишившаяся законных лавров первооткрывательницы.

Неторопливо, но без явных сюжетных лакун и провисаний Фокс сопровождает своего читателя от того погожего дня, когда высокомерный коротышка Эванс впервые извлек из земли глиняные таблички с непонятными знаками, до восхитительного мгновения, когда Вентрису впервые пришло в голову подложить под эти знаки звуки древнегреческого языка. В промежуток между этими двумя точками укладываются научные страсти и свары (Эванс, а позднее его преемники буквально сидели на табличках, которые не могли расшифровать сами, и не давали другим ученым работать с ними); безуспешные попытки соотнести таинственные письмена с самыми разными языками — от хеттского и этрусского до китайского; пара человеческих драм; одна неизлечимая болезнь, а также героический подвиг Алисы Кобер, при помощи ручки, бумаги и пачек из-под сигарет сумевшей всего за несколько лет осуществить анализ, с которым по сей день не справляются самые мощные компьютерные процессоры. Попутно — чтобы не слишком углубляться в крито-микенские дебри — Фокс расскажет о принципах дешифровки неизвестных знаковых систем и вообще снабдит читателя кратким экскурсом в историю трех главных типов письменности — иероглифической (знак = слово), слоговой (знак = слог), алфавитной (знак = звук), и их гибридов (к числу таких гибридов и относится линейное письмо Б).

Если в детстве вы фанатели от «Книги о языке» Франклина Фолсома или зачитывались «Заговорившими табличками» Соломона Лурье, то из «Тайны лабиринта» вы узнаете не так много нового (как уже было сказано, по-настоящему новым может считаться только материал об Алисе Кобер, архив которой был недоступен до начала нулевых годов). Однако есть в американской школе нон-фикшна во всех ее проявлениях — от недосягаемых шедевров вроде «Ружей, микробов и стали» Джареда Даймонда до просто добротных образчиков вроде нынешнего «Лабиринта» — какое-то особое свойство. В конечном итоге оно оказывается важнее, чем неожиданность полученной информации или неповторимость авторской интонации, и, пожалуй, лучше всего описывается словом «аккуратность». Американский нон-фикшн — это такой универсальный, добротный и аккуратный casual, идеальное чтение на каждый день: с гарантированным качеством, ровными швами и практичными лекалами. Без головокружительных восторгов, откровений и провалов, зато с безусловным уважением к читателю и предмету, с хорошим чувством стиля и неуклонно соблюдающимся золотым правилом «не менее двух шуток на главу». 

Другие рецензии Галины Юзефович можно прочитать здесь.

Вы читали «Медузу». Вы слушали «Медузу». Вы смотрели «Медузу» Помогите нам спасти «Медузу»

Галина Юзефович

Москва

Реклама