истории

«Толстой, Достоевский и Грозный — наши главные рекрутеры» Интервью преподавателя русского языка в США Татьяны Смородинской

Meduza
10:29, 23 февраля 2016

Фото: Simon Hallett / Flickr (CC BY-NC-ND 2.0)

Русский язык в последние годы не пользовался большой популярностью у иностранных студентов, но начиная с Олимпиады в Сочи Россия постоянно упоминается в новостях: то из-за собственно Игр, то из-за Украины, то из-за Сирии. Изменился ли в связи с этим интерес к русскому языку? Корреспондент «Медузы» Екатерина Кронгауз поговорила с преподавателем в главном американском языковом колледже Миддлбери Татьяной Смородинской о том, кто учит русский язык в Америке, когда он становится популярным, что в нем труднее всего учить, чего боятся американцы в России и за что ее любят те, кто в ней побывал.

Татьяна Смородинская закончила филологический факультет МГУ и в 1992 году уехала в аспирантуру в Огайо. С 1998 года она преподает русский язык в Миддлбери, одном из самых престижных гуманитарных вузов США. 

— Вы преподаете русский язык в Америке с 1998 года. За эти 18 лет как-то менялся спрос на русский язык?

— Он реагирует на отношения между странами, на то, была ли Россия в новостях в августе месяце, перед тем, как студенты записываются на курс. Но, вне зависимости от того, сколько первокурсников запишется в сентябре, на втором курсе останется половина.

— А важно, что говорят про Россию в новостях? 

— На самом деле, неважно. В период холодной войны были колоссальные наборы на русский язык. Не хватало преподавателей, нанимали всех подряд, кто может говорить по-русски, чтобы преподавать. Потому что студентов было море просто, в нашем маленьком колледже, где сейчас мы набираем максимум 25-30 человек на первый курс, записывалось до 100 человек. Во-первых, потому что это был язык врага, а, во-вторых, потому что среди американской интеллигенции всегда было очень много людей, сочувствующих социалистическим идеям. 

— А сейчас, в последний год-два?

— Ну вот мы тоже надеялись грешным делом: чем хуже отношения, тем у нас будет больше студентов. Но не сработало пока. Был небольшой всплеск за все это время два раза. Когда была война с Грузией в 2008 году, она была как раз в августе. 

— У нас все время что-то происходит в августе.

— Все время что-то происходит в августе, да. Всегда как-то на сентябрьский набор чуть-чуть влияет. Но совсем чуть-чуть, это незначительное увеличение. А второй всплеск был, когда была Олимпиада, еще не украинские события, а Олимпиада. В Америке в это время перед Олимпиадой показывали очень много документальных фильмов о России, хороших таких, позитивных, и создавался действительно очень положительный образ России. Причем это делали не Russia Today какая-нибудь, которая вообще занимается, по-моему, совсем не тем делом, которым надо, а это делали обычные американские каналы. Мне очень жалко, что этот образ разрушился теперь окончательно. Ну, надеюсь, не окончательно, но он значительно поврежден. 

Вообще контингент людей, которые записываются на русские курсы, как правило, не меняется. Исходя из моего личного опыта, разговоров с коллегами, примерно 50% людей, которые записываются на курсы русского языка, это люди, которые так или иначе были привлечены к языку русской культурой. То есть это прежде всего литература. И с кем бы вы ни говорили, я уверена, что вам все скажут, что Толстой, Достоевский и Чехов — наши главные рекрутеры. 

— То есть это люди, которые хотят читать Толстого на языке оригинала?

— Которые имеют иллюзию, что они смогут читать Толстого, Достоевского и Чехова, или которые были просто увлечены русской культурой. Многие в школе, скажем, играли на музыкальных инструментах и приходят, потому что любят Чайковского или Шостаковича. Большую часть студентов к нам привели любовь и интерес к великой русской культуре. Или история. Вот еще, кстати, один наш рекрутер хороший — трагическая русская история.

— То есть Сталин?

— Даже раньше.

— Ленин?

— Грозный. Вот Грозный, Петр Первый, Сталин, революции — именно трагизм русской судьбы в большом смысле этого слова. Еще какая-то часть студентов приходит, потому что они лично знали кого-то русского или русскоязычного. В доме жил сосед из бывшего Советского Союза, оказался классный парень, и вот я поэтому хочу тоже выучить русский язык. Или девушка была в школе знакомая, красивая очень, поэтому решил выучить русский язык.

Татьяна Смородинская
Фото: личный архив

— А какие самые безумные резоны?

— Недавно у нас была девочка, которая записалась на курс по русскому языку, потому что он очень трудный. То есть вот такой вызов самой себе. Это было очень странно слышать, потому что обычно люди как раз не хотят учить русский язык, потому что он трудный. Многие, кто любит русскую литературу, с большим удовольствием пойдут послушают курс в переводе, с удовольствием почитают Толстого и Достоевского в переводе, а русский язык учить не будут. Просто потому что он очень трудный, много времени на него надо. Студенты не хотят получать плохих оценок, потому что они потом собираются в юридические школы, в медицинские школы, им нужен средний балл хороший, а если такой трудный язык, есть шанс, что ты получишь двойку-тройку. Зачем портить свой аттестат, портить свой средний балл?

И еще, конечно, есть процент людей, которые хотят быть дипломатами, переводчиками. Был период, когда хотели делать бизнес с Россией…

— Это когда?

— Вот буквально совсем недавно, 2006–2007 годы, да и даже 2011-й и 2012-й. Очень редко у наших студентов специальность только русский язык или литература. У них специальность двойная — например, экономика и русский или политика и русский. Поэтому да, многие надеялись работать. У нас, кстати, есть выпускники, которые сейчас еще работают в России — в каких-то крупных банках, в больших международных компаниях, и для них русский язык был большим плюсом при получении работы, потому что русский язык — это ключ к большому рынку. Это же не только Россия, но и страны бывшего Советского Союза.

Людей, которые хотят делать бизнес в России, в этом году у нас на первом курсе нет. Я не хочу сказать, что это такая железная тенденция, но, наверное, сейчас будет больше людей, которые будут учить русский язык, потому что появится новая работа. Ухудшаются отношения — появляется больше работы в государстве, улучшаются отношения — появляется больше работы в частном бизнесе. 

У нас, кстати, очень много выпускников работали в благотворительных фондах, неправительственных организациях. Но вы знаете, что уже, например, Корпус мира давно не существует в России, они не приезжают. При этом они по-прежнему ездят в Казахстан, в Киргизстан, в Белоруссию — туда едут наши студенты с русским языком. 

В России одна наша выпускница несколько лет работала в детском доме с организацией Roof. Она проработала много лет, перешла в православие, но ее оттуда выгнали. Вдруг в какой-то момент в прошлом году аннулировали визу и просто выгнали. Она уехала со слезами. Сказала, что это разбило ей сердце. И, конечно, это очень печальная история. Она жила в глухой деревне, работала с детьми, для нее это была страшная трагедия. И таких студентов было очень много — они хотели ехать работать, помогать… Что они сейчас могут делать в России? 

— Как вообще себе представляют эти студенты-первокурсники Россию, когда они приходят к вам? И как это меняется с годами обучения? Есть ли у американских молодых студентов какие-то общие мифы о том, что такое Россия?

— Ну, конечно, у них есть мифы. Эти мифы возникают из литературы, прежде всего. Или кино. Они начитаются чего-нибудь и у них появляется миф, например, о русских женщинах.

— Это что за миф? Роковые? Из «Идиота»?

— В зависимости от того, что прочитали. Но «Идиота» вряд ли они читали в 18 лет. Они к нам приходят детьми совсем — в 18-19 лет. Кто-то прочитал Солженицына, кто-то прочитал Достоевского, а кто-то ничего не читал. Но, на самом деле, это не очень важно. Как правило, никак они Россию не представляют. 

— А какое они смотрят русское кино?

— Да никакое не смотрят. Очень маленький процент людей, которые вообще что-либо знают о России. Очень часто они идут учить русский язык или потому, что там что-то почитали — понравилось, услышали музыку — понравилась, или потому что какие-то связи были с русскими — люди понравились, или иногда бывает, потому что «хочу другой язык». 

Вот учил в школе испанский или французский — ну, надоело, хочу какой-нибудь другой язык, вот совсем другой. А какой другой? Китайский? Не, ну там иероглифы. Лучше русский. Когда они записываются на русский язык, они не представляют, насколько он трудный. Потому что русский язык очень трудный, это чудовищный язык. Я считаю, что все люди, которые выучили русский язык, иностранцы во взрослом возрасте, не детьми маленькими, а вот в 18-19 лет, они герои, им надо медали давать за мужество, отвагу, терпение, упорство. Потому что это очень трудный язык. У нас больше исключений, чем правил. 

Библиотека колледжа Миддлбери
Фото: daiji / Flickr (CC BY-NC-ND 2.0)

— А что самое трудное?

— Падежи трудные, виды глаголов трудные, глаголы движения — это вообще катастрофа просто. Вот то, что у нас есть глаголы идти и ходить, один однонаправленный, другой разнонаправленный — вы себе не представляете, как это трудно. Ни один носитель русского языка не представляет, насколько для иностранцев труден язык, на котором он говорит. Падежные окончания — их же миллион, у нас же все склоняется: и прилагательные изменяются, и местоимения изменяются.

Вот вы носитель языка, а я иностранец. Я вас спрашиваю: почему вы говорите «сегодня я ходил в театр» и «я иду в театр»? Или «я шел в театр», какая разница? Я шел в театр и я ходил в театр? Или «я походил по двору» и «я пошел в библиотеку». И то же самое с приехал, прилетел, улетел, залетел и так далее. То есть на один несчастный глагол to go приходится по крайней мере идти, ходить, ехать, ездить плюс еще куча с приставками.

— А вы по-английски преподаете?

— Я объясняю многие вещи по-английски, особенно грамматику на начальном этапе. Если учить русский язык, когда тебе 2-3 года, когда ты не анализируешь ничего, это проще. Но когда тебе 18, ты уже взрослый человек, тебе надо как-то анализировать, понимать. 

Вообще, вы знаете, надо было разговор не с этого начинать. Надо было разговор начинать с того, что в Америке в целом иностранные языки не особо популярный предмет. То есть не в русском дело. Наверное, кроме испанского — во-первых, потому что испанский легкий, во-вторых, потому что его преподают, как правило, во всех в школах, а в-третьих — потому что четверть страны говорит на испанском. Поэтому испанский нужен. А все остальные языки — не нужны.

— А если составлять какой-то рейтинг, то какие еще языки пользуются популярностью? Русский в какой категории находится?

— Очень был популярный арабский, безумно популярный.

— Язык врага? 

— С 2001 года наборы на арабский язык у нас резко возросли, и только сейчас это немножко спало. Были всегда стабильно хорошие наборы на китайский, потому что с Китаем много бизнеса и много возможностей. Но они такие стабильно ровные последние, скажем, лет 20. Итальянский популярный, французский популярный, немецкий популярный. 

— А русский с каким языком идет вместе?

— С японским. То есть, мы, на самом деле, не очень интересны большинству студентов. Но вот сейчас был сериал ВВС «Война и мир», я знаю, что в России его тоже показывали. На такие вещи большая надежда, они, как правило, привлекают студентов.

— Загадочная русская душа?

— Да она, в общем, не очень загадочная — что в ней особенно загадочного-то?!

«Русский стол» в столовой колледжа
Фото: Марина Иванова

— Все студенты проводят после двух лет обучения семестр или два в России. Какое впечатление производит на них Россия?

— 99,9% людей, которые съездили в Россию, неважно, куда — в Ярославль, в Иркутск, в Москву, в университеты, с которыми мы работаем, возвращаются влюбленные в Россию, в русских и мечтающие вернуться. Всегда есть очень небольшой процент людей, которые возвращаются разочарованные. 

Скажем, если девушка поехала в Россию с такими феминистскими воинствующими взглядами, она вернется разочарованной, потому что Россия — это страна, очень далекая от идеалов американских феминисток. Но мы их готовим, как правило. Мы рассказываем, что они на самом деле там увидят, чтобы они не переживали очень сильно. Особенно мы готовим людей не совсем белой кожи или не совсем традиционной ориентации. Мы готовим к тому, с чем они столкнутся: мужским шовинизмом, расизмом, они столкнутся с тем, что вообще лучше не рассказывать о том, какая у тебя сексуальная ориентация.

— И как они это воспринимают?

— Нормально воспринимают. А что делать?

— А влюбленные — что на них производит такое впечатление?

— Как правило, люди нравятся, друзья появляются новые. Русские же умеют дружить, умеют быть очаровательными, умеют показать себя с очень-очень приятной стороны — душевность, открытость, преданность. Потом — страна красивая. В Иркутск едут те, кто любит природу, кто занимается вопросами экологии, биологи — там же 70 видов каких-то рыб и птиц, которых больше нигде не встретишь, и они там спят в иглу, ходят по Байкалу, общаются с местными экологами.

— О чем еще вы предупреждаете? 

— Мы предупреждаем: не надо пытаться быть больше русскими, чем русские сами, не надо пить водку стаканами без закуски и напиваться с незнакомыми людьми, не надо садиться в машину к незнакомым, которые будут как угодно вас заманивать. Поймите: они дети, поэтому, естественно, мы их предупреждаем, как надо себя вести в большом городе.

— А про геев: вы всегда предупреждали или только в последние пару лет?

— Мы это всегда делали. А что, думаете, за последнюю пару лет что-то изменилось? А до это у нас очень любили геев, что ли?

— Мне кажется, что в середине нулевых было гораздо спокойнее.

— Это было в Москве. А в каком-нибудь Ярославле или Иркутске ничего не изменилось, вы напрасно думаете, что там что-то поменялось. Вообще я-то, собственно, в этих городах была первый раз, уже когда работала в Миддлбери. Моя первая поездка в Иркутск была в 2003 году — у меня было ощущение, что я в машине времени. 

Но, знаете, сейчас так много возможностей — мы много смотрим современных фильмов.

— Какие фильмы вы советуете?

— Я обязательно смотрю со студентами первого «Брата», потому что это фильм, который дает очень хорошее представление о том, что происходило в 1990-е, и, кстати, это очень интересный фильм, потому что студенты не могут понять, почему Данила Багров — положительный персонаж. Так же, как из советских фильмов, если им показать «Осенний марафон», они не понимают, почему Бузыкин  — хороший человек. То есть для них он плохой. И, кстати, даже «Ирония судьбы», где мы привыкли, что этот Женя — положительный герой. А для американцев — нет. Проблемная персона, не однозначно хороший. А уж Бузыкин точно плохой. Теперь стала смотреть «Брат-2», раньше никогда не смотрела.

— Потому что там Америка?

— Потому что пророческий, в общем. Такой странный русский патриотизм, когда человек с ружьем лезет, читая детское стихотворение о любви к родине, убивать многих совершенно невинных людей. Смотрю «Питер FM», потому что это один из редких фильмов, где показана нормальная молодежь, европейская нормальная образованная, не бандиты, не проститутки. И очень жалко, что таких фильмов мало, кстати. «Рассказы» смотрим Сегала, потому что там четыре новеллы. Что такое коррупция? Показываешь вторую новеллу и все сразу понятно. Или что такое разрыв поколений? Смотришь последнюю новеллу, и тоже все понятно. И, естественно, мы много говорим о войне, много смотрим фильмов о войне, потому что это важная тема в сегодняшней России, в создании всяких мифов. 

— Про войну американцам понятно?

— Они рационально понимают, почему такую роль в современной российской культуре имеет Победа, что надо чем-то гордиться в прошлом, действительно такие жертвы и такая цена, которую заплатила практически каждая семья, и разрушенная страна. Но тот факт, что это до сих пор такая вот чувствительная тема, что люди плакать готовы или драться, что она так затрагивает эмоции до сих пор — вот это им, конечно, понять трудно, потому что прошло все-таки много времени, два поколения по крайней мере выросли, и то, что молодой человек с георгиевской ленточкой на рюкзаке может набить морду или заплакать из-за войны — они не понимают.

Студенты колледжа Миддлбери
Фото: Katie Romanov / Middlebury College / Flickr (CC BY-NC-ND 2.0)

— Ну, это должно быть им понятно отчасти по 11 сентября, когда у каждого…

— Нет, про 11 сентября такого уже нет. Оно тревожит, особенно тех, кто живет в Нью-Йорке. Многие люди пережили это, видели своими глазами, но это несопоставимые вещи абсолютно. То есть американская идеология не строится вокруг 11 сентября, в отличие от современной русской идеологии. Да, 11 сентября — день памяти, приспускают флаги, об этом пишут, говорят — ровно один день, 11 сентября и все. То есть аналога в американской истории нет.

— А последние законы против американского усыновления или про гей-пропаганду — они как-то до вас доносятся?

— Да. Депутаты Государственной думы очень сильно мешают работать. Мне не платят, как Russia Today, за пропаганду, за улучшение русского образа, образа России за рубежом, но я этим занимаюсь уже много-много лет. Я каждый год кую, можно сказать, с моими коллегами этих русофилов, людей, которые любят Россию, любят русских, любят русскую культуру. А мне просто мешают работать, мешают мне пропагандировать Россию и воспитывать людей, которые любят Россию, русских и русский язык. 

— А вам приходится как-то отвечать?

— Я на фронте, я на передовой, понимаете? Вот выходит американская газета, а там пишут, что Россия запретила американское усыновление. В Америке очень популярно усыновлять больных детей, каких-то несчастных, и они все знают: вот сосед усыновил русского ребенка, я знаю кого-то, кто усыновил русского ребенка. Более того, у нас учились русские дети, усыновленные американцами. То есть все знают, что эти дети прекрасно выросли, выздоровели, многих вылечили, насколько это возможно, в зависимости от диагноза, и что они сейчас живут нормальной жизнью, никто их не обижает, никто их не убивает. И вдруг такой закон выходит — в ответ на то, что каких-то чиновников чего-то лишили, внесли в какой-то список.

А они спрашивают. Я уж не говорю про Крым. То есть я человек, который первым отвечает на их вопросы, и я должна им объяснить, почему 86% русских поддерживают то-то, то-то, то-то и то-то.

— И как вы это объясняете?

Ну как объясняю — как могу объясняю. Пропагандой. Говорю: вот так вот — люди смотрят телевизор. Ну, а что я могу сказать? Подождите, пройдет это все, у нас в России надо жить долго. Не знаю, мне это ужасно обидно, потому что я вижу, что у нас был такой период, когда было очень легко любить Россию.

— Когда?

— Даже в начале 2000-х. И даже в 1990-е. Ну да, там были бандиты, новые русские, были какие-то разборки, но была надежда, что это все утрясется, очень многие надеялись, что Россия откроется для всего мира. Это же огромный рынок и огромные возможности. Я помню, когда я еще преподавала в Огайо, когда я училась в аспирантуре, у меня был мальчик-фермер. У него появилась какая-то возможность сотрудничества с фермами  в Сибири. Он из Небраски, у них одинаковые климатические условия, они проводили селекцию, обменивались спермой каких-то быков. И он учил русский язык, потому что у него появилась такая фантастическая возможность. Но вообще, по большому счету, американцев ничего не волнует, и должна вам сказать, что Россия их тоже не волнует. Они живут на большом острове. В данный конкретный момент их волнуют только выборы президента, и вообще где Россия, не все знают.

Екатерина Кронгауз

Рига